Самое страшное предательство случается внутри тебя.
Авитааль Сато Такаши, вооружившись успокоительным для слонов.
Остаток этого сюрреалистичного, пробившего все мыслимые пределы абсурда дня прошел как в густом, вязком тумане, пахнущем жженым сахаром и мужским унижением.
Годжо Сатору, чье эго было распято, четвертовано и захоронено под руинами детской логики, действительно испек блинчики. Он делал это с таким яростным, агрессивным остервенением, словно каждый блинчик был его личным, кровным врагом. Черный шелк его юбки зловеще шуршал по кухне, а белые чулки мелькали среди кастрюль, пока Утахимэ и Сёко, давясь слезами восторга, безжалостно документировали этот процесс на все имеющиеся устройства для потомков.
Когда наступила ночь, Авитааль рухнула на свой футон с единственным желанием: чтобы её измученный, отбитый о дубовую столешницу мозг просто отключился и стер последние двенадцать часов из памяти.
Но подсознание — это мстительная, злопамятная сука с крайне извращенным чувством юмора.
Сон начался безобидно.
Сначала это была просто вязкая, успокаивающая темнота, в которой растворялись обрывки дневных мыслей, формулы Обратной Проклятой Техники и инвентарные номера ржавых катан. Но затем эта темнота начала обретать пугающе реалистичные очертания.
Пространство вокруг сгустилось, запахло дорогим парфюмом, кофе и чем-то неуловимо-сладким.
Воздух завибрировал от знакомого, раздражающего, но сейчас почему-то опасно-магнетического присутствия.
Авитааль обнаружила себя сидящей в том самом кресле в своей комнате. А перед ней, нарушая все мыслимые законы личного пространства и здравого смысла, стоял Годжо Сатору.
Всё в том же черном шелковом платье горничной.
Только вот метелки из страусиных перьев у него больше не было, а чепец куда-то бесследно исчез, позволив белоснежным прядям в художественном беспорядке падать на лоб. Очков тоже не наблюдалось. Его пронзительные, бесконечные сапфировые глаза, которые днем вызывали лишь желание выколоть их чайной ложечкой, сейчас смотрели на нее сверху вниз с таким густым, темным и откровенно порочным прищуром, что температура в комнате мгновенно подскочила градусов на двадцать.
Сатору медленно, с грацией сытого, уверенного в себе хищника, шагнул к ней. Шелковая юбка зашуршала, гипнотически покачиваясь на узких бедрах. Он наклонился, опираясь длинными, сильными руками о подлокотники её кресла, запирая Авитааль в ловушку из своего тела.
А дальше произошло то, от чего сознание спящего дракона получило критический урон.
Её собственная рука — рука «Сато Такаши», бледная, с длинными пальцами — вдруг, абсолютно игнорируя команды головного мозга, поднялась и легла прямо на его колено.
Ткань ослепительно-белого чулка оказалась обжигающе горячей и шелковистой под подушечками пальцев. Рука Авитааль, движимая какой-то неведомой, предательской силой, медленно скользнула выше. Она ощутила плотную, каменную, натянутую как стальной трос мышцу бедра Сильнейшего. Пальцы мазнули по той самой злополучной кружевной резинке, грубовато сминая тонкий узор, и скользнули еще выше, туда, где кончался чулок и начиналась обнаженная, горячая кожа под подолом черного шелка.
Годжо издал тихий, бархатный, вибрирующий где-то в груди выдох, подаваясь навстречу этому прикосновению. Его губы, изогнутые в порочной, знающей ухмылке, оказались в миллиметре от её лица.
В её внутреннем мире, в самых темных, надежно запечатанных чертогах разума, где годами царила суровая драконья аскеза, раздался оглушительный взрыв.
Свинцовый гроб, в котором покоилось её наглухо отбитое цинизмом, кровью и прагматизмом либидо, вдруг затрясся мелкой дрожью. Тяжелая крышка с мерзким, пронзительным скрежетом отлетела в сторону, выбитая мощным, воодушевленным пинком изнутри.
Либидо, восстав из мертвых, нацепив кислотно-неоновые солнцезащитные очки для вечеринок и истерично тыча пальцем в сторону образа Сатору, воскрикнуло: «ДА ТЫ ПОСМОТРИ НА НЕГО! ЭТО ЖЕ ПРОСТО ПРАЗДНИК КАКОЙ-ТО! КАКИЕ НОГИ! КАКОЙ ВЗГЛЯД! КАКОЙ...»
Внутренний дракон, мгновенно покрывшись липким холодным потом, в священном ужасе хватаясь за гигантскую кувалду и связку метровых осиновых кольев: «ТО, ЧТО МЕРТВО, ЖИТЬ НЕ ДОЛЖНО! А НУ ПОЛЕЗАЙ ОБРАТНО В СКЛЕП, ИЗВРАЩЕННАЯ ТЫ ТВАРЬ! ЭТО ЖЕ ГОДЖО! ОН ИДИОТ!»
Либидо мертво вцепившись когтистыми лапками за край гроба и упрямо, с пугающей физической силой подтягиваясь наружу, пуская голодные слюни: «НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ В ВЫСОКОЙ ЭСТЕТИКЕ И АНАТОМИИ! ТЫ ТРОГАЛА ЕГО БЕДРО! МЫ ДОЛЖНЫ ПОСМОТРЕТЬ ВЫШЕ! ЭТО ВОПРОС ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ! ТЫ ТОЛЬКО ГЛЯНЬ НА ЭТИ КРУЖЕВА!»
Внутренний дракон в истерике замахиваясь кувалдой и промахиваясь мимо гвоздя, с размаху попадая себе по пальцу, отчего мысленно взвывает на драконьем матерном: «Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ГЛАЗА ВЫКОЛЮ ЭТИМ КРУЖЕВОМ! НАЗАД В ТЕМНОТУ, ОЗАБОЧЕННАЯ ТЫ ОШИБКА ПРИРОДЫ! ОН ЖЕ ВЕДЕТ СЕБЯ КАК СОБАКА СУТУЛАЯ, ТОЛЬКО В ОБОРОЧКАХ! У НЕГО ИНТЕЛЛЕКТ ПЯТИЛЕТНЕГО И ЭГО РАЗМЕРОМ С ЮПИТЕР!»
Либидо,
победоносно перекидывая ногу через край саркофага, потрясая помпонами чирлидерши: «ЗАТО КАКАЯ ГРАЦИЯ! ДАВАЙ ПОТЯНЕМ ЗА РЕЗИНОЧКУ! НУ ЖЕ, ВСЕГО ОДИН РАЗОК!»
—
ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! — мысленно рявкнула сама Авитааль, пытаясь перекричать этот сумасшедший дом, пока её рука во сне, игнорируя все моральные принципы, продолжала откровенно, по-хозяйски оглаживать внутреннюю сторону бедра Сатору Годжо.
Авитааль распахнула глаза с таким резким, судорожным вдохом, словно вынырнула со дна моря.
Она рывком села на футоне.
Грудь ходила ходуном, сердце билось о ребра с интенсивностью отбойного молотка, а по спине, между лопатками, катился ледяной, липкий пот. Она судорожно вцепилась пальцами в одеяло, сжимая его до побелевших костяшек.
В комнате было темно, тихо и пахло только старым деревом и пылью. Никакого парфюма. Никакого шелка.
— Это, мать его, что сейчас было? — сипло, в панике прохрипела Авитааль в пустоту комнаты. Голос сорвался, выдав её ужас.
Её трясло. Это был не просто легкий мандраж после кошмара. Её колотило так, словно она только что пережила прямое попадание молнии.
Драконья сущность, сохранявшая, как правило, непоколебимое достоинство, прямо сейчас забилась в угол подсознания, отчаянно и панически пытаясь забить ржавые гвозди в крышку гроба либидо, которое стало ну слишком уж любопытным и отказывалось умирать обратно.
Оттуда, из глубин психики, всё еще доносился глухой, ритмичный стук кувалды вперемешку с требованиями «вернуть картинку с чулками на главный экран».
«Умри! Умри, проклятая физиология! Мы на войне, а не в борделе!» — ментально вопил дракон, с размаху лупя кувалдой по вылезающим пальцам.
«Тебя не существует! Иди спи еще на триста лет!»
«Но кружева-а-а-а!..» — жалобно и настойчиво выло из-под крышки Либидо, прежде чем дракон заколотил последний гвоздь и для верности залил всё это сверху ментальным бетоном, после чего повязал желтую кислотную ленту с лаконичным
«НЕ ПОДХОДИТЬ, ОНО ТЕБЯ СОЖРЕТ!».
Авитааль закрыла лицо дрожащими руками, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.
Господибоже.
Если её мозг начал выдавать ей эротические фантазии с Сатору Годжо в главной роли, значит, Хранилище действительно начало необратимо плавить её мозг.
Это была катастрофа.
Это был конец её непогрешимой объективности.
— Дракон... — надрывно, с невыразимым, экзистенциальным ужасом зашептала она. — Элита... Вершина пищевой цепи... И мне только что приснился эротический сон с участием шестнадцатилетнего дегенерата в костюме французской горничной.
Это было не просто дно. Это было дно, под которым постучали, предложили французские макаруны и игриво поправили кружевной чепец.
Сбоку, с кровати, послышался шорох.
— Папа Такаши? — раздался в темноте хриплый, заспанный детский голосок.
Юки, растрепанная и замотанная в одеяло, приподнялась на локте, протирая кулачком глаз. В другой руке она по привычке сжимала ухо Ёсика. В слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь шторы, её огромные янтарные глаза смотрели на Авитааль с настороженным любопытством.
— Ты чего кричишь? Тебе приснился кошмар? — девочка нахмурилась, пытаясь разглядеть лицо своего «отца» в полумраке. И тут её осенило. Она понимающе, с глубоким детским сочувствием кивнула. — Тебе приснилось, как ты бьешь того белого монстра?
Авитааль убрала руки от лица. Она посмотрела на ребенка пустым, абсолютно стеклянным взглядом человека, который только что заглянул в бездну собственного подсознания и обнаружил там чулки с оборками.
Она сглотнула вязкую слюну. Вспомнила горячую кожу под черным шелком, тяжелый выдох Годжо и свой собственный ментальный срыв.
Авитааль медленно, сдавленно, словно у неё в горле застрял кирпич, простонала, пряча лицо обратно в ладони.
— Да, мелкая... — глухо, безнадежно выдавила она сквозь пальцы, пока внутренний дракон утрамбовывал свежий бетон на крышке гроба. — Бью. Очень... очень усердно.
Она тяжело повалилась обратно на футон, уставившись в потолок.
Авитааль искренне, до скрипа зубов начала размышлять о том, что проще: прямо сейчас выброситься в окно, сымитировать собственную смерть, или пойти в комнату Годжо и задушить его подушкой просто в целях самообороны своей психики.
«Если этот белобрысый ублюдок хотя бы на микросекунду своими Шестью Глазами считает, как у меня скачет пульс при виде его ног, — прорычала мысленно Авитааль, — я лично, без наркоза, вырву себе мозг через ухо. Яга был прав. Этот Техникум опасен для здоровья. Мне срочно нужна Связывающая Клятва на безбрачие, амнезию и слепоту. И желательно святая вода. Много святой воды.»
Авитааль перевела взгляд на закрытую дверь своей комнаты, и твердо решила, что до конца тех самых "дней рабства" она будет пить свой утренний кофе исключительно с закрытыми глазами.
И, возможно, держа в свободной руке заряженный дробовик.
Чисто для надежности.
