Между Формой и Пустотой

Что есть счастливая жизнь? Безопасность и постоянное спокойствие. Сенека, “Нравственные письма к Луцилию”, 92.3

Зима обрушилась на Токио не с мягким кружением кинематографичных снежинок, а с промозглым, пронизывающим насквозь ледяным ветром, который бесцеремонно забирался под плотную ткань форменной куртки и норовил выморозить из костей остатки тепла. Для существа хладнокровного, привыкшего поддерживать температуру тела собственным внутренним огнём, этот сезон превращался в испытание нервной системы на прочность. И именно поэтому прозекторская Сёко Иэйри окончательно утвердилась в статусе личного, неприкосновенного оазиса Авитааль. Здесь всегда царил ровный, стерильный температурный режим. Здесь пахло формалином, крепким черным кофе и ментоловыми сигаретами, дым от которых Сёко меланхолично выдыхала в приоткрытую форточку. Но главное преимущество этого места заключалось в его абсолютной, звенящей тишине. Обычные маги избегали морга на подсознательном уровне, стараясь не пересекать его порог без острой, подписанной начальством необходимости. Оплошность со своей неосведомленностью о местных социальных ритуалах Авитааль осознала именно здесь, сидя на высоком металлическом табурете и гипнотизируя банку с растворимым кофе. Это случилось в середине ноября, когда Сугуру вскользь, между жалобами на очередное проклятие и работу, что создавало оно же, упомянул прошедший праздник. Авитааль, чей мозг в тот момент был занят выстраиванием многоуровневых формул Обратной Техники, замерла. В её драконьем восприятии времени концепция ежегодного празднования дня, когда ты с криком вывалился в этот мир, всегда казалась слегка абсурдной. Когда тебе переваливает за четвертую сотню лет, считать годы становится дурным тоном. Не сдох вчера и на том спасибо. Но для людей это имело значение. Она тогда медленно повернула голову к Сёко, которая методично заполняла журнал вскрытий. — Иэйри, — произнесла Авитааль предельно ровным голосом, в котором, тем не менее, сквозила легкая нотка неловкости. — Моя тайваньская амнезия, помноженная на природное невежество, сыграла со мной злую шутку. Седьмое ноября. Я... пропустил. Сёко замерла с ручкой над бумагой. Она медленно подняла взгляд, смерила мрачного, закутанного в шарф третьекурсника своими темными кругами под глазами и вдруг тихо, искренне хмыкнула. — Расслабься, Сато, — Сёко откинулась на спинку стула и потянулась за сигаретой. — Если бы мне нужны были конфетти, дурацкие колпаки и хоровод идиотов, поющих «Хэппи Бёздэй», я бы пошла учиться на аниматора, а не патологоанатома в школу смертников. Сёко щелкнула зажигалкой. Пламя на секунду осветило её уставшее, но спокойное лицо. Она помнила лето. Они обе помнили этот липкий, тошнотворный ужас августа, кровь Аманай Рико на кафеле и тот момент, когда Авитааль молча, с тяжестью могильной плиты положила руку ей на макушку, не давая распасться на куски. Травма, пережитая вместе, стирала необходимость в дежурных открытках. — К тому же, — Сёко выпустила тонкую струйку дыма и криво, благодарно усмехнулась, — ты делаешь для меня кое-что гораздо более ценное, чем покупка торта. Ты приходишь сюда. И ты держишь нашу белобрысую катастрофу в тонусе, — констатировала Сёко, стряхивая пепел в металлическую кювету. — Твоя готовность бить Сатору по лицу из-за любой тупости — это лучший подарок, Сато. Он бесценен. Не вздумай чувствовать вину. Этот разговор успокоил драконью совесть, поставив галочку в графе «человеческие отношения урегулированы». Авитааль расслабилась, решив, что проблема дней рождений в этом сумасшедшем доме официально закрыта. Она ошибалась. Глубоко, фатально и катастрофически. Правда обрушилась на неё на шестой день декабря, на кухне общежития, в шесть часов утра. Авитааль, завернутая в свой двухметровый плед, сонно брела к кофеварке, мечтая лишь о том, чтобы влить в себя двойную дозу кофеина и вернуться к переписыванию инвентарных номеров в тишину подвала. Как раз таки ей остался последний сектор, с которым она планировала разобраться за пару-тройку недель, или максимум за месяц, если не сможет растянуть удовольствие. Она подошла к холодильнику, чтобы достать молоко, и замерла, словно налетев на невидимую стену. На дверце холодильника висел перекидной календарь. Обычно он служил унылой цели — отмечать графики дежурств по кухне и дни вывоза мусора. Но страница «Декабрь» была подвергнута акту вопиющего, агрессивного вандализма. Клетка с седьмым числом была обведена ядовито-розовым, кислотным маркером не менее пятнадцати раз. Внутри клетки красовалась криво нарисованная, но щедро усыпанная настоящими, приклеенными на клей ПВА золотыми блестками корона. А поперек всей недели, закрывая расписание дежурств Нанами, размашистым, наглым почерком было выведено: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК! ДЕНЬ ЯВЛЕНИЯ БОЖЕСТВА НАРОДУ! СВЯЩЕННЫЙ ВЫХОДНОЙ СИЛЬНЕЙШЕГО!» Авитааль стояла перед холодильником, чувствуя, как у неё начинает мелко дергаться левый глаз. Блестки отражали свет кухонной лампы, насмешливо мерцая и складываясь в пугающий пазл грядущей катастрофы. Дверь кухни тихо скрипнула. На пороге появился Сугуру Гето. Второкурсник был облачен в безразмерные спортивные штаны и серую худи, его волосы были собраны в небрежный пучок. Он выглядел человеком, который познал всю скорбь этого мира и теперь просто хочет свой утренний зеленый чай. Сугуру проследил за остекленевшим взглядом Авитааль, упершимся в изуродованный календарь, и тяжело, с надрывом мученика, вздохнул. — Сугуру, — голос Авитааль прозвучал хрипло и монотонно, словно она пыталась заговорить с духом через доску Уиджи. — Скажи мне, пожалуйста, что это Юки добралась до канцелярских принадлежностей Кенто и решила попрактиковаться в абстрактном искусстве. Солги мне. Скажи, что этот блестящий кошмар — дело рук пятилетки. Гето подошел к столешнице, методично включая электрический чайник. — Я бы очень хотел соврать тебе, Сато-сан, — мрачно, с ноткой искреннего сочувствия отозвался он. — Но Юки спит. А Сатору вчера вечером потратил два часа и целый тюбик канцелярского клея, чтобы уведомить нас всех о надвигающемся празднике. Чайник начал тихо шуметь, нагревая воду. — Седьмое декабря, — обреченно констатировал Сугуру, опираясь бедром о кухонную тумбу и скрещивая руки на груди. — День, когда Сатору исполняется семнадцать. И, судя по его настрою, он планирует праздновать этот факт с размахом, достойным коронации императора. Он уже намекал Яге, что в этот день ожидает красную ковровую дорожку от своей комнаты до столовой. Внутри Авитааль с громким, фатальным скрежетом рухнули остатки надежды на спокойную зиму. Пропустить день рождения Сёко было социальной оплошностью, которую легко искупить пониманием и тишиной. Сёко была интровертом. Сёко ценила личные границы. Но Годжо Сатору? Сильнейший маг современности, Просветленный, обладатель Шести Глаз и эго, чья масса превышала массу сверхмассивной черной дыры в центре Млечного Пути? Пропустить его день рождения означало подписать себе приговор к психологическим пыткам, изощренность которых не снилась даже инквизиции. Если она проигнорирует этот «национальный праздник», Сатору не просто обидится. Он сделает это делом своей жизни. Он будет ныть под её дверью. Он будет притворяться умирающим лебедем. Он будет воровать её еду. Он будет телепортироваться прямо на инвентарные журналы в Хранилище с трагическими монологами о «черствых, бессердечных тайваньских дедах, которые не ценят божественную дружбу». Он будет материализоваться у неё за спиной в столовой, громко и трагично вздыхая над своей тарелкой. Он будет писать её имя на запотевших зеркалах в душевой. Он притащит в общежитие оркестр из игрушечных обезьян с кимвалами, которые будут маршировать под её дверью ровно в три часа ночи. И, что самое страшное, он начнет активно, с маниакальным энтузиазмом вовлекать в свои показательные страдания Юки, окончательно превращая ребенка в оружие массового психологического поражения. Авитааль физически ощутила, как по её позвоночнику, пробиваясь сквозь плотную ткань водолазки и теплый шерстяной плед, прокатилась ледяная, колючая дрожь. Она закрыла глаза, мысленно представляя себе масштабы этой надвигающейся катастрофы. Сатору Годжо, уязвленный невниманием. — Сугуру, — медленно, не открывая глаз, произнесла Авитааль под мерное, нарастающее гудение закипающего чайника. — Скажи мне, как человек, который делит с этим идиотом не только учебный курс, но и статус лучшего друга. Что дарят существу, у которого на банковском счету нулей больше, чем звезд в наблюдаемой Вселенной? Существу, которое может силой мысли стереть с лица земли префектуру, и которое в качестве хобби носит женские платья с кружевами? Гето налил кипяток в свою кружку, наблюдая, как листья зеленого чая медленно разворачиваются в горячей воде. Лицо мага первого ранга оставалось бесстрастным, но в уголках его губ затаилась та самая горькая, выстраданная мудрость человека, прошедшего через ад и вернувшегося оттуда с сувенирами. — Я купил ему солнцезащитные очки, — ровно ответил Сугуру, делая осторожный глоток. — Эксклюзивная модель. Выпущенная в количестве трех штук на всю Японию. Стоят как крыло от пассажирского лайнера. Авитааль наконец открыла глаза и смерила второкурсника тяжелым, осуждающим взглядом. — Ты пошел по пути наименьшего сопротивления. Ты решил откупиться деньгами. — Я решил купить себе год относительной тишины и гарантию того, что он перестанет пытаться стянуть с твоего лица те старые, которые ты у него забрал, — философски парировал Гето, опираясь о столешницу. — Поверь, Сато-сан, с Сатору материальные ценности работают только в том случае, если они тешат его раздутое эго. Но в твоем случае... Сугуру сделал эффектную паузу, обведя взглядом фигуру Авитааль, закутанную в плед. — В твоем случае дорогие побрякушки не сработают. От тебя он ждет перформанса. Ты же у нас штатный генератор сарказма и разрушитель его иллюзий. Если ты просто сунешь ему в руки коробку с дорогим парфюмом или часы, он разочаруется. А разочарованный Сатору — это Сатору, ищущий развлечений. Ты станешь этим развлечением. Драконья суть внутри Авитааль издала звук, похожий на скрежет ржавых дверных петель, и свернулась в тугой, напряженный комок из змеиных колец. Гето был прав, и от этой правоты во рту появился отчетливый вкус пепла. Она не могла просто откупиться. Купить сладости? Он съест их за секунду и потребует зрелищ. Купить проклятый инструмент? Он сломает его ради эксперимента. Подарить книгу? Он не умеет читать ничего длиннее меню в кондитерской, не теряя при этом концентрации. — Значит, мне нужно подарить ему что-то настолько оскорбительно-практичное и одновременно невыносимо-уникальное, чтобы его гениальный мозг завис, — задумчиво протянула Авитааль, машинально доставая с полки свою любимую, немного надколотую кружку. В этот момент дверь кухни тихо скрипнула, открываясь шире. На пороге, шаркая босыми ногами по холодному линолеуму и путаясь в подоле слишком длинной футболки, появилась Юки. В одной руке девочка волокла за крыло своего бессменного Ёсика, а другой сонно терла глаза. Растрепанные каштановые вихры торчали во все стороны, придавая ей сходство с маленьким, очень злым домовым. — Папа Такаши, — хрипло, со сна пробормотала она, безошибочно направляясь к Авитааль и утыкаясь лбом ей куда-то в район бедра. — Запаска храпит как трактор. Я проснулась. А почему вы с грустным дядей стоите в темноте и смотрите на холодильник? Там кто-то умер? Авитааль тяжело вздохнула, опуская руку на растрепанную макушку ребенка. — Хуже, мелкая. Там родился Сатору Годжо. Юки приоткрыла один янтарный глаз, проследила за взглядом Авитааль и уставилась на кислотно-розовую, сверкающую блестками корону, нарисованную на календаре. Пятилетний мозг, уже изрядно пропитанный цинизмом местного контингента, мгновенно понял, что и с чем тут едят. — Белый монстр хочет подарки? — деловито осведомилась девочка, окончательно просыпаясь. Сонливость слетела с неё, уступая место предпринимательскому блеску в глазах. — Белый монстр хочет крови, поклонения и тотального доминирования, но подарки — это базовый минимум, чтобы он не разнес общежитие в щепки, — констатировал Гето, пряча улыбку за кружкой с чаем. Юки задумчиво пожевала нижнюю губу, глядя на блестки. Затем она перевела взгляд на свою плюшевую летучую мышь, которую держала за крыло. — А давайте подарим ему дохлую крысу? — совершенно серьезно, с интонацией опытного тактика предложила она. — Запаска вчера поймал одну на заднем дворе. Большая такая, жирная. Я могу положить её в красивую коробочку. Мы скажем, что это проклятие особого крысиного ранга, и пусть он с ней дерется! Сугуру поперхнулся воздухом, судорожно откашливаясь в кулак. Авитааль же даже не изменилась в лице. Она медленно, с искренним уважением посмотрела на свою фальшивую тайваньскую дочь. Драконья гордость за это маленькое, кровожадное создание взлетела до небывалых высот. — Идея с крысой обладает неоспоримым шармом и глубоким психологическим подтекстом, Юки, — профессорским тоном отметила Авитааль, наливая в кружку кипяток. — Однако, боюсь, Бесконечность Сатору отфильтрует биологическую угрозу еще на подлете, и крыса просто отскочит ему в лицо, что, несомненно, будет забавно, но приведет к разрушению всего Техникума. Нам нужно действовать тоньше. Изощреннее. — Можем подарить ему Дядю-Калькулятора, — не сдаваясь, выдвинула новую гениальную идею девочка. — Завяжем на Нами бантик! Белый монстр любит, когда все бесятся, а Нами бесится смешнее всех. У него вена на лбу прыгает! — За торговлю людьми, особенно первокурсниками, нас с Сугуру отдадут под трибунал Совета Старейшин быстрее, чем мы успеем завязать этот самый бантик, — Авитааль добавила в кофе ложку сахара и начала размешивать его с таким методичным, зловещим стуком ложечки о фарфор, что звук напоминал обратный отсчет часового механизма. Мозг Авитааль, способный просчитывать проклятые техники, ауры местного контингента (не сходя при этом с ума) и симулировать слабоумие перед лицом Яги, переключился в режим форсирования. «Сатору обладает абсолютным зрением. Он видит потоки энергии. Он видит структуру вещей на атомарном уровне. Значит, визуально его удивить невозможно. Он богат, как Крез. Значит, материальная ценность подарка равна нулю.» — Что остается? — Авитааль вытащила ложечку из кружки и положила её на блюдце с тихим, отчетливым звоном. — Остается подарить ему то, чего он не может купить. Сугуру вопросительно изогнул бровь, отпивая чай. — И что же в этом мире Сатору Годжо не может купить? Скромность? Инстинкт самосохранения? Здравый смысл? — Темнота, Сугуру, — тихо, почти торжественно произнесла Авитааль. — Обычная, человеческая темнота. Второкурсник непонимающе нахмурился, а вот драконья память внутри Авитааль услужливо подкинула ей воспоминания, от которых фантомно заныл правый глаз. Она прекрасно, до мельчайших, тошнотворных подробностей знала, каково это — видеть то, что не предназначено для обычного разума. Её собственный правый глаз работал по схожему, извращенному принципу. Он не видел цветов или форм в привычном понимании: он транслировал мир как абсолютно черное, радикальное полотно, на котором пульсировали, вспыхивали и переплетались энергетические сигнатуры живых и неживых объектов. Никакая маскировка, невидимость или иллюзия не могли обмануть её, как и не могли обмануть ложные атаки, ведь она увидит их раньше, чем они будут совершены. Но плата за это всеведение была чудовищной. Когда два зрения — обычное "человеческое" и энергетическое — накладывались друг на друга, мозг буквально начинал закипать в черепной коробке. В первые годы после получения этого "дара" Авитааль искренне хотела выколоть себе глаз ржавым гвоздем, лишь бы остановить эту бесконечную, сводящую с ума светомузыку. Ей потребовались много времени, чтобы научиться жить с этим и даже так, она не брезговала использовать глухие маски на пол лица или же, как сейчас, "кротовские" очки Сатору, которые делали её относительно слепой к окружающему миру, но не его фонящим аурам. А Сатору? Шесть Глаз — это не техника, которую можно просто выключить тумблером. Это врожденная, пассивная и абсолютно безжалостная вещь. Его зрение сейчас превосходит любую инфракрасную камеру высокого разрешения. Он читает структуру техник, различает мельчайшие колебания массы в радиусе нескольких километров. Даже с закрытыми глазами он «видит» мир через излучение энергии. Да, после того как Тоджи пробил ему череп, Сатору научился держать Обратную Проклятую Технику включенной в фоновом режиме. Его мозг теперь постоянно регенерирует, сжигая усталость. Физически он больше не перегорает. Его нейроны восстанавливаются быстрее, чем разрушаются. Но психологию-то никто не отменял. Даже если твои нейроны регенерируют быстрее, чем перегорают, твое сознание все равно вынуждено двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю переваривать этот кошмар. Ты живешь в эпицентре бесконечного неонового лазерного шоу, где каждый атом кричит тебе о своем существовании, а каждая проплывающая мимо инфузория туфелька фонит проклятой энергией. Это сводит с ума. Медленно, незаметно, стирая границы между сном и реальностью. Обычные солнцезащитные очки Сатору — пусть даже самые эксклюзивные, собранные девственницами на склоне Фудзиямы — это просто дешевый пластиковый костыль. Они затемняют физический свет, но они ни черта не блокируют саму информацию. Ему нужен был фильтр. Не стекляшки. Ему нужна была глухая стена. Ткань, пропитанная таким плотным, специфически настроенным барьером, который будет искусственно урезать радиус и глубину действия Шести Глаз, заставляя их работать в базовом эконом-режиме, отсекая излишний шум. Повязка. Плотная, черная повязка на глаза, которая подарит его перегруженному мозгу иллюзию обычной слепоты. Дракон внутри Авитааль жалобно, надрывно заскулил и попытался зарыться поглубже под свежезалитый ментальный бетон. Осознание того, что именно ей придется сделать, чтобы реализовать этот план, вызвало острый приступ тошноты. Создать такой артефакт означало добровольно, своими руками, ковыряться в проклятой энергии. Вплетать её в материальные нити. Ей придется буквально заниматься шитьем! Да и ладно шитьё, она обучена этому бесполезному навыку, будь он не ладен! Для кого она будет шить!? Она будет сидеть с иголочкой и ниточкой, вышивая барьерные руны крестиком, чтобы белобрысому идиоту с комплексом бога спалось комфортнее. «Я пожалею об этом. Я буду жалеть об этом до конца своих дней», — с необычной ясностью поняла Авитааль. Боги, как же она об этом пожалеет. Она будет плеваться ядом и проклинать тот день, когда её эмпатия (надежно запертая, казалось бы, в бетонном саркофаге вместе с либидо) решила подать голос. — Сугуру, — Авитааль оторвала взгляд от своей кружки и посмотрела на второкурсника с таким выражением стоического мученичества, что Жанна д'Арк нервно прикурила бы в сторонке. — Я сошью ему кляп для глаз. Гето, который как раз поднес кружку к губам, поперхнулся зеленым чаем. Он судорожно закашлялся, пролив пару горячих капель на свои спортивные штаны, и вытаращился на Авитааль покрасневшими от нехватки кислорода глазами. — Кляп... для глаз? — сипло переспросил Сугуру, пытаясь сопоставить эту фразу с реальностью. — Сато-сан, ты хочешь подарить ему на семнадцатилетие... БДСМ-атрибутику? Боюсь, Утахимэ не переживет этого продолжения костюма горничной. У неё остановится сердце от восторга. — Твоя фантазия, Сугуру, пугает меня всё больше с каждым днем, — холодно парировала Авитааль, даже не моргнув. — Я говорю о барьерной повязке. Плотной ткани, в которую я, презрев все свои принципы и инстинкт самосохранения, вошью многослойный подавляющий фильтр. Это искусственно заглушит его Шесть Глаз. Он всё ещё будет видеть, но лишь то, что действительно будет важно, по собственному усмотрению! — Папа Такаши, а что такое БДСМ? — звонко поинтересовалась Юки, залезая на стул. — Это какое-то новое заклинание? Оно делает «бабах»? Гето поперхнулся воздухом во второй раз за утро, издав звук, подозрительно напоминающий предсмертный крик чайки. Его темные глаза в абсолютной панике заметались по кухне, словно он надеялся найти на дверце холодильника экстренную инструкцию по детской психологии и сексологии для чайников. Он отчаянно пытался подобрать слова, которые одновременно не травмировали бы детскую психику и не звучали бы как статья из Уголовного кодекса. Авитааль, напротив, даже бровью не повела. Драконья невозмутимость, закаленная столетиями наблюдения за человеческими пороками, сработала безупречно. Она медленно перевела взгляд с бледнеющего второкурсника на заинтригованную девочку. — БДСМ, Юки, — предельно ровным, академическим тоном университетского профессора произнесла Авитааль, — это аббревиатура. Она расшифровывается как «Безумно Долгие и Скучные Манипуляции». Сугуру издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик, и медленно осел на ближайший табурет, закрыв лицо руками. — Это очень древний, унылый и абсолютно лишенный взрывного потенциала ритуал, — продолжила Авитааль, помешивая кофе. — Взрослые дяди и тети прибегают к нему, когда у них не хватает словарного запаса, чтобы решить свои проблемы ртом, и они начинают связывать друг друга веревками от безысходности. Ничего не взрывается. Никто не делает сальто. Максимум — кто-то может нелепо упасть со стула. Янтарные глаза Юки, мгновение назад горевшие жаждой новых разрушительных знаний, тут же потухли. Девочка разочарованно надула губы и махнула плюшевым крылом Ёсика. — Скукота, — вынесла свой вердикт пятилетка. — Лучше бы это было заклинание, чтобы делать из белого монстра жабу. — Истину глаголешь, принцесса, — удовлетворенно кивнула Авитааль, делая глоток. Она посмотрела на всё еще прячущего пунцовое лицо в ладонях Гето. — Выдыхай, Сугуру. Детская психика спасена, твой моральный облик не пострадал. Гето убрал руки от лица. В его глазах читалась смесь глубочайшего благоговения и панического ужаса перед педагогическими талантами «Сато Такаши». — Сато-сан... — прохрипел он. — Ты... ты просто чудовище. Гениальное, но чудовище. Если бы Сатору услышал, как ты объясняешь ребенку такие вещи, он бы купил тебе медаль. — Если бы Сатору услышал, я бы заставил его самого демонстрировать Юки навыки связывания с помощью его же шнурков. На тебе, — нечитаемым тоном парировала Авитааль. — А теперь вернемся к нашей насущной, катастрофической проблеме. Повязка. Гето моргнул, пытаясь переключить мозг обратно на стратегическое планирование и между делом вернуть лицу нормальный цвет. — Ты серьезно собираешься шить? — с сомнением протянул он, критически оглядывая высокую, затянутую в черное фигуру напарника. Сугуру, привыкший к тому, что «Сато Такаши» решает проблемы преимущественно радикальным сарказмом или физическим насилием под видом неуклюжести, сейчас пытался осмыслить масштаб предложенного. — Сато, я видел, как ты зашиваешь трупы в морге. Создание артефакта... Это тонкое дело. Одно неверное сплетение, и повязка либо не сработает, либо выжжет ему сетчатку. — Сугуру, я барьерист, — напомнила Авитааль, отпив агрессивно кофе. — А что такое ткань, пропитанная изолирующим заклинанием, как не портативный, облегающий барьер? Физика процесса идентична. Разница лишь в масштабах и материале. Сугуру замер, переваривая услышанное. — Барьерная печать, вплетенная в ткань? Ты сможешь это сделать? — Смогу, — мрачно, с интонацией человека, подписывающего согласие на добровольные пытки, процедила Авитааль. — Мне просто понадобится самая плотная, светонепроницаемая черная ткань, которую можно найти в Токио. И моток шелковых нитей. Остальное — дело техники, ненависти и моего нежелания слушать нытье Сильнейшего в его День рождения. Гето смотрел на Авитааль так, словно она только что предложила собственноручно вышить крестиком мирный договор между всеми враждующими кланами Японии. — Сато-сан... — голос его дрогнул, пропитавшись внезапным, искренним уважением. — Ты... ты действительно собираешься сделать это для него? Это же ювелирная работа с проклятой энергией. И это... черт возьми, это забота. Настоящая. — Заткнись, Сугуру, пока я не передумал и не подарил ему коробку канцелярских кнопок с предложением пожевать их на завтрак, — пробормотала Авитааль, агрессивно размешивая остывший кофе. Её левый глаз задергался. Слово «забота» резануло по драконьей гордости хуже тупого ножа. Какая, к демонам, забота?! Это был акт эгоистичного выживания! Если мозг этого белобрысого идиота окончательно расплавится от переизбытка информации, он в приступе божественного психоза разнесет Токио в щепки. А Авитааль, на минуточку, здесь жила, спала и планировала дотянуть до момента, когда можно будет с чистой совестью свалить обратно в свою мерность! Это была инвестиция в сохранность городской инфраструктуры, а не жест доброй воли! Но признаваться в этом вслух было ниже её достоинства. К тому же, её бы всё равно не поняли. Гето, обладающий инстинктом самосохранения, отточенным за месяцы совместных миссий с этим «тайваньским упырем», мгновенно осознал, что нащупал ту самую красную кнопку, которую нажимать категорически не стоило. Одно неосторожное слово, и Годжо действительно получит на семнадцатилетие горсть канцелярских кнопок, а расхлебывать последствия этого божественного разочарования придется именно ему, Сугуру. Второкурсник примирительно поднял обе руки ладонями вперед, демонстрируя полную и безоговорочную капитуляцию. — Молчу, Сато-сан. Никакой заботы. Исключительно циничный расчет и защита Токио. Абсолютно эгоистичный поступок, достойный истинного злодея, — быстро, как скороговорку, протараторил Гето, старательно пряча улыбку. — И чтобы не подвергать твою... эгоистичную натуру лишнему стрессу, я сам куплю всё необходимое. Авитааль недоверчиво прищурилась, сделав еще один крошечный глоток. — Я всё равно собирался сегодня в город, — пояснил Сугуру, подходя к раковине и споласкивая свою кружку. — Нужно забрать торт, который я заказал для него. Если я вернусь без торта, он съест меня. А если торт окажется недостаточно сладким — он съест меня, предварительно посыпав сахарной пудрой. Так что я заодно зайду в специализированный магазин тканей. Что именно нужно? — Черный шелк максимальной плотности или премиальный хлопок, — не задумываясь, отчеканила Авитааль, потому что её внутренний чародей уже выстраивал трехмерную матрицу плетения, прикидывая плотность швов. — И крепкие шелковые нити. Никакой дешевой синтетики, Сугуру. Если этот кляп для глаз начнет натирать его божественную, нежную, как попка младенца, кожу, он будет ныть. А если он будет ныть у меня под дверью о том, что у него пошла сыпь от полиэстера, я сверну шею не ему, а тебе, как ответственному за закупки. — Понял. Премиум-класс. Никакой синтетики, — серьезно кивнул Гето, мысленно прощаясь с внушительной частью своей стипендии. Содержание двух катастроф (одного официального Сильнейшего, второго — неофициального тирана в шерстяном пледу) обходилось его бюджету слишком дорого. — Сделаю всё в лучшем виде. Сатору даже не поймет, что это самоделка. — Чеки сохрани, — бросила Авитааль в спину уже разворачивающемуся к выходу второкурснику. — И скажешь потом, во сколько точно обошлась эта авантюра. Я верну деньги до последней иены. Гето удивленно обернулся, приподняв бровь. В его глазах мелькнуло искреннее непонимание. — Сато-сан, не стоит. Моя стипендия вполне позволяет купить кусок ткани, это не такие уж колоссальные траты. — Сугуру, — Авитааль выразительно постучала ногтем по фарфоровой стенке своей кружки, и звук этот разнесся по кухне как удар судейского молотка. — Ты и так выступаешь в роли главного мученика: покупаешь ему те эксклюзивные очки, которые наверняка стоят как чья-то здоровая почка на черном рынке, и торт, который должен удовлетворить его извращенные сахарные стандарты. Если ты еще и материалы для моей повязки будешь из своего кармана оплачивать, тебе до конца месяца придется питаться корой с деревьев на полигоне. Я, конечно, ценю твой альтруизм, но голодный напарник в бою — это балласт, а я балласт не таскаю. Так что счет за ткань — строго на мне. Это не обсуждается. Сугуру лишь благодарно, чуть устало улыбнулся и кивнул, признавая полное поражение перед этой железной, непробиваемой финансовой логикой «Сато Такаши». И именно в этот момент в их суровые, взрослые экономические расчеты бесцеремонно вторгся элемент непредсказуемого, разрушительного детского креатива. — А можно я нарисую на повязке розового котика?! — тут же воодушевилась Юки, услышав о готовящемся подарке. Девочка с победным видом фокусника достала из бездонного кармана своих шорт заветный, невесть где добытый (и, скорее всего, честно украденный у Хайбары) кислотно-розовый маркер. Она с угрожающим щелчком сняла колпачок. — Чтобы белый монстр был красивым! А то он вечно ходит в черном, как грустная тучка! Я ему еще блесточек могу наклеить, у меня от короны остались! Драконий глаз нервно дернулся. Авитааль живо представила себе Сильнейшего мага современности, парящего над Токио и уничтожающего проклятия Особого ранга с кислотно-розовой кошачьей мордой и блестками на глазах. Её внутренний эстет, воспитанный в аскетичной строгости, мгновенно забился в предсмертных конвульсиях от такого вида. Сугуру же, наоборот, издал странный хрюкающий звук, явно пытаясь подавить в себе желание поддержать инициативу юного дизайнера. — Никаких котиков, принцесса вандализма, — Авитааль одним плавным, неуловимым движением перехватила руку девочки, мягко, но непреклонно изымая маркер из цепких детских пальцев и пряча его высоко на холодильник. — Только суровый, брутальный черный цвет. Мы делаем из него загадочного ниндзя, а не участника гей-парада. В кухне повисла та самая специфическая, звенящая тишина, которая обычно предшествует вопросам, ломающим психику взрослым неподготовленным людям. Юки, чья рука так и осталась вытянутой вверх в попытке дотянуться до конфискованного маркера, медленно опустила её. Её огромные янтарные глаза моргнули. Пятилетний мозг, работающий как губка для впитывания самой неудобной информации в мире, зацепился за незнакомый термин. — Папа Такаши, — громко, с кристально чистым детским любопытством спросила девочка, переминаясь с пятки на носок. — А что такое гей-парад? Сугуру Гето, чья нервная система еще не успела восстановиться после лекции о БДСМ, предпринял отчаянную, тактическую попытку слиться с кухонным гарнитуром. Маг первого ранга, способный в одиночку зачистить армию проклятий, медленно, шажком, не отрывая взгляда от Авитааль, начал пятиться в сторону коридора. — Я... я, пожалуй, пойду за шелком, — сдавленно, почти не разжимая губ, просипел Сугуру. — Прямо сейчас. Магазины открываются только через три часа, но я... я займу очередь. Да. Очередь за шелком — это очень важно. — Стоять, — не оборачиваясь, бросила Авитааль, и Сугуру послушно вмерз в линолеум. Авитааль закрыла глаза и издала тот самый тяжелый вздох, в котором сконцентрировалась боль всех поколений родителей, которым когда-либо приходилось объяснять детям, откуда берутся дети, почему небо голубое и почему дядя носит перья в непредназначенных для этого местах. Дракон внутри неё философски пожал плечами: раз уж назвалась отцом, неси этот крест с гордостью. Она присела на корточки, оказавшись на одном уровне с девочкой, и посмотрела ей прямо в глаза. — Гей-парад, Юки, — начала Авитааль спокойным тоном, — это такой очень шумный, очень яркий карнавал. Представь себе праздник, где люди, преимущественно смелые дяди, надевают на себя блестки, перья, кислотные цвета и розовых котиков, которых ты так любишь рисовать. Они выходят на улицу, чтобы громко заявить всему миру о своем праве любить тех, кого они хотят любить, даже если другим это кажется странным. Юки нахмурила лоб, напряженно переваривая информацию. Её маленькие пальчики теребили ухо плюшевого Ёсика. — Любить тех, кого хотят? — переспросила девочка. Вдруг её лицо озарилось пониманием. — Это как белый монстр любит сам себя?! В кухне снова воцарилась тишина. На этот раз — наполненная благоговейным трепетом перед сокрушительной детской логикой. Гето у двери издал звук, похожий на писк закипающего чайника, и судорожно зажал рот обеими руками, оседая по косяку вниз. Его плечи снова затряслись в беззвучной истерике. — Мелкая, — Авитааль с искренним, безграничным уважением посмотрела на свою фальшивую дочь. — Ты зришь в самый корень. Сатору Годжо — это ходячий, двухметровый памятник бескомпромиссной моногамии, где в отношениях состоят только он сам и его отражение в зеркале. Она поднялась на ноги, отряхивая колени. — И именно поэтому, Юки, мы не будем рисовать на его повязке розовых котиков. Если мы нацепим на него блестки, его эго решит, что он не просто Сильнейший маг, а еще и икона стиля. Он начнет требовать, чтобы перед ним расстилали ковровые дорожки, а Ягу заставит шить плюшевых фламинго. Мы не можем подвергать Техникум такому риску. Повязка будет суровой, черной и брутальной. Как моя жизнь с тех пор, как я здесь появился. Юки разочарованно вздохнула. — Ладно. Без котиков, — буркнула она, поправляя Ёсика. — Но я всё равно должна ему что-то подарить! У него же праздник! Ёсик, давай искать! Девочка решительно расстегнула молнию на пузе плюшевой летучей мыши и по самые плечи засунула обе руки в бездонную пространственную аномалию, деловито там копошась. — Юки, — напряглась Авитааль, памятуя о любви Пион к специфическим сувенирам. — Если ты достанешь оттуда человеческий череп, чью-то отрубленную ногу или проклятый палец тысячелетней выдержки, я лично заверну Сатору в подарочную бумагу и скормлю его Ёсику. Ищи что-то легальное. — Нашла! — радостно пискнула Юки, с трудом вытаскивая руки обратно. В её маленькой ладошке была зажата слегка помятая, но ярко переливающаяся голографическая наклейка в виде золотой пятиконечной звезды. Судя по её виду, она когда-то прилагалась к набору дешевых детских конфет. — Я наклею её ему прямо на лоб! — кровожадно пообещала пятилетка, потрясая звездой. — Как супергерою! Или как собаке, которая хорошо себя вела! Дядя-Калькулятор говорил, что за хорошую работу дают звездочки! Сугуру, всё еще сидевший на полу у двери, поднял большой палец вверх в знак абсолютного одобрения. — Идеально, — кивнула Авитааль, пряча ухмылку. — Звезда во лбу горит — это классика жанра. Сатору будет в восторге от того, что его наконец-то официально пометили как хорошего мальчика. Одобряю. Она повернулась к Гето, который с трудом поднимался на ноги, вытирая слезы с ресниц. — Всё, Сугуру. Хватит протирать линолеум казенными штанами. Марш за шелком. И чтобы ткань была такой плотности, чтобы через неё не пробился даже свет от ядерного взрыва. Мне предстоит ювелирная работа.

***

Сугуру вернулся в общежитие ровно через три с половиной часа. Выглядел он так, словно только что пережил не очередь в элитный токийский бутик тканей, а затяжной, изматывающий бой в грязи с проклятием жадности Особого ранга. В руках он благоговейно, почти с религиозным трепетом сжимал плотный бумажный пакет с логотипом магазина, название которого обычные студенты произносят только шепотом. — Вот, — выдохнул второкурсник, опуская пакет на стол Авитааль так осторожно, словно внутри лежал обогащенный плутоний. — Черный шелк. Плотность такая, что если в него завернуть фонарик, свет не пробьется. Шелковые нити повышенной прочности. И... Гето судорожно сглотнул, доставая из кармана чек. Его рука слегка дрожала. — Сато-сан. Я не хочу знать, зачем тебе это нужно, но этот кусок ткани стоит больше, чем моя жизнь, почка и все мои будущие перспективы вместе взятые. Продавец смотрел на меня так, будто я шью саван для императора. Авитааль невозмутимо забрала чек, мельком глянула на сумму (от которой у нормального человека остановилось бы сердце), фыркнула и сунула бумажку в карман, после чего достала из верхней полки собственный бумажник (исключительно ради того он там лежал, чтобы Юки не достала его и не использовала деньги в качестве папье-маше) и отсчитала нужную сумму, после чего торжественно отдала деньги Гето. — Не драматизируй, Сугуру. Искусство требует жертв. А спокойный сон без воплей Сильнейшего требует еще и капиталовложений. Свободен. Завтра утром жду тебя в качестве группы поддержки для вручения даров.

***

Убедившись, что Юки надежно вырубилась на футоне в обнимку с Ёсиком, а Запаска ушел в пищевую кому под кроватью, Авитааль приступила к подготовке ближе к вечеру.

Создание артефакта такого уровня — это не кружок кройки и шитья для домохозяек.

Проблем с мелкой моторикой у неё не было от слова «совсем». Проблема крылась совершенно в другом. В энергии. Вплетать барьерную формулу в физический объект означало пропускать проклятую энергию через собственные каналы, да еще и дозировать её микроскопическими, ювелирными порциями с каждым стежком. Одно неверное движение, один микро-срыв контроля — и черный шелк за полмиллиона йен вспыхнет синим пламенем, а Авитааль останется без бровей, с тяжелой контузией и, возможно, во временной коме. Она села за стол, разложила перед собой гладкий, струящийся как ночная река шелк, и начала его гипнотизировать взглядом, уложив подбородок на сцепленные в замок пальцы. — Ну, поехали, — прошептала она в тишину, глубоко выдохнув. Первым делом Авитааль стянула с носа круглые очки. Мир комнаты мгновенно взорвался красками. Правый глаз, её персональное проклятие и дар, тут же залил мозг потоком шума: фонящая аура спящей Юки, черная дыра Ёсика, сонный, пульсирующий ком тануки, ниже, под ней — ауры второкурсников и первокурсников, дальше — хмурая аура Яги и нескольких личностей из персонала Техникума. И сейчас ей нужна была именно эта режущая зрение детализация. Однако держать один глаз закрытым, банально зажмурившись, на протяжении всей ночи было бы самоубийством. Лицевые мышцы свело бы судорогой уже через час, а мигрень пробила бы череп насквозь. Авитааль порылась в тумбочке, достала неиспользованные бинты и, сложив их в несколько раз, туго перевязала себе нормальный, левый "человеческий" глаз. Она подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрел самый сюрреалистичный пират в истории Токио. Бледное лицо, белая повязка наискосок, взъерошенные пепельные волосы и один-единственный, правый глаз, в глубине которого прямо сейчас хищно, вертикально сужался изумрудный, светящийся во тьме драконий зрачок. — Я выгляжу так, словно собралась на абордаж фрегата, а не шить тряпочку для подростка с комплексом бога, — меланхолично констатировала Авитааль своему отражению. — Если Годжо когда-нибудь узнает, на какие жертвы я пошла ради его комфорта, он потребует, чтобы я стала его крестной феей. Она вернулась к столу. Вдела шелковую нить в ушко иглы с первой попытки. И процесс начался. Игла проткнула плотный шелк. В этот самый момент Авитааль мысленным усилием воли выдавила из своих энергетических каналов крошечную каплю проклятой энергии и протолкнула её прямо по металлу иглы в нить. В груди мгновенно, привычно полыхнуло горячей кислотой. Драконья физиология взвыла матерным ревом, протестуя против этого насилия. Стежок. Всплеск энергии. Вдох. Выдох. Для её правого глаза ткань перестала быть просто черным-серым шелком с энергетическим осадком. Она видела, как каждый стежок ложится в основу сложнейшей, многоуровневой сетки. Она закладывала в структуру нитей алгоритм, который будет поглощать и рассеивать шум, обрубая исключительность зрения Шести Глаз, но пропуская базовые и крупные формы с контурами, чтобы Сатору не врезался в стены (хотя последнее было бы забавным бонусом). По сути, она кардинально снижала нагрузку на его божественное зрение, чтобы подарить ему одно — покой, пусть и временный. Час. Два. Три. Запаска под кроватью проснулся по нужде, высунул нос, увидел в полумраке комнаты светящийся зеленым демонический глаз своей кормилицы, тихо икнул, решил, что лоток может подождать до утра, и уполз обратно в самую дальнюю мглу. — Сатору... — шипела сквозь зубы Авитааль на пятом часу работы. Игла мелькала в её пальцах с механической скоростью, но спина угрожала затечь до каменного состояния. Пот катился по бледному лицу, пропитывая повязку на левом глазу. — Я убью тебя этой повязкой. Я задушу тебя ею во сне. Я ненавижу твое рождение. Я ненавижу твою мать за то, что она тебя родила, и Тенгена за то, что он это допустил. Её внутренние каналы горели синим пламенем. — Если этот белый ублюдок скажет, что ему где-то жмет, я засуну этот шелк ему в глотку, — бормотала она, делая очередной узел. К шести утра за окном начало светать. Авитааль сделала последний, финальный, запирающий стежок. Она завязала крошечный узелок, пропустила через него последний импульс энергии, от которого в глазах потемнело, и с тихим, сухим щелчком перекусила нить зубами. Готово. Она откинулась на спинку стула, тяжело, со свистом втягивая в легкие воздух. Руки дрожали так, словно она всю ночь разгружала вагоны с цементом под предводительством Яги. Левый глаз под банданой слезился от напряжения. На столе перед ней лежала полоска черной ткани. Она не выглядела как магический артефакт. Никаких светящихся рун, никаких зловещих эманаций. Это была просто безупречно сшитая, плотная повязка на глаза, на ощупь напоминающая гладкую, прохладную воду. Но для её правого глаза эта полоска ткани была похожа на изящную вязь кружева, но только в форме энергии, что закольцовывала сама себя, что через пару секунд медленно погасла. Шедевр магического искусства, созданный на чистой ненависти, кофеине и угрозе нервного срыва. Авитааль стянула с головы бинты, с облегчением моргнула глазами и тут же водрузила на нос очки Годжо, возвращая себе спасительную полуслепоту. — Папа Такаши? — донесся с кровати сонный голос. Юки села на футоне, яростно чеша растрепанную макушку. Она посмотрела на сгорбленную фигуру Авитааль, на черную полоску ткани на столе, а затем её янтарные глаза хищно блеснули. Она мгновенно вспомнила вчерашний разговор. Девочка сунула руку в карман своих шорт, валяющихся рядом, и с триумфальным видом извлекла оттуда ту самую голографическую наклейку в виде золотой звезды. — Ты дошил! — Юки подскочила с кровати, шлепая босыми пятками по линолеуму, и подошла к столу. — Давай клеить! Белый монстр проснется, а у него на лбу звезда! Как у шерифа в мультиках! Авитааль посмотрела на наклейку. Потом на свой шедевр. Потом снова на наклейку. Драконий перфекционизм схлестнулся в смертельной битве с желанием устроить Сатору публичное унижение. Второе победило с разгромным счетом. — Договорились, мелкая диверсантка, — хрипло рассмеялась Авитааль, чувствуя, как от смеха болят натруженные ребра. — Прилепишь её прямо ему на лоб, по центру, как будем вручать. Пусть страна знает своего героя.

***

Авитааль, облаченная в свежую черную форму, со сливово-черными тенями под глазами, которые после бессонной ночи с иголкой в руках выглядели как боевой окрас спартанского воина, стояла посреди своей комнаты, но без очков — стоило переставать носить их прилюдно. Начиналась зима, всё таки. В её левой руке покоился шелковый сверток, перевязанный скромной джутовой веревкой. Юки же в данный момент вела ожесточенную позиционную войну с Запаской на тему того, кто первый успеет сожрать блинчик, оставленный Сугуру на кухонном столе. Тануки, раздобревший на зиму, удерживал оборону массой, а Юки пыталась применить к нему удушающий прием с использованием Ёсика. — Юки, Запаска, прекратить гражданскую войну, — лениво скомандовала Авитааль, подавляя сонный зевок. — Наш VIP-клиент наверняка уже проснулся, проверил зеркало на наличие прыщей и готов принимать верноподданных с дарами. Выметаемся.

***

К вечеру столовая Токийского магического техникума претерпела чудовищные, необратимые метаморфозы, от которых у любого архитектора-минималиста пошла бы носом кровь. Сугуру не шутил про красную ковровую дорожку. Она действительно тянулась от самых дверей, усеянная конфетти и серпантином. Под потолком парили гигантские гелиевые шары, складывающиеся в скромную надпись: «СИЛЬНЕЙШИЙ И ПРЕКРАСНЕЙШИЙ». Авитааль, перешагнув порог в своем неизменной тёмно-синей форме под горло, лавандовом шарфе и с Юки, висящей на её руке, как обезьянка на лиане, остановилась. Здесь были все. Абсолютно все. В углу, источая ауру глубочайшей экзистенциальной скорби, стоял Нанами Кенто. Он массировал переносицу с таким видом, словно мысленно высчитывал, сколько лет тюрьмы ему дадут за убийство национального достояния Японии. Рядом с ним жизнерадостным щенком вился Хайбара Ю, который уже успел надеть дурацкий праздничный колпак и теперь пытался нацепить такой же на голову Кенто. У стола с закусками, скрестив руки на груди, возвышался Яга Масамичи. Будущий директор выглядел так, будто готовился зачитать обвинительный приговор, а не поздравительную речь. Чуть поодаль Утахимэ Иори яростно, с брызгами слюны, доказывала Сёко, почему Сатору Годжо — это ошибка эволюции. Сёко же, невозмутимо потягивая из стакана жидкость, которая даже на расстоянии подозрительно пахла чистым медицинским спиртом, лишь меланхолично кивала. Но внимание Авитааль привлекло совершенно новое, незнакомое лицо. Сбоку от входа, элегантно опираясь на дверной косяк, стояла девушка. Идеально сидящий костюм с длинной юбкой, галстук, а длинные голубовато-серебристые волосы были собраны в высокий хвост, оставляя две параллельные чёлки обрамлять лицо. Её маленькие, острые тёмно-карие глаза с тонкими бровями цепко, словно сканер штрих-кода, прошлись по фигуре «Сато Такаши». Авитааль многозначительно вскинула бровь. Она видела эту особу на территории Техникума впервые. «А это еще что за экзотическое пернатое в нашем курятнике? — мысленно фыркнула она, сканируя ауру женщины. Энергия Мэй Мэй была плотной, вязкой и отчетливо пахла крупными купюрами, расчетливым цинизмом и вороньими перьями. — В прошлые месяцы её тут не наблюдалось. Видимо, почуяла запах больших денег клана Годжо и прилетела на дегустацию». — Оя-оя, — произнесла незнакомка бархатистым, мурлыкающим голосом, останавливаясь на расстоянии, нарушающем границы комфорта ровно настолько, чтобы это считалось легким флиртом. — Кажется, я пропустила пополнение в рядах нашего мрачного заведения. Мэй Мэй. Маг первого ранга. Четвертый курс. А ты, должно быть, тот самый загадочный Сато-кун, о котором столько слухов? Она протянула руку, изящно склонив голову. — Сато Такаши, маг второго ранга, третий курс, — ровно, без малейших эмоций представилась в ответ Авитааль, коротко пожав её руку. Хватка у Мэй Мэй была крепкой, деловой. — Какой холодный, — Мэй Мэй ничуть не смутилась, её губы изогнулись в легкой полуулыбке. Она сделала полшага ближе, откровенно заигрывая и понизив голос: — Сильный, молчаливый тип. Говорят, ты барьерист? Редкий и очень... прибыльный талант. Надеюсь, ты знаешь себе цену, Сато-кун? Если понадобятся услуги грамотного менеджера по инвестициям или... приятная компания на вечер, мои тарифы кусаются, но они того стоят. Сугуру, стоявший неподалеку, поперхнулся воздухом и уставился на Мэй Мэй с таким ужасом, словно она только что попыталась погладить спящего Годзиллу. Юки, всё еще висевшая на руке Авитааль, нахмурилась и угрожающе выставила вперед плюшевого Ёсика. Авитааль же даже не моргнула. — Моя цена, Мэй-сан, бесценна, — монотонно, с грацией надгробной плиты ответила она. — А что до компании... Моя квота на социальные взаимодействия исчерпана присутствием сегодняшнего именинника. Но я ценю ваш предпринимательский дух. Мэй Мэй тихо, искренне рассмеялась, ничуть не задетая отказом. — А ты мне нравишься. В тебе нет этой раздражающей юношеской суеты. Буду иметь в виду. Но развить тему ей не дали. Двери на противоположном конце столовой распахнулись с грохотом, способным разбудить даже мертвых, и в помещение, сияя ярче сверхновой, ворвался виновник торжества. Сатору Годжо был облачен в рубашку, стоимость которой могла бы покрыть внешний долг небольшой африканской страны, и выглядел так, словно только что лично спустился с Олимпа. — ПАДИТЕ НИЦ, СМЕРТНЫЕ! — возвестил он, раскинув руки. — ВАШ БОГ СТАЛ СЕМНАДЦАТИЛЕТНИМ! ГДЕ МОИ ДАРЫ?! Утахимэ скрипнула зубами так громко, что это было слышно даже сквозь музыку. Нанами демонстративно отвернулся к стене. Сатору, проигнорировав красную дорожку, телепортировался прямо в центр зала и уселся на специально притащенное кресло, подозрительно напоминающее трон. — Ну же! Не заставляйте меня ждать! Сугуру, друг мой, ты первый! Гето, тяжело вздохнув, шагнул вперед и вручил ему бархатную коробочку с теми самыми эксклюзивными очками. Сатору повертел их в руках, примерил прямо поверх первых своих очков, довольно хмыкнул, одобрив уровень пафоса, и тут же перевел взгляд на высокую фигуру в форме. Его Шесть Глаз сузились. — Са-а-ато, — протянул Годжо, и в его голосе зазвучали капризные, требовательные нотки избалованного ребенка. — А ты что мне принес? Надеюсь, не лекцию о вреде сладкого? Я жду чуда! Сугуру затаил дыхание. Юки хихикнула в кулачок. Авитааль медленно, с достоинством смертельно уставшего человека, подошла к нему и без всякого пиетета просто впечатала сверток прямо в его грудь. — С днем принудительного извлечения из материнской утробы, Сатору, — сухим, лишенным интонаций голосом произнесла она. — Расти большим, не будь лапшой, перестань ломать мебель и, ради всего святого, научись стучать в двери по будним дням, а не только по праздникам. Сатору удивленно моргнул, рефлекторно перехватив черный матовый сверток. Столовая на мгновение затихла. Даже Утахимэ перестала сыпать проклятиями на именинника, с интересом уставившись на подарок «тайваньского деда». От Сато Такаши можно было ожидать чего угодно — от взрывчатки до сборника цитат Конфуция. Годжо нетерпеливо, как ребенок в Рождество, разорвал шуршащую бумагу. В его руках оказалась черная, идеально сшитая из премиального шелка плотная повязка на глаза. — Это... — Сатору поднял повязку двумя пальцами, словно дохлую мышь, и его губы разъехались в широченной, предвкушающей ухмылке. — Такаши, ты даришь мне элементы постельных игр? Я, конечно, безмерно польщен, но ты не в моем вкусе! — Надень это на свою пустую голову, пока я не использовал этот шелк как удавку, — процедила Авитааль, садясь на свободный стул и притягивая к себе чей-то нетронутый кофе. Годжо, продолжая хихикать, картинным жестом стянул обе пары солнцезащитных очков и небрежно натянул черную повязку на глаза. Он открыл рот, чтобы выдать очередную скабрезную шутку про наклонности тайваньского деда... И замер. Шутка так и умерла на его губах. Безумная, ослепительная, безостановочная карусель проклятой энергии, которая каждую микросекунду бомбардировала его мозг со всех сторон с самого рождения... Исчезла. Мир не погас во тьму, нет. Он просто... затих. Словно кто-то выключил звук у огромной бензопилы, работавшей прямо над ухом. Он по-прежнему видел контуры комнаты. Видел сгустки энергии Нанами, пульсирующее раздражение Утахимэ, спокойное море Сугуру и странную, заблокированную ауру самого Такаши. Но фоновый шум испарился. Никакой пыли, никаких кричащих атомов стола, летающих инфузорий туфелек и молекул воздуха. Только прохладный шелк, плотно облегающий лицо, и тишина. Блаженная, невероятная, невозможная тишина в его собственной голове, созданная сложнейшей, ювелирной барьерной вязью, вплетенной в каждую нить. Годжо сидел абсолютно неподвижно, приоткрыв рот. — Сатору? — обеспокоенно позвал Сугуру, заметив, как побледнел друг. — Эй, всё нормально? Она жмет? Годжо медленно поднял руку, касаясь шелка. Его губы растянулись, но это была не привычная наглая ухмылка. Это была улыбка человека, у которого внезапно перестала болеть ампутированная нога. — Вау, — только и выдохнул Сильнейший, откидываясь на спинку стула. — Просто... вау. Сато... это оху... — Эй! Белый монстр! — звонкий детский голос разрезал момент трогательного единения, как катана рубит бамбук. Из-за спины Авитааль вынырнула Юки. Девочка решительно протопала к Годжо, вскарабкалась на подлокотник его кресла и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, с размаху шлепнула ему прямо на лоб, поверх черного шелка, золотую голографическую звезду. — Ты молодец, что родился! — авторитетно заявила Юки, приглаживая наклейку пальцем, чтобы лучше держалась. — Папа Такаши шил всю ночь и матерился на тебя по-китайски, а я нашла звезду! Теперь ты красивый шериф! В столовой повисла гробовая пауза. Нанами застыл с поднесенным к губам бокалом. Сугуру медленно осел на ближайший стул, закрыв лицо руками в предвкушении взрыва. Утахимэ перестала дышать. Сатору Годжо, Сильнейший маг современности, сидел в дизайнерской рубашке, с завязанными черным шелком глазами и сияющей детской наклейкой четко по центру лба. Он медленно поднял руку. Осторожно ощупал звезду. А затем запрокинул голову и разразился таким оглушительным, абсолютно искренним хохотом. — ДА! — заорал Годжо, вскакивая на ноги и подхватывая визжащую от восторга Юки на руки. — Я ЗВЕЗДНЫЙ МАЛЬЧИК! СМОТРИТЕ ВСЕ! Я ОФИЦИАЛЬНО ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК, У МЕНЯ ЕСТЬ ЗВЕЗДА! УТАХИМЭ, СЪЕШЬ СВОЕ СЕРДЦЕ ОТ ЗАВИСТИ! — Я убью тебя, Годжо! — тут же взорвалась Иори, хватаясь за стакан с пуншем. — Наливайте спиртное, — устало скомандовала Сёко, зажигая сигарету прямо под запрещающим знаком на стене. — Праздник официально перешел в стадию драки едой. Мэй Мэй, с интересом наблюдавшая за всей этой сценой, вновь перевела взгляд на Авитааль, которая с невозмутимым видом отпила кофе. — Какая... экспрессивная у вас семья, Сато-кун, — мурлыкнула она. — Это не семья, Мэй-сан, — философски отозвалась Авитааль, отмахиваясь лениво. — Это сплошная головная боль. И, глядя на то, как Сатору, сияя золотой звездой во лбу и новой повязкой, кружит Юки под потолком, уворачиваясь от летящего в него куска торта, запущенного Утахимэ, Авитааль позволила уголкам своих губ дрогнуть в едва заметной, скрытой за лавандовым шарфом улыбке.