Вместе

Pov Сириус

На крыше гуляет тёплый ветер — это первое, что чувствует Сириус. Как он плавно огибает его тело, путается в волосах. Высушивает дорожки слёз на щеках. Они наблюдают за течением жизни, сидя на заброшенной и пыльной крыше забытого дома. Солнце близится к горизонту, заливая золотом всё вокруг. Он опустошён, этот день оставил его без сил. Сириус до сих пор чувствует, как остаточная магия зудит на кончиках пальцев. Он сильнее прижимает их к горячей чашке – Ремус заварил ему какую-то смесь трав. Сидит напротив, весь такой спокойный, как будто это – нормальный вечер. Хотя... Какая жизнь, такая и норма… Ветер и дальше поёт свою песню. Бродяга забирается с ногами в своё кресло, прижимает колени к груди и кладёт на них свою уставшую голову. И просто смотрит, как на город опускается вечер. Напоминает себе, что он всё ещё дышит. Он жив. Находится в этой реальности. И Ремус рядом с ним, умиротворённо молчит и не давит своим присутствием. Он опускает взгляд на свои руки – их покрывает тонкая ткань. Сириус концентрируется на ощущениях: как ласково шёлк касается его кожи. Это приятно. Он отвык от приятных и красивых вещей. Тёмно-синяя ткань ярко контрастирует с бледностью кожи, блестит и светится в лучах закатного солнца. Выглядит чужеродно. Или это он так себя чувствует? Он буквально обернул себя в небо, чтобы не задохнуться, не чувствовать, насколько он здесь лишний. Наверное, Ремус прав. Пора перестать называть особняк домом предков. Даже в своей голове. Это не их дом. Этот дом теперь его. — Тут хорошо, — тихо вздыхает Бродяга. — Столько света... Мне кажется, солнце просто не может попасть внутрь Гриммо. Физически. Как развеять тьму? Свечи не справляются, ведь темнота сидит куда глубже. Может, она в нём самом. Ведь на Сириусе висит то же клеймо. Блэк. — Давай поснимаем везде шторы? — Ремус смотрит на него мягким взглядом, откинувшись на спинку кресла. — И откроем окна. Тогда завтра утром уже будет лучше. Маленькими шажками, да? — Давай. Они начинают с первого этажа, заодно убирая устроенный им гармыдер. Выкидывают повреждённые шторы и оборванные обои в столовой. Ремус магией снимает уцелевшие обои, полностью очищая серые стены. С них сыпется штукатурка и комната выглядит подёртой. В коридоре они делают то же самое. Вальпурга клянёт их на чём свет стоит, когда очередь доходит до её стены. — Считай, что сегодня мы начали ремонт, —Ремус так просто относится к ситуации. Милый, славный Лунатик. Блэк задаётся вопросом, как он вообще существует. Они заканчивают довольно быстро – Сириус ещё не готов войти во все комнаты в доме. Они оставляют открытыми гостевую спальню на втором этаже и библиотеку на третьем. На самом деле Бродяга очень хотел показать её Люпину, зная что тот оценит. — Можешь брать любые книги, она в полном твоём распоряжении. Только будь осторожен – среди них много тёмно-магических, они могут быть прокляты. Глаза оборотня просто светятся от восторга. Сириус и сам не против здесь покопаться – мать строго контролировала, какие книги они могли брать. — Я с радостью займусь ею на каникулах. — Мы можем её переорганизовать, — Блэк запинается. — Конечно, если после суда всё будет хорошо. Ремус серьёзно на него смотрит. — Не сомневайся. Они играют в эту игру – по очереди убеждают друг друга, вселяя уверенность. — Не буду, — Сириус не может не улыбнуться уголком губ. Они поднимаются на четвёртый этаж к себе в спальню. Блэк чувствует, что это будет плохая ночь, без кошмаров не обойдётся. Если бы не Ремус, он бы обратился в Бродягу – так ему легче их переносить. — Может, тебе лучше вернуться в замок? С учётом сегодняшнего инцидента, — Сириус не хочет, чтобы Люпин видел его таким. Они останавливаются посреди комнаты, зажигая свечи. — В этом нет необходимости. Я уже отбил их атаку, они не смогут дважды разыграть эту карту, — Ремус распахивает шторы и оставляет приоткрытым окно. — Завтра здесь будет теплее, — оборачивается с нежной улыбкой. Он такой искренний в своей заботе. Но попытаться всё равно стоило. Удивительно, но на этот раз с водой проблем не возникает. Они буднично готовятся ко сну. Лунатик не забывает напомнить про зелье. Сириус не уверен, что оно хоть чем-то поможет, но всё равно выпивает. Ложась в постель он настраивается не засыпать сразу. Они в обнимку укладываются и Блэк уже знает, что его ждёт. Он пытается подавить дрожь и расслабиться. Может повезёт. С Ремусом он спал нормально. До сегодня. Сириус слишком изнеможден и слаб, а это никогда не получается отстрочить. Его почти сразу затягивает во тьму, как в болото… Мирная тишина и размеренное дыхание над ухом растворяются в небытие… Он один среди бескрайней темноты. Она звенит нарастающим издали гомоном, оглушая. Лишая чувств. Сердце бьётся тяжёлой пульсацией у него в груди. Он пытается быть ещё тише внутри себя. Незаметнее. И может тогда они не тронут его. От него уже ничего не осталось. Он пуст. Высосан досуха. Ничего нет, кроме оболочки, которую мог бы унести ветер. Если бы он тут был… В этом мраке нет движения, нет жизни. Они застыли тут навечно. Есть только холод, пробирающийся муравьями по рукам. Он чувствует, как они ползут по нему, перебирая своими мелкими лапками. Нет… Пожалуйста, не надо… — его голос тихим эхом исчезает во тьме. Они всё выше, бегут по груди, обжигают кожу. Ему больно. Он не может шелохнуться. Не может дышать. Нет жизни. Нет света. Только острое отчаяние осколками врезается в душу. От неё и так остались лишь ошмётки… Ветра бы… Кто он такой? Тёмные мысли роятся у него в голове, змеями выползая на волю. Отравляют всё вокруг, растворяясь в черноте. Где он? Он чувствует холодное могильное дыхание в затылок. Кто это? Мурашки бегут вверх по позвоночнику. Он не может обернуться. Их никогда не видно. Насекомые забираются ему под кожу, маленькие твари. Помогите… — Лишь шёпот на ветру, дорогой. — Ты никому не нужен. — Испорченный мальчишка. Очень больно… На него смотрят злые глаза. Чьи? Кого-то, кого он так сильно любил… Воздуха бы… Его знобит. Или это лихорадка? А важно ли? Его сотрясает дрожь, он бьётся в конвульсиях. В груди пожар, он не может дышать. — Ты такое разочарование. Бездарность. Позор нашего славного имени. У него есть имя? — Предатель. — Как ты мог? Мы верили тебе. — Почему, мой хороший? Он хороший? Тьма поглощает его, он тонет. Захлёбывается. Ледяные муравьи заползают ему в рот, пробираются в горло. Лёгкие горят огнём. Воздух будто застрял где-то внутри, не проходя дальше. Он не может дышать. Он будет похоронен здесь. — Сириус… — шёпот среди гула вокруг. Его пытаются схватить. Нет… Пожалуйста, не надо… Не трогайте… — Бродяга… — чуть громче. Он чувствует чужие руки на себе. Нет… Ему больно… Он парализован. Неживой, как кукла. Что они сделают с ним… — Давай, мой хороший. Проснись! Он видит перед собой размытое пятно, склонившееся над ним. Мерлин, нет… Его трясёт. Силуэт отстраняется, его тут же отпускают. Страх застрял в жилах, сидит тяжёлым грузом у него внутри, придавливая к постели. Постели? Сириус пытается судорожно вдохнуть. Глаза медленно привыкают к слабому свету, рассеивая мрак в голове. Он узнаёт его не сразу. Сначала – только голос. Низкий, приглушённый, как будто пробивающийся сквозь толщу воды. Потом – тепло. Настоящее. Чужие ладони осторожно касаются его плеч, уверенные, но не сжимающие. Держащие. Он рвано втягивает воздух. Слишком резко, будто забыв, как это делается. Кашляет. Желчь подкатывает к горлу. Сириус тут же чувствует, как его осторожно переворачивают на бок. — Тише, — почти шёпотом. — Всё. Ты здесь. Дыши со мной. Ремус. Имя собирается в голове не сразу, как рассыпавшиеся буквы. Но когда собирается – что-то внутри болезненно дёргается, и Сириус хватается за него, как за единственное, что не растворяется. Его трясёт. Мелко, неконтролируемо. Всё тело влажное, будто после долгого бега. Он пытается сжаться, свернуться, как обычно это делает, но руки Ремуса не дают. Он не удерживает силой, просто остаётся на месте. — Я здесь, — повторяет он, медленно, терпеливо. — С тобой. Это был сон, мой хороший. Он уже закончился, — нежно убирает прядки с вспотевшего лба. Сириус мотает головой. Слова не сразу находят дорогу наружу. — Они… — вырывается хрипло. — Я не мог… дышать… — Знаю, — тихо. — Уже можешь. Смотри на меня. Ремус чуть наклоняется, попадая в поле его зрения. Свет из окна не яркий, но его достаточно, чтобы различить знакомые черты, напряжённую складку между бровей, сосредоточенный взгляд. Ничего призрачного. Сириус делает ещё один вдох. Потом ещё. Ремус дышит вместе с ним – медленно, демонстративно, задавая ритм. Раз… Вдох. Два… Выдох. Дрожь постепенно слабеет. В груди всё ещё болит. — Прости… — выдыхает он неожиданно для себя. — Я… разбудил тебя… Ремус качает головой. — Не извиняйся. Он осторожно проводит ладонью по его спине. Подтягивает ближе, позволяя Сириусу уткнуться лбом ему в плечо, если хочется. Или не уткнуться. Выбор остаётся за ним. Сириус выбирает прижаться. Футболка сбилась и прилипла к влажной коже и Ремус тут же поправляет её, укрывая плотнее одеялом. Как будто это имеет значение. Как будто он действительно важен. — Ты не обязан через это проходить один, — говорит тот наконец. Без обещаний, как факт. Сириус сглатывает. Глаза жжёт, но слёз нет – он всё уже выплакал там, во тьме. — Я думал… — он замолкает, подбирая слова. — Я думал, если я усну рядом… будет легче. — Иногда будет легче, — отвечает Ремус честно. — Иногда – нет. Это не твоя вина. Он немного смещается, устраиваясь удобнее, так, чтобы Сириусу было на что опереться. Его рука снова оказывается в волосах – это знакомо. Успокаивающе. — Хочешь воды? — …Нет. — Хорошо. Тогда просто полежи. Они успокаиваются в тишине, постепенно расслабляясь. За окном светает. Дом скрипит где-то в глубине, но сейчас эти звуки не кажутся враждебными. Просто старый дом. Сириус медленно приходит в себя, чувствуя чужое размеренное сердцебиение. Он всё ещё здесь. В этой комнате. В этом теле. С этим человеком. И этого, пока, достаточно.

***

Ему удаётся задремать, окутанным теплом и заботой Лунатика. Он чувствует себя в безопасности рядом с ним. Когда Сириус снова открывает глаза – мягкий свет уверенно пробивается сквозь открытые окна. Свежий воздух плавно наполняет его лёгкие. — Привет, — Ремус выдыхает ему прямо в ухо. Это чертовски щекотно и Бродяга ёжится. — Ты больше не спал? — Он расфокусировано смотрит на него. — Нет. Но мне и не хотелось, — Люпин потирается своим тёплым носом о висок Блэка, вдыхая. — Ты так вкусно пахнешь. — Чем? Мылом? — Он спрашивает немного заторможенно. Сириусу нужна минутка, чтобы окончательно прийти в себя. — Собой. И мной. Ремус крепче сжимает его в объятиях. Его рука медленно скользит по спине Сириуса, останавливаясь там, где под кожей ровно и уверенно должно биться сердце. — Мне нужно было убедиться, что ты в порядке, — наконец признаётся он. — Что всё закончилось. — Он выпускает долгий выдох. Как будто только сейчас позволяет себе окончательно расслабиться. Ремус тоже перенервничал. Из-за него. — Я в порядке, — Сириус приподнимается на локтях, чтобы удобнее было смотреть в янтарные глаза напротив. Оборотень привычным жестом оглаживает его острую скулу, оставляя руку на шее. Блэк видит, как тот следит за дыханием Сириуса. — Честно. Со мной всё нормально, тебе не нужно переживать. Он медленно отодвигается, садясь на постели. Потягивается. Ему хочется отряхнуться и по-собачьи потрясти головой, скидывая остатки ночи. Он сдерживает себя. — Который час? — Сириус оглядывается в поисках палочки и наколдовывает Темпус. Ещё нет и девяти утра. Они начинают новый день. Сегодня действительно лучше. Бродяга не утруждает себя переодеваниями, оставаясь в шортах и просто меняет потную футболку на чистую – белую. Сверху накидывает халат и обувается. Пока Ремус умывается в ванной, прилетает сова Андромеды, принося небольшой пакет с продуктами и короткую записку с просьбой поговорить. Когда они готовы – вместе спускаются вниз, на первый этаж. Вальпурга окидывает его презрительным взглядом. Кикимер снова раздвинул портьеры, открывая её портрет. — Regarde-toi… pathétique et inutile. Quelle déception, — высокомерно тянет она. Холодная дрожь пробегает у него по позвоночнику. Она звучит, как отголосок кошмара. Но за эти месяцы он уже научился различать сон и реальность. Сириус гордо поднимает голову, уверенно смотря ей в глаза. — Mais je suis vivant. Et ton mépris ne me tuera pas, — отвечает он твёрдо. — Да как ты смеешь. Ты неблагодарный… Он проходит мимо, не слушая дальше. Уже на кухне разворачивает пакет: тут упаковка яиц, сыр, колбаса и хлеб. Блэк заглядывает в кладовую. Он вчера заприметил банку с клубничным вареньем и какие-то маринованные овощи. Он, конечно, знает, что не особенно хороший повар, но он помнит, чему их с Джеймсом учила Юфимия. Сварить пару яиц и сделать тосты он уж точно способен. В отличие от Сохатого, ему нравилось проводить время на кухне со своей приёмной мамой. От воспоминаний в груди разливается приятное тепло. Где-то щемит под сердцем, но это хорошо. Это значит, что в нём ещё осталось что-то светлое и доброе. Ремус спускается на кухню через пару минут. Сириус не знает, что он сказал той женщине и спрашивать не собирается. Люпин останавливается в дверях, осматривая пространство. Его взгляд цепляется за плиту, за тосты, за руки Сириуса, нарезающие сыр. — Ты сам делаешь завтрак, — говорит он наконец. Тихо и слегка удивлённо. — Как видишь, — спокойно пожимает плечами Бродяга. — Я могу помочь? — Спрашивает, подходя ближе. Сириус ловит себя на том, что дышит ровнее и только кивает. Ремус достаёт тарелки и чашки, ставит их на стол. Вода закипает в чайнике и он снимает его с огня, заваривая чай. Сириус перекладывает еду на стол. Они завтракают в тишине и спокойствии. Блэк замечает осторожные взгляды, которые Люпин бросает на него, будто проверяя. — Я в порядке, — автоматически говорит Сириус. Ремус смотрит на него долго, пойманный врасплох. Потом мягко, почти незаметно кивает. — Я знаю. Просто… мне жаль, что меня не было рядом. — Это уже прошлое, Луни. Мы сейчас здесь. Он тянется за тостом, ломая его пополам, намазывает варенье – не спеша, аккуратно. Оборотень затихает, сидя напротив. Только чуть ближе придвигается – так, чтобы их колени соприкасались. Сириус только улыбается. — Так значит Дамблдор хочет поговорить? — Да. Думаю, я сразу схожу в Косой переулок за покупками, а потом вернусь в школу. Я куплю зелья и сову. Как раз отправлю её тебе – считай после этого можешь сразу звонить директору. — Хорошо, — Сириус кивает. — Тогда пойдём, я дам тебе денег. Он ведёт Ремуса на второй этаж в рабочий кабинет Ориона. Справа есть скрытая под стеллаж дверь в личное хранилище. Оттуда они и берут мешочек с галлеонами. — Этого должно хватить. Цены же не сильно выросли? — Лет пять назад была сильная инфляция, но сейчас цены выровнялись. Мне этого хватит с головой. — Вот и славно. Они спускаются в столовую. Сириус всегда считал эту комнату скорее гостиной. Вообще весь первый этаж – место для приёма гостей, в столовой – званных, а в малом кабинете напротив – для деловых. — Я вернусь вечером. Мне нужно будет после разговора заняться наконец работой. Подготовить полосу препятствий и проверить эссе. — Может лучше сегодня останься в Хогвартсе? Ты разрываешься. Мы всё равно завтра увидимся на процессе. Можешь прийти ко мне утром, чтобы вместе отправиться в суд. — Я не знаю, Бродяга. Мне не хочется оставлять тебя одного. Они останавливаются у камина и Ремус немного мнётся. — Ты не хочешь, чтобы я приходил? — Конечно нет, — Сириус нервно выдыхает, опираясь на стену рядом. — Но я исхожу из практичности. У тебя много работы, а ты из-за меня теряешь время. Ничего не случится, правда. Мне уже легче находиться здесь. Благодаря тебе. Блэк сжимает его ладонь в своей. Он не может цепляться за Ремуса. Ему нужно самостоятельно разобраться со всем. С собой. — Давай, если ты действительно будешь свободен к вечеру, то возвращайся. Ты всегда можешь прийти сюда, ты же знаешь. Это я не могу уйти. Пока что, — Сириус выдавливает из себя кривую усмешку. Ничего не может поделать с собой. — Ладно, — с тихим вздохом соглашается Ремус. — Я не прогоняю тебя, ты же знаешь, — он подходит к оборотню, глядя на него открыто, пытаясь передать, всё, что на самом деле чувствует. — Я знаю, дорогой, — Лунатик прислоняется своим лбом к нему. Глаза в глаза, дыхание к дыханию. Мерлин, как же Сириус любит его. Внутри всё сжимается, но он пока не готов произнести это вслух. Что-то не даёт ему. Поэтому он только ближе прижимается, трётся об него головой, как пёс. Ремус не отпускает его, мягко обвивая руками талию. — До встречи, — проговаривает прямо в губы, нежно сминая их в поцелуе. Сириус всё ещё не может привыкнуть к этому. Он чувствует, как Лунатик пробует его на вкус, медленно и ласково наслаждается им. И Мерлин, это вызывает в нём нервную дрожь и волнение, сердце буквально трепещет у него в груди. Ремус отстраняется с лёгким чмоком и очаровательной улыбкой. — Я вернусь вечером.