Вместе

POV Ремус

Ремус остаётся потерянно стоять посреди своей гостиной. Он прикусывает внутреннюю часть щеки, задерживаясь взглядом на угасающих искрах магического пламени. Они тихо потрескивают, окончательно тая в воздухе. Без Сириуса здесь сразу стало как-то пусто – некому заполнить собой это безжизненное пространство вокруг. Он машинально приглушает свет, будто это может чем-то помочь. Окно всё ещё открыто – из него тянет ночной прохладой. Оборотень отходит к столу, присаживаясь на край столешницы. Достаёт из заднего кармана мятую пачку Marlboro. Осталось всего три сигареты. Он хватает одну губами, прикуривая и глубоко затягиваясь. Знакомый едкий дым заполняет лёгкие, почти до боли. Запахи смешиваются, наслаиваясь друг на друга: от него всё ещё пахнет травой, землёй и лесом, лёгкой сладостью пергамента, пылью и табаком. Это – привычно. Абсолютно нормально. Ничего критичного не случилось. Ремус затягивается по новой, вдыхая полной грудью и задерживая дым в лёгких подольше. Красный огонёк неумолимо тлеет, зажатый между его костлявых пальцев. Люпин подходит к окну, стряхивая пепел вниз. Существенный плюс Шотландии – тут всегда видно звёзды, не то, что в Лондоне. Лунатик рассматривает усеянное небо, зная, что не увидит нужное ему созвездие сейчас. Летом Большой Пёс почти не виден, находясь слишком близко к горизонту. Даже здесь Сириус ускользает от него. Чем ближе подходишь, тем дальше он кажется. Ремус зябко передёргивает плечами – конечно же от сквозняка. Точно-точно. Сегодня он совершил ту же ошибку – подошёл слишком близко. Буквально вчера он решил держать себя в руках. И что? Стоило… Он сжимает губы, обрывая мысль. Поддался соблазну, как подросток, забывшись в собственных желаниях. Сириусу и так сегодня хватило: магический откат, его нестабильное состояние, ещё и рассказ Гарри… Всё та же война, тайны и недоверие. Мерлина ради, у него была паническая атака. Ремус приваливается плечом к подоконнику, прикрывая глаза. Где-то внутри снова начинает плескаться подавленное ранее беспокойство, покрытое вуалью вины. Сигарета догорает почти до фильтра и он выкидывает её вниз, не глядя. Люпин не спешит прикуривать следующую, хотя уже держит её между пальцев. Несколько секунд он просто стоит у окна, глядя в темноту. Он машинально проводит языком по губам и отталкивается от подоконника. Он всё сделал правильно. Для Сириуса эта тема особо… чувствительна. Что он понял для себя из того разговора – интимная близость каким-то образом триггерит Блэка. Поэтому он и остановился. Не стал дальше. Не стал… давить. Ремус решил, что не будет ставить Сириуса в неудобное положение, не будет провоцировать то, что может нести негативные последствия. Сегодня ему даже показалось… Ремус резко разворачивается, возвращаясь к окну. Он подносит так и не зажжённую сигарету к губам и на секунду зависает, глядя в пустоту перед собой, будто забыв, что именно собирался сделать. В какой-то момент ему показалось, что Сириус подстраивается под него и его желания. Да, он сам попросил поцеловать его и это было… чудесно. Но потом… Лунатик устало потирает глаза, наконец закуривая. Потом его прошибло ощущение, будто Сириус пытается угодить ему, даже если у него самого нет сил или ему плохо. Будто он обязан. Это – точно не то, куда им следует двигаться. Ремус не знает. Не уверен. Но всегда лучше вовремя остановиться. И Сириус ожидаемо сразу же закрылся. Люпин перегнул. Сам виноват. Но… в этот раз всё поправимо. Люпин устало опускает плечи, позволяя прохладе коснуться кожи. Он в последний раз медленно затягивается, глядя в тёмное стекло, в котором едва угадывается собственное отражение. Тушит сигарету, оставляя этот день позади. Душ помогает ему окончательно избавиться от липкого напряжения. Вода всегда действует на него странно успокаивающе – будто гасит не только усталость и тяжёлые мысли, но и что-то глубже, под кожей. Благотворно влияет на волка – его внутренний зверь затихает, становится покладистым. В такие моменты Ремус может чувствовать его удовлетворённость. Вот и сейчас, выйдя из ванной, он как будто чувствует приятное урчание где-то в грудной клетке. Он не обременяет себя лишней одеждой, оставаясь лишь в боксёрах. Ремус редко ходит раздетым, тем более голым – у него нет такой привычки. Не после жизни в стаях. В поселениях оборотней не существовало стыда, как понятия. Все животные проявления принимались, как что-то естественное. В стаях личные границы стирались за ненадобностью. Обнажённость, физиология, смерть, насилие, секс… повседневные вещи. Инстинкты. Люпину нелегко удавалось подстраиваться под чужой уклад жизни. Первые экспедиции ломали его, оголяли его отвращение, стыд и непринятие своей животной сути. Оборотни чуяли это в нём и презирали. После третьей ходки – впервые надолго – это изменилось. Он изменился. Когда Ремус вернулся, ему было всё чуждо в волшебном мире. Только тогда он с ужасом понял, насколько легко он одичал. Сейчас ему думается, что с этого момента всё и пошло под откос. Он сторонился всех, ведь боялся себя и того, кем он становился с каждой вылазкой. А они становились всё дольше и дичал он всё легче – волк чувствовал своих, рвался к ним. Там его не держали под таким жёстким контролем, другие его принимали. Ремус не хотел отпугнуть Сириуса, навредить ему. Их отношения охладели. Люпин боялся, а Блэк подозревал. Так и рождается недоверие. После окончания войны Дамблдор говорил, что благодаря его работе они спасли много жизней. Что он гордится Люпином и его отвагой. А Ремус отчаянно пытался справиться с отвращением к себе такой силы, какой не испытывал прежде никогда в своей жизни. Ремус и волк. Ремус-волк. Оборотень. Вот кому Люпин не научится доверять никогда – зверю внутри себя. Лунатик трясёт головой и забирается в мягкую постель, утыкаясь носом в подушку. Это всё – прошлое. Сейчас всё иначе. История не повторится. Он доверяет Сириусу, а тот – ему. Просто… Ремусу стоит быть терпеливым и внимательным, а Блэку нужно пространство. Больше воздуха. Свободы. Он выглядел таким счастливым, когда они летали сегодня. Беззаботным. Ремус едва заметно улыбается, прикрывая глаза. Всё в порядке. Им некуда спешить. Сначала Сириусу нужно полностью восстановиться. Почувствовать, что он в безопасности. Это будет не так-то просто сделать, учитывая новые обстоятельства… но Ремус постарается. Ремус позаботится о нём. А потом они разберутся со всем остальным. Лунатик сильнее обнимает подушку, распластавшись по центру кровати, наконец расслабляясь. Он слышит, как где-то за окном ухает сова, а за дверью скрипят половицы. Листья шелестят на ветру. Все звуки сливаются в единый призрачный шум, убаюкивая его. Мысли постепенно теряют чёткость, расплываются, смешиваются между собой. Разум медленно успокаивается, умиротворённый флёром чужого запаха. Простыни забирают лишний жар его уставшего тела. Тихая мысль скользит где-то на границе сна: его не оттолкнули. Она почти незаметна, но внутри становится намного теплее. Ему не отказали в близости. Его чувства взаимны. Его любят. Ремусу чудится, будто он снова кутает в своих руках чужое, но такое знакомое тело. Он почти чувствует тихое учащённое дыхание у шеи, вкус чужих мягких губ на языке, ощущает под пальцами шелковистость волос. С довольным выдохом Ремус ускользает в темноту.

***

Ему снится всё та же поляна, залитая солнцем. Воздух густой, прогретый, наполненный запахами лета и чего-то ещё… Ремус делает глубокий вдох – и узнаёт. Сириус. Он оборачивается и видит Бродягу, стоящего чуть поодаль в полосе золотистого света. Сириус смотрит прямо на него без утайки. Открыто. Нет привычной насмешки или скрытой настороженности. Он выглядит удивительно хорошо: ни напряжения, ни усталости, ни заметной худобы. На его лице лишь спокойствие и радость. — Ну и чего ты застрял? Ремус подходит к нему, как заворожённый, на что Блэк только довольно улыбается. — А вот и ты, — он смотрит своими хитрыми глазами прямо в душу. — А вот и я, — повторяет Лунатик в ответ. Сириус расплывается в озорной улыбке и Ремус чувствует неладное. Он не успевает среагировать, как Блэк уже утягивает его за собой, дёргая за руку. Они валятся на мягкую траву: оборотень придавливает собой звонко смеющегося парня. Люпин приподнимается на локтях, пытаясь не раздавить Бродягу, но у того, видимо, другие планы. Сириус не даёт ему отстраниться, обвивая его тело руками и ногами, как осьминожка, притягивая назад. — Не уходи от меня, — неожиданно тихо шепчет брюнет. — Я тяжёлый, — неуверенно говорит оборотень. — Да… — с каким-то удовольствием тянет Блэк. — Ложись, я хочу это чувствовать: как ты давишь на меня своим долговязым телом.  Сириус только удобнее устраивается под ним, когда Ремус, сдавшись, опускается сверху всем своим весом. Бродяга шире разводит ноги, освобождая ему больше места, обнимает руками, мягко сжимая. — Я скучаю по тебе, — всё также тихо говорит Сириус со скрытой грустью в голосе. — Я же прямо здесь, — Ремус ласково гладит его по голове. — Не всегда, — брюнет прячет лицо у него в шее. — Иногда я чувствую, что тебя у меня нет. Эта фраза что-то дёргает на краю его сознания, но мысль не успевает сформироваться. Лунатик отвлекается на прижавшегося сильнее парня: Сириус немного ёрзает под ним, крепче сжимая его в объятиях. — Я с тобой, мой хороший, — Ремус нежно целует его в висок. — Всегда. Он чувствует слабый кивок. Лунатик съезжает немного вниз, чтобы видеть чужое лицо. — Всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает он. — Да. Ему кажется, будто они плавятся на солнце – настолько тепло вокруг. — Хэй, — он заглядывает в чужие глаза с немым вопросом. После небольшой паузы Сириус всё же говорит: — Будь ближе, — на свету серая радужка почти светится. — Ближе ко мне. Ремус замирает на долю секунды, вглядываясь в его лицо, будто проверяя, не отступит ли он, если двинуться дальше. Блэк смотрит на него так же открыто, гипнотизируя своими прекрасными глазами, и сам тянется навстречу, сокращая и так небольшое расстояние. — Поцелуй меня, — выдыхает он прямо Ремусу в губы. И оборотень сдаётся, осторожно сминая любимые губы, будто давая возможность передумать и отстраниться если нужно. Но Сириус лишь подаётся вперёд. Поцелуй получается мягким, без той резкой, почти голодной жадности. Без спешки. Здесь нет нужды догонять, ловить и удерживать. Только наслаждаться всепоглощающим чувством любви и принадлежности. Сириус на вкус, как самая изысканная сладость, самое дорогое вино и самые крепкие сигареты. У Ремуса кружится голова от удовольствия. Он чувствует, как чужие пальцы скользят по его спине, замирая между лопаток, а затем мягко тянут ещё ближе. Губы раскрываются навстречу, дыхание становится глубже, но ещё не сбивается. Только тихая, тянущаяся волна возбуждения разливается по телу. Лунатик медленно проводит ладонью вдоль чужого тела, чувствуя, как Сириус едва заметно вздрагивает, откликаясь на прикосновение. Блэк тихо выдыхает ему в губы, чуть запрокидывая голову, открываясь ещё больше, и в этом движении нет ни тени сомнения. Он хочет этого. Оборотень больше не ищет в нём признаков неуверенности или усталости. Его пальцы скользят выше – к шее, к линии челюсти, и Сириус тут же подаётся навстречу, ластясь. — Вот так, — почти неслышно выдыхает Бродяга. — Ещё. И Ремус окончательно теряет остатки осторожности. К чёрту контроль. Он прижимается ближе, скользит языком глубже, позволяя себе это непривычное, давно забытое чувство несдержанности.               Его принимают. Хотят. Трава под ними кажется странно мягкой и пружинистой. Свет ложится на кожу золотыми пятнами, и всё вокруг будто растворяется. Остаётся только учащённое дыхание, горячие касания и это уверенное «можно». Сириус поддаётся пахом вверх, потираясь об него. Они невыносимо возбуждены. Ремус чувствует, как влажно становится у него в штанах. В ответ он лишь теснее прижимается к Блэку, вырывая из него первый тихий стон. Блэк цепляется за плечи Люпина, сильнее разводя ноги и давая ему устроиться поудобнее. Они начинают плавно раскачиваться, утопая в траве. Ремус чувствует, как с каждым толчком пульсация в паху только усиливается. Волны острого удовольствия прокатываются по их разгорячённым телам и Сириус не может сдержать своих стонов, которые Лунатик тут же сцеловывает, забирая себе. Ремус контролирует плавный ритм и Сириусу остаётся лишь подстраиваться, дрожа и постанывая, не в силах ускорить их темп. С каждым толчком оборотень чувствует, как брюнет неустанно приближается к краю. — Ремус, — выдыхает тот в поцелуй. — Что, мой хороший? — Ааах, — задыхается Сириус на особенно удачном толчке. — Пожалуйста, быстрее. — Мм, — оборотень невесомо целует его в шею. — Я так не думаю. Лунатик сильнее притирается к паху Блэка, но ритм не меняет. Тогда Сириус тянется рукой к своим штанам, но оборотень её перехватывает, переплетая их пальцы и сильнее пригвождая Блэка к земле. — Тебе это не нужно, — он нежно шепчет ему в ухо, посылая волну мурашек прямо к паху. И чёрт. Он прав. Сириус так близко. Он зажимает Ремуса между своих бёдер, чувствуя приближающийся оргазм. Всё плывёт у него перед глазами и Бродяга затягивает Люпина в ещё один грязный, обжигающий поцелуй. Ему кажется, что это состояние «на грани» скручивает его внутренности тугим узлом и длится... и длится… о, Мерлин, вечно. Его тело живёт своей собственной жизнью: все мышцы напрягаются, как струна, и когда Ремус в очередной раз настигает его, сил выносить это наслаждение не остаётся. Сириуса, наконец, затапливает оргазм, да так, что пальцы на ногах поджимаются. Его откидывает назад, выгибая, и Ремус уверенно и крепко держит его в своих руках, продолжая двигаться, пока и сам не достигает пика, со стоном кончая. Полностью оглушённый, Блэк способен лишь дрожать под весом его тела. Лунатик нежно целует его влажные губы, мягко поглаживая по рукам, пока Сириус не приходит в себя, а в глазах не проясняется. — Если… ты продолжишь так делать, — произносит он хрипло, — я вообще перестану функционировать. Ремус ласково смеётся рядом. — Прости, дорогой, — он хитро усмехается, — не смог удержаться. — Ты – угроза для общества, Ремус Люпин, — бормочет Сириус, всё ещё распластанный под ним.  Лес шумит вокруг них, как будто ничего не случилось. — Рад это слышать. Лунатик достаёт сигареты, закуривая. — Хочешь? Сириус способен только кивнуть. Ремус глубоко затягивается, а после снова нависает над ним, медленно выдыхая никотин в поцелуй. Бродяга не закашливается только чудом, вдыхая горькие смолы. Чужой язык по-хозяйски проходится по нёбу, оглаживая и ласкаясь. Не до конца схлынувшее возбуждение накатывает с новой силой. Лунатик вновь затягивается и Сириус с готовностью встречает его губы, уже зная, что его ждёт. Они дрейфуют на волнах мягкого остаточного удовольствия. Бродяга улыбается в поцелуй, прикрывая глаза и нежась в тепле любимых рук. Так хорошо. Ремус целует и целует его, и не может остановиться, с упоением поглощая каждый его вздох. Сириус теряется в своих ощущениях, наслаждаясь. Люпин снова отрывается от его припухших губ и Блэк уже готов получить новую порцию дыма, когда чувствует пекущую боль у себя на шее. Он распахивает глаза, натыкаясь взглядом на беззаботное, улыбающееся лицо напротив. Ремус выглядит настолько довольным, что Сириусу требуется пару секунд, чтобы осознать, что происходит. Боль становится только сильнее и он резко дёргается, отодвигаясь. Люпин крепко держит его под собой, вот только сейчас это вызывает смутное беспокойство. И тогда Блэк видит, как Ремус отнимает руку от его шеи – в ней всё ещё зажата тлеющая сигарета. Сириус на секунду замирает, сбитый с толку. — …Ремус? — выдыхает он почти растерянно, пытаясь поймать его взгляд. — Ты… что ты… Оборотень всё так же улыбается, медленно прижимая сигарету к шее Блэка, на этот раз уже с другой стороны. Сириус чувствует, как раскалённый кончик жжёт кожу и не может оторвать взгляд от вполне спокойного Люпина. Это неправильно. Сириус чувствует, как внутри что-то неприятно холодеет. — Эй… — он пробует ещё раз, уже решительнее. — Хватит. Это не смешно. Лунатик будто и не слышит его слов, даже не меняется в лице. Что происходит? Сигарета вновь касается его кожи и на этот раз Блэк не сдерживает стона боли, резко выгибаясь и пробуя скинуть Люпина с себя. — Блять, Ремус! Мне больно. Он дёргается сильнее, пытаясь вырваться, но хватка только усиливается. Он чувствует себя зажатым в тисках, и это странно. Ремус выглядит так, будто даже не напрягается. — Перестань, — голос срывается, становится ниже. — Я сказал, хватит. Ничего. Только этот спокойный, почти ласковый взгляд сверху. И улыбка. Сириус замирает на секунду, глядя на него, и в этом застывшем мгновении что-то окончательно сдвигается. Он не остановится. Люпин наклоняется ближе, будто собирается поцеловать его снова. Дыхание касается губ – тёплое, знакомое, до боли родное. И это ломает сильнее, чем сама боль. — Тебе это не нужно, — ласково повторяет оборотень. Пальцы на его запястье сжимаются сильнее, фиксируя на месте. Всё внутри сопротивляется. Это неправда. Это не Ремус. Паника захватывает его разум, сердце бьётся умирающей птицей. Мир вокруг начинает искажаться. Как он мог не заметить? Свет давно не отдаёт золотом – холодный и тусклый, трава под спиной жёсткая – колется иголками. — Посмотри на меня, — просит он вдруг. — Ремус, посмотри на меня. Люпин смотрит и в его взгляде абсолютное ни-че-го. Ни сомнений, ни узнавания. Это не он. Не он наклоняется, нежно оглаживая скулу Блэка. — Неужели ты всё ещё думаешь, что хоть кому-то нужен? Чужие губы – действительно чужие – опускаются на кожу, мягким касанием целуя висок. От этого мерзко. И вот тогда страх наконец прорывается по-настоящему. Знакомое лицо расплывается, русые локоны развеваются на ветру, вытягиваются, превращаясь в тёмную, рваную дымку. Кожа под пальцами становится холоднее, эфемернее. Сириус уже знает, кого увидит, поэтому сразу зажмуривается. Он не дастся. Но это не помогает – холод просачивается сквозь веки и кожу, застревает в костях. Воздух становится разреженным и морозным. Лес исчезает – нет ни ветра, ни солнца, ни травы – только вязкая, звенящая пустота. И всё равно он чувствует, как это склоняется над ним. Не Ремус. Уже нет. Сириус резко втягивает воздух, который дерёт лёгкие. Паника вспыхивает мгновенно, животным, первобытным ужасом. Он пытается вырваться, но тело будто не принадлежит ему. Не слушается, слишком тяжёлое. — Нет… — бормочет он почти беззвучно. — Нет, нет… не надо… В звенящей тишине ответа нет. Только чужое незримое присутствие. Холод сгущается у лица. Он чувствует это почти физически: нечто без формы, без лица, но с жадным, неумолимым вниманием к нему. К его дыханию и к его памяти. И тогда оно касается, не кожи – гораздо глубже. Сириус захлёбывается. Мысли рвутся, как нити, выскальзывают из рук. Что-то тёплое уходит первым – слишком быстро, чтобы удержать. Смех. Свет. Полёт. Гарри... Он цепляется за последнее, что остаётся. Ремус. Но даже это имя начинает тускнеть, терять очертания, как будто его стирают. Сириус судорожно сжимает зубы, мысленно впиваясь в него из последних сил. Не отдам. Тепло покидает его скованное тело, накатывает слабость. Тяжело даже дышать, не то, что держать глаза закрытыми. Чей-то голос зовёт гулом в голове: — Дорогой. И в этой пустоте, сквозь мешающий внутренний шум, вспыхивает мысль – упрямая, почти злая: «это не он» Это не Ремус. Ремус бы… Ремус бы никогда… Холод на долю секунды дрогнул и ему этого хватает. Он должен проснуться. Сириус резко распахивает глаза, задыхаясь. Он смог. Но… холод никуда не исчезает. Бродяга лежит, не двигаясь, вцепившись пальцами в простыни так, будто это единственное, что удерживает его здесь. Воздух врывается в лёгкие короткими, рваными вдохами, но не приносит облегчения. Всё тело дрожит – мелко, неконтролируемо. Темно. Вокруг темно. Сириус моргает, пытаясь привыкнуть, сфокусировать взгляд, но комната не сразу складывается в знакомые очертания. Тени тянутся по стенам, сгущаются в углах... Он замирает, тихо прислушиваясь. Тишина давит на уши – ничего не слышно, кроме его сбивчивого дыхания. Никого. Понимание приходит запоздало, как будто с усилием пробивается сквозь остаточный, вязкий страх: он дома, на Гриммо. Но легче от этого не становится. Наоборот. Здесь никого нет. Ремус остался в школе. Никто не войдёт, не зажжёт свет, не скажет, что всё в порядке. Никто не вытащит его обратно. Он вдруг ощущает себя мокрым и грязным, липким от пота. Что-то болит и ломается где-то в груди. Сириус переворачивается на бок, подтягивая колени к животу и сжимаясь в комок, как от удара. Сбитая простынь цепляется за ноги, запутываясь, но он только сильнее вцепляется в неё, натягивая на себя, будто это поможет удержать призрачное тепло. Холод не уходит. Он внутри. Сириус утыкается лбом в колени, зажмуривая уже подпекающие глаза, как в детстве, если не смотреть – всё плохое исчезнет. Но за веками всё ещё остаётся это страшное ощущение пустоты, тянущей изнутри. Пальцы дрожат, когда он сжимает ткань. Дыхание всё ещё рваное. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в горле. Это был не он. Но тело не верит. Сириус выдыхает и дрожащий воздух выходит прерывисто, звуча слишком похоже на всхлип. Он давится, задерживая дыхание, но оно прорывается ещё одним всхлипом. Тише. Он закусывает губу, пытаясь сдержаться, но это не работает. Всё внутри уже треснуло. Слёзы подступают к глазам с жалящей резью, горькие и горячие. Сириус сильнее сжимается, утирая лицо, будто это может всё остановить. Постель холодная и слишком большая для него одного сейчас. Пустая. Он неосознанно тянется рукой вперёд и натыкается только на складки простыни. Никого. Пальцы замирают на месте. Медленно сжимаются в кулак, сминая ткань. Сириус утыкается в подушку рядом с собой, зажмуриваясь, и тихо, почти беззвучно плача, позволяя эмоциям наконец выйти.