Сэм, ты отвечаешь за «спокойной ночи»

Дин с легким стуком колесиков вкатил в комнату потертый чемодан Зейна. Теперь это была его комната — по праву мальчика, — а не временное пристанище. Он оставил его у серой, голой стены, почесал затылок и оглянулся на Зейна, застывшего в дверном проеме. За его спиной, заполняя собой пространство коридора, виднелась знакомая высокая фигура Сэма. Он молча наблюдал, скрестив руки, а его лицо в полумраке было непроницаемым, но в глазах теплилась нежность. — Комнатка, конечно, унылая, — Дин усмехнулся уголком рта. — Не для мальчика твоего возраста. Да и вообще, если честно, ни для кого, — Он бесцельно хлопнул в ладоши, а затем задумчиво закусил нижнюю губу, оставив на ней белый след от зубов. — Но мы это исправим. Обещаю. Переделаем все, как твоей душе угодно. Любые обои, мебель, плакаты… хоть неоновую вывеску. — Мне и т-так сойдет, — пробормотал Зейн, так потными пальцами дверную ручку. — Нет, не сойдет. Не надо тут мне врать, — Дин ткнул в его сторону указательным пальцем, вскинув бровь. Говорил без злости, но с твердой, непоколебимой серьезностью. — Обсудим это на днях. Это теперь твое место. Твоя собственная комната. Так что никаких мычаний и «сойдет». Договорились? — Д-договорились, — Зейн кивнул, не став спорить. Час спустя они сидели за кухонным столом, уплетая ужин — на этот раз приготовленный Дином. Винчестер умел неплохо готовить, и это знал не только он сам, но и все, кому доводилось пробовать его стряпню. Не шеф-повар из дорогого ресторана, конечно, но еда из-под его руки была сытной и по-домашнему вкусной. — Ты почти не ешь. Не стесняйся, ладно? — осторожно спросил Сэм. Он нанизал на вилку поджаренную дольку картошки, обмакнул ее в густой чесночный соус и отправил в рот, смакуя вкус. — Здесь все свои, можешь расслабиться. Зейн сидел между ними, пялясь в свою тарелку и рассматривая узоры на кайме. Дин сидел по правую руку, Сэм — по левую. Он задумался о своих родителях. Они не любили его, но он любил их. Хоть и понимал, что не должен был. — Я… не стесняюсь, — проговорил он, вздохнув и наконец выползая из старых воспоминаний, где однажды мама испекла ему торт на день рождения, а отец в тот день не притронулся к алкоголю. Даже к бутылке пива. Тот день прочно отпечатался в его памяти. В тот день он думал, что все стало хорошо. Сэм не стал допытывать дальше — и так все было ясно. Он накрыл его руку своей ладонью — больше втрое — и проговорил: — Не думай ни о чем плохом, — мужчина крепче сжал его руку, затем взглянул на Дина, без слов давая понять: мальчику нужно время. Винчестер лишь кивнул в ответ. — Зейн, — обратился к нему Дин, проглотив то, что было во рту, и запив несколькими знатными глотками пива. — А свою книжку ты забрал? Не забыл? Ну, ту самую, про индейца Билли и его путешествие на старом мотоцикле. Ребенок перестал водить вилкой по тарелке и взглянул на охотника, закусил изнутри щеку. — Да. — И где она? Ты дочитал? Винчестер снова сделал глоток пива, вытирая мокрые от запотевшей бутылки пальцы о джинсы. — Да. Д-дочитал, — тихо ответил он. — Ух ты. Правда? — Дин бросил быстрый взгляд за спину Зейна — на брата. Он не был психологом, но отвлечь ребенка от тяжелых мыслей — вполне было в его силах. — Расскажешь, что там в конце? Мы остановились, кажется, на сотой с чем-то странице. — Да, — он отвел глаза и наконец попробовал ужин: жаркое с мясом, зеленью и чесночным соусом, а также легкий салат из черри, красного лука и пармезана. — Я же о-обещал. Значит, р-расскажу. Этот ответ, полный недетской серьезности, вызвал у охотников улыбку — насмешливую и полную нежности. Зейн был удивительным ребенком, считали они. Он был воспитан, умен, скромен, но не замкнут — что для его возраста было редкостью. И был до чертиков мил — с этими глазами потерянного медвежонка и его манерой говорить. Сэм отнес тарелки, приготовил три кружки горячего какао, и тогда мальчик начал рассказывать историю индейца Билли из племени лакота, который отчаянно хотел найти отца, чтобы посмотреть ему в глаза и сказать: «Вот он я, твой сын. Почему ты меня бросил?» 19 июля, 2003 год… Пыль Лас-Вегаса была не похожа на пыль резервации. Та — коричневая, пахла жжений полынью и дождем. Эта — золотистая, сладковатая от хлопка, горячего масла и всеобщего возбуждения. Билли огляделся. Кругом рев моторов, кантри-хиты с огромных экранов, индейская музыка и монотонный гул толпы. Он поправил длинную косу, перекинутую через плечо, дотронулся до амулета на шее — медвежьего когтя, обернутого конским волосом. Отцовского. Единственного, что от него осталось. Арена кишила ковбоями и золотистой пылью. Летели шляпы, яркие пуговицы на рубахах сверкали на солнце. Билли шел сквозь толпу, как призрак, вглядываясь в смуглые лица в поисках родимого пятна в форме мотылька — такое было на щеке у его отца. Его взгляд метнулся на затемненную VIP-ложу, и Билли пронзило стрелой. Он почувствовал, словно кто-то положил теплый камень ему в грудь. Почти все люди выглядели одинаково в своих нарядах, но одно лицо выделялось. Под белой шляпой «Стетсон», знакомой юноше по пожелтевшей фотографии, что он нашел под кроватью матери, он увидел глаза цвета обсидиана, в которых отражался не свет софитов, а мудрость каньонов. Мужчина, как по велению мальчика, взглянул вниз и перестал хлопать. В его прищуренных глазах читалось молчаливое, полное скорби узнавание. Узнавание себя в мягких чертах мальчишки. «Летящая стрела» — так звали на языке народа отца Билли — вглядывался в свое отражение много лет назад, показалось ему. Их встреча произошла без слов, посреди рева арены и удушливой жары. Она длилась три удара сердца. Потом отец Билли, Эйден Берд, повернулся и спрятался в темноте ложи, скрываясь за широкими спинами. Но не для того чтобы уйти, нет. Для того чтобы спуститься. К тому, в жилах которого кипела та же древняя кровь, что и в нем. Эйден шел не походкой чемпиона, а мягко и уверенно, как охотник по хрустящему снегу, пытаясь подстрелить зайца. Он остановился в двух шагах от сына. Между ними повисла тишина, густая, как медленно остывающая смола. Первым заговорил Билли. Он не назвал его «отец» и тем более «Эйден Берд». Почему-то не мог. Ни так, ни эдак. — Летящая Стрела, — сказал он на языке лакота, которым жил. Отец его вздрогнул, будто от удара тетивы. — Мальчик мой, — ответил он на том же языке, и его голос, которым он привык кричать «И-А!» верхом на лошадях и диких быках и давать интервью, — стал хриплым и тихим. Эйден Берд был главной звездой родео прошлых лет, но уже как три года закончил свою карьеру. — Это правда ты, Билли? Зачем ты здесь? Как меня нашел? — Это я, папа. И да, я искал тебя. Но не только я один, — сказал Билли, разглядывая его лицо с большим интересом. — Духи спрашивают о тебе. Они сказали, что мне нужно разыскать тебя, что твое сердце тоже ищет меня, но не может найти. Я не знал, что это значит, поэтому решил… Эйден Берд положил скошенную морщинами руку на плечо сына и остановил его на полуслову: — Да, мое сердце искало тебя. Всегда. И особенно сильно последние года… — Но… ты мог приехать. Мы живем все там же. Билли указал пальцем куда-то за спину, словно там, за огромными палатками, где торговали всякими народными предметами, находился его родной дом. — Да, знаю. Я старался забыть дорогу к тому дому, но не смог… — Он поправил грубыми пальцами полы черной шляпы. — Но дело не только в этом. Мне было стыдно. Я не мог вернуться. Не после того, что натворил. Я не заслужил тебя, твою мать и твоего дедушку, ставшего мне вторым отцом. Я был плохим и слабым человеком… Который должен был уйти, чтобы на затмевать собой ваш свет, — с горечью поведал он. Из динамиков послышался протяжный орлиный крик, затем полилась громкая, динамичная музыка. — Почему, отец? — Я был пьяницей. Грешником. Проклятым человеком. Пропивал все, что зарабатывал. Хотя у нас был годовалый малыш. И однажды даже ударил твою мать… Совесть — наше еще одно проклятие, не позволила мне и дальше оставаться с вами после этого. Билли поежился от этого откровения. — Прости меня, сын. За всю свою жизнь я жалел только о двух вещах. О том, что потерял такую женщину, как твоя мать, и что оставил своего единственного сына. Тебя, мой мальчик. — Эйден Берд сглотнул ком в горле, но глаза были сухими, как пустыня. Он никогда не отличался особой эмоциональностью. Рев арены прекратился, и через минуту послышался танец духов — Ний’ ийи. Пляска начиналась в соседнем павильоне, на этническом фестивале. Бум. Бум. Бум. Громкий зов предков. Отец вздрогнул, услышав эти глухие удары. Этот звук был для него болезненным — в нем он слышал отголоски правды. Эта музыка приснилась ему на следующий день, когда он покинул семью и уехал. Так далеко, как только мог. Подальше от прошлого. Подальше от того, что делало его счастливым. — Они поют, чтобы души заблудших нашли дорогу домой, — тихо сказал Билли, не спуская глаз с отца, который молчал уже около двух минут. — Это знак, никак иначе. Духи хотят, чтобы ты вернулся домой. — Предположил Билли. Эйден Берд криво улыбнулся. На его больном сердце потеплело. Впервые за 15 лет он улыбался с таким удовольствием, с такой чистотой в душе. Он закрыл глаза, и в свете солнечных лучей, по его щеке скатилась единственная, тяжелая слеза, оставившая чистый след на его покрытом пылью лице. — Этого хочешь ты, мой мальчик. Не духи. — Пожилой индеец вздохнул и выдал все, как есть, не скрывая ничего. — Я болен, Билли. Помимо того, что в моем сердце много сожаления, оно больное. Так сказали врачи. Род Бердов всегда славился сильными сердцами, способными скакать сутки напролет. А мое оказалось гнилым яблоком, готовым лопнуть в любой момент. Билли почувствовал, как по его спине пробежал холодный ветер откровения. Юноша не находил слов. Вот, что имели в виду духи, шепча ему ночами, когда он ворочался от жары: «Сердце твоих близких полно боли и обливается кровью. Найди его и похорони». Все, что он копил годами — гнев, обида, вопросы — рассыпалось в прах перед этой простой, но такой чудовищной правдой. Его отец, «Летящая Стрела» — обычно смелый и сильный трехкратный победитель родео, — теперь боялся показаться слабым перед своим сыном, сгорая от стыда и жгучего чувства вины. — Поедем домой, отец, — тихо сказал Билли. — Ты наделал много ошибок, но ты сожалеешь. Это тебя убивает. Этого достаточно, чтобы быть прощенным. — Пятнадцатилетний подросток снова стал пятилетним мальчиком, который плакал над фотографиями своего отца, желая, чтобы он пришел. Эйден Берд сделал шаг, чтобы обнять сына, но его ноги подкосились. Билли успел поймать его, мягко опуская на землю. Отец был удивительно легким, как пустая бочка. — Не бойся. Больше нет, — прошептал юноша, снимая с отца шляпу и кладя его голову себе на колени. — Единственное, чего я боялся в своей жизни, это быть непрошенным тобой или твоей матерью, — прохрипел отец Билли, всматриваясь в смуглое, красивое лицо сына в ярком, солнечном ореоле. «Летящая стрела» даже не щурился. Он хотел смотреть на сына как можно дольше. Вдруг такая возможность больше никогда не выпадет, боялся он, крепко сжав пальцами руку своего ребенка. Эйдену Берду были подарены свыше две недели, чтобы объясниться и вновь почувствовать себя счастливым и прощенным. «Молю всех богов только о том, чтобы я не умер с тяжестью на сердце, но знаю, что это невозможно» — всегда твердил себе он. Но судьба оказалось иной, и он все же получит то, чего так страстно желал. Билли отвез больного отца домой, в Монтану. Им помог добрый индеец, который тоже собирался покинуть ежегодное мероприятие. Харлей Билли гремел в кузове черного пикапа, и он боялся, как бы не сломался, ведь это одно из немногого, что останется у него от новообретенного отца. Когда они прибыли домой, мать Билли, которая была против того, чтобы он ехал куда-то в столь юном возрасте (Билли поехал против ее разрешения), вмиг позабыла о ругани, к которой готовилась много дней, когда узнала в чертах мужчины, с кем приехал Билли, отца своего ребенка и бывшего возлюбленного. Никто не знал, как правильно себя вести. Отец Билли плохо себя чувствовал, но отказывался ехать в больницу. Эйден «Летящая стрела» умер на рассвете. Без боли. Совсем тихо, во сне, положив свою исхудавшую руку на руку сына. Билли сидел рядом, смотрел, как первые лучи солнца касаются спокойного лица отца, и чувствовал не разрыв, а странное завершение. В окно накрапывал мелкий дождь и пели птицы. Чем светлее становилось, тем горланили громче. Вытирая слезы, юноша был безмерно рад — его отец умер не в одиночестве, не в страхе, а дома. Там, где должен был по праву покинуть этот мир. Семья похоронила его в резервации, на высоком холме. Кулон с медвежьим когтем Билли аккуратно положил в гроб. Отец лежал, завернутый в стеганое одеяло, сшитое матерью. Земля приняла его мягко, под шепот молитв и шум дождя в листве сосен. Когда все было кончено, Билли поднял глаза к небу. Тучи расходились. На мокрой траве у холма сидел молодой орел, переминаясь с ноги на ногу и пристально, словно узнал юношу, всматривался в его черные глаза. Клюв был так странно изогнул, что казалось, — птица улыбается. И тогда Билли понял: «Летящая стрела» продолжает свой путь. Он выполнил свою миссию. Зейн вздохнул, потер щеку и медленно посмотрел на Сэма, потом на Дина. — Вот и в-все, — сказал Зейн, откусив хрустящий ломтик огурца, который выпросил у Сэма в паузах между рассказом. Мальчик обожал огурцы. — Вам п-понравилось? Винчестеры переглянулись. Сэм был в полном восторге. Давно он не слышал истории, которая трогала бы так глубоко. Дин же с трудом сдерживал волнение — несколько раз ему пришлось украдкой смахнуть влагу с ресниц, отворачиваясь к бутылке. Сердце ныло от истории индейца Билли, как от собственной давно зарытой боли. — Это… — Дин провел ладонью по лицу, собираясь с мыслями. — Это было мощно вот, что я думаю. Просто очешуенно! Ты обязан дать мне потом эту книжку. Хочу сам прочитать. Можно? Зейн доедал огурец, тихо хрустя, и смотрел на мужчину с легкой, робкой улыбкой. Ему нравилось видеть их реакцию — эту смесь восхищения и печали на их лицах. Он и сам плакал над этой книгой неделю назад, когда еще жил у Джоди. — За-забирай. Можешь даже не в-возвращать, раз мы теперь живем вместе. Только… не п-потеряй ее. — Не потеряю. Клянусь. — Дин махнул рукой, словно отсекая любые сомнения. — И знаешь что? Я куплю тебе еще книг. Столько, сколько захочешь. Мы с Сэмом обещали сделать твою жизнь лучше, и мы это сделаем. Помнишь? — Спасибо, — Зейн не стал возражать. Он уже понял, что спорить бесполезно. Они твердо решили заботиться о нем. — Только вы-бирайте не очень д-дорогие, ладно? Не надо сильно тр-тратиться. Мужчина бросил взгляд поверх головы мальчика на брата — взгляд, полный щемящей нежности и тихой грусти. Сэм мягко улыбнулся в ответ, и в этой улыбке читалось полное согласие. «Он и правда особенный. Такой милаха», — говорил этот безмолвный разговор. Дин положил руку на голову Зейна, мягко погладил его мягкие, почти черные волосы — кепку он, видимо, сегодня забыл надеть. Затем аккуратно повернул его лицо к себе, заставив встретиться взглядом. — Слушай меня, малыш. Ты — редкой души человек. Слишком хорош для этого жестокого мира. Мы сделаем все, чтобы защитить тебя от его зла. Здесь ты в безопасности. Запомни это. И никогда не сомневайся. Сэм промолчал, хотя ему было, что возразить. Их долг охотников был шире заботы об одном ребенке. Каждая вылазка на дело могла оказаться последней, и тогда Зейн снова останется один. Но был план: если с ними что случится, мальчик вернется к Джоди — официальному опекуну, готовому принять его — они уже говорили на эту тему с ней. Эта мысль была их страховкой, горьким, но все же утешением. Сейчас же, видя, как Дин сжимал подбородок мальчика, а в его глазах горел тот самый редкий свет — Сэм оставил свои мысли при себе. Возможно, это плохое время никогда не настанет. Винчестер молил Господа об этом. — Повтори-ка, что я сказал, — потребовал Дин, и его пальцы, грубые и шершавые, сомкнулись на подбородке ребенка чуть увереннее. Но взгляд, которым он смотрел на мальчика, был мягким до боли — в нем теплилось что-то отеческое, что редко появлялось на его суровом лице. Зейн задумчиво нахмурился. Губы его разомкнулись, но вместо слов вырвался лишь тихий выдох. Он знал, как это будет трудно — слова будут цепляться за заикание и спотыкаться об язык. Он не знал, с какого конца подступиться к этому, казалось бы, простому приказу. Сэм не удержался. Улыбка сама сорвалась с его лица, превратившись сначала в тихое хихиканье, а потом — в настоящий, громкий смех. Он толкнул брата в плечо, заставив того пошатнуться. — Придурок, — сквозь смех выдохнул он, собирая кружки со стола. — Оставь ребенка в покое. Он и так все понял. Его смех — настоящий и живой — еще долго висел в воздухе, отражаясь от стен и наполняя бункер не просто звуком, а чем-то большим: обещанием, что несмотря на все опасности и возможные проблемы впереди, прямо сейчас все очень хорошо. Просто прекрасно.