Глава 12
25 января 2026 г., 11:27
Спор с Кириллом подтолкнул меня к идее поучаствовать со студентами в ежегодном волонтерском дне, посвященном помощи пожилым и малоимущим семьям. Мне поручили собрать группу из десяти-двенадцати человек. Заставлять никого не собиралась — просто объявила. На удивление с первого курса записались Юра, две девчонки… и Кирилл.
К назначенному времени мы подошли к университетскому микроавтобусу, загрузили пакеты с самым необходимым: чистящие средства, продукты долгого хранения и — в качестве небольшого презента — тёплые носки. Кирилл, в фирменном спортивном костюме и пуховике, выглядел так, будто едет на фотосъёмку, а не на помощь страждущим. Я без стеснения вручила ему список адресов, попросила сверить с водителем маршрут, пояснив это своим топографическим кретинизмом.
Пока ехали, обсуждали предстоящий конкурс «Лучшая группа факультета».
– В один из этапов нужно представить лирический стих об осени, — сообщил Юра из-за моей спины.
Я сидела боком, вытянув ноги в проходе — так меньше ныла коленка.
– Спроси у ИИ, — лениво бросил Кирилл. — Или возьми стих какого-нибудь классика.
– Тоже вариант, — согласился Юра.
Внутри меня шевельнулся дремлющий дракон писательского тщеславия.
«У тебя три стиха про осень… Ну давай… покажи им…» — шепнул он.
– Сейчас будет вам стих, — пообещала я.
Достала из рюкзачка листок и ручку и быстро вывела своё произведение. Почерк у меня и в спокойной обстановке не идеальный, а тут, в трясущейся газели, строки и вовсе напоминали арабскую вязь.
Протянула лист Юре. Краем глаза заметила, что Кирилл тоже читает через его плечо.
Внутри — привычный трепет ожидания: понравится или нет?
– Неплохо, — оценил Юра.
– Избито, — холодно отрезал Кирилл. — Листья, дождь, тоска…
Твою ж… Художника, как известно, обидеть может каждый.
– И что, по-вашему, не избито, Кирилл? — стараюсь спросить равнодушно.
Он задумчиво разворачивает голову к окну и низким бархатистым голосом начинает цитировать стих о дивной птице, которой не нужны крылья, так как она живёт в золотой клетке, ее просят спеть, но она больше не поет.
У меня сжимается сердце, грудь давит. Всем нутром чувствую: он выбрал стих не случайно. Или мне просто хочется так думать? Не может же такой успешный человек проводить параллели между собой и запертой птицей… А вдруг ошибаюсь? Стих связан с воспоминаниями о матери? Или он ему просто нравится?
– Очень красиво, — произношу я. Голос едва заметно дрожит. — Вы отлично декламируете.
– Ага, Кирилл, прикольно зачитал, — поддакивает Юра.
Я замечаю, как половина девушек смотрит на Кирилла с восторженным удивлением.
– Автор не особо известен, — уточняет Кирилл, не оборачиваясь.
– А этот кто наваял? — Юра помахивает листком с моим стихом.
– Одна студентка, — бесстыдно вру я, разворачиваюсь вперёд.
– Берём его. Стих, который читал Кирка, не подходит под тему, — решает Юра.
Мы обошли несколько многодетных семей, раздали пакеты, а затем притопали в квартиру одинокой пожилой женщины. Жильё оказалось крошечным, тёмным. Не грязным в смысле нечистоты, а именно запущенным: забытые вещи под слоем пыли, въевшаяся желтизна, старые тусклые обои. Запах — смесь старой бумаги, нафталина и лекарств.
Кирилл, ступив на порог, на мгновение застыл, едва заметно поморщился. Я почти физически почувствовала, как его внутренний эстет, фанат чистоты, содрогнулся.
Хозяйка встретила нас добродушной улыбкой и, по привычке гостеприимной старой школы, предложила чай. Я вежливо поблагодарила, отказалась — времени мало.
Распределяю задания: девочки пылесосят и моют полы, мальчики берутся за балкон.
Кириллу вручаю тряпку и ведро. Мы идем в комнату вытирать пыль.
Он медленно оглядывает бедную обстановку. Выражение лица его то ли мрачное, то ли брезгливое. Сложно понять.
— Александра Петровна… здесь просто невозможно жить, — произносит он почти шёпотом. — Почему она не попросит детей помочь? Или город не… не отремонтирует это безобразие?
Я вздыхаю.
«Далеко же ты от проблем простых людей», — проносится в голове.
– У нее нет детей. Единственный сын умер молодым. Город… Город занимается теми, кто кричит громче или у кого есть деньги. Она не кричит. Она просто живет, Кирилл, — объясняю я.
Он смотрит на полку, покрытую серым слоем.
— Но эта пыль. Ведь легко просто убрать? Занимает двадцать минут, — произносит он, начиная драить полку.
– Для вас — двадцать. А для неё? Она задыхается, когда поднимает руку выше груди. У нее нет сил, Кирилл. Физических сил. У нее нет средств нанять кого-то. И воли просить, потому что она привыкла, что ее проблемы никому не нужны.
Молчит. Его движения становятся четкими, механическими, он сосредоточенно очищает поверхность.
Через минуту раздается голос:
– Значит… её жизнь — ожидание финала среди всего этого? Без надежды на улучшение?
В комнату заходит Юра с ведром с чистой водой.
– Это обстоятельства, Кирилл. Очень плохой набор обстоятельств, — принимаю ведро у Юры. — Вы молоды, красивы, успешны. У вас есть ресурс. И возможность. Вы выбираете чистую одежду, ухоженное тело, просторные апартаменты. Она не выбирала. Она просто попала в такие условия.
Кирилл кидает взгляд на меня.
– Это… неэффективно. Ждать, чтобы кто-то пришел и убрал.
– Неэффективно, — соглашаюсь. — Но помощь — не бизнес. Это попытка закрыть пробелы в той самой «неэффективности», которую создаёт общество. Мы не можем изменить её жизнь. Однако способны подарить ей несколько месяцев комфорта.
– А стоит ли оно того? — задумчиво говорит Юра, опираясь спиной о проем двери. — Ведь закон бумеранга не работает. Для чего помогать другим, теряя время, если можно потратить его на свои потребности?
– Да, Юра, многие рассуждают подобно вам, забота о ближнем стала чем-то фантомным, ненужным, мешающим, — высказываю свою точку зрения. — Новые технологии настолько шагнули вперед, что скоро станет возможным держать рядом помощника-робота, который будет удовлетворять все базовые бытовые чаяния. А ещё поддержит разговор или даже обнимет. Теперь можно брать, отдавая только деньги… Но представим, что никто никому не помогает просто так, никто никого не любит просто за то, что этот человек существует в мире. Если останутся одни эгоисты, то…
– Наступит идеальная конкуренция, — перебил Кирилл, чуть усмехнувшись. — Максимальная полезность. Без балласта в виде чужих проблем.
Я посмотрела на Кирилла, покачав головой.
– Идеальная полезность, говорите? Вы верите в робота, который обнимет тебя так, чтобы тебе стало лучше? Или в алгоритм, решающий твою проблему, если у тебя вдруг закончатся деньги?
– Да. Система должна работать.
– Система, Кирилл, ломается. Рано или поздно. Таковы законы вселенной. И вы, и я — мы тоже системы, но мы эмоциональные, иррациональные. И мы тоже ломаемся. И вот вы, такой полезный и конкурентный, просыпаетесь однажды утром, и ваш бумеранг прилетает не извне, а изнутри: абсолютное, холодное, стерильное одиночество.
– Я не боюсь одиночества, — парирует Кирилл.
– Ладно, — киваю я. — Понимаете, в этой вашей «идеальной конкуренции» есть одна загвоздка: она не воспроизводит любовь. И не воспроизводит принятие. Робот обнимет вас за деньги, но если вы потеряете свою работу, он просто выключится, потому что кончится подписка. А вот человек, которому вы год назад помогли починить велосипед или выслушали, он, возможно, принесет вам тарелку супа или поддержит, когда будет сложно. Не потому, что вы заплатили, а потому что вы — его человек, вы теперь входите в его сферу восприятия. И мы, люди, в отличие от роботов, запрограммированы на такое. Мы хотим чувствовать себя нужными. Волонтерство — не потеря времени, это спасение для себя самого. Тренировка того самого навыка, который не купишь ни за какие деньги: умения быть частью стаи. Способности помнить — существование стоит того, чтобы жить не только для себя. Потому что в тот день, когда вы по-настоящему сломаетесь, вам не нужен будет помощник-робот. Вы захотите иметь рядом человека, который просто останется рядом. И ему будет плевать на вашу полезность.
Юра уже раскрыл рот, собираясь вмешаться, но в дверном проеме появилась бабушка — хозяйка квартиры. Она была укутана в свежую, чистую кофту и держала в руках небольшую баночку, до краёв наполненную густым золотистым медом. Медленно, почти церемониально, она направилась прямо к Кириллу.
– Молодой человек… — обратилась она, протягивая баночку. — Кирилл, да? Вот, возьмите. Я не хотела вас отвлекать, пока вы работали.
Взгляд зеленых глаз Кирилла мгновенно стал настороженным. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало мгновенную растерянность.
– Спасибо. Но в этом нет необходимости, — сухо заметил он. — Мы не принимаем оплату за волонтерскую помощь.
– Э, нет. Не оплата, сынок. Это… это от чистого сердца, — с живостью возразила она. — У соседей пасека на даче маленькая, я беру у них мед. Вы ведь не просто прибрались, вы мне легкость дали. Вот эта добрая женщина, Сашенька, — она мне часто что-то привозит: то носочки, то тапочки, — добавила она.
Я улыбаюсь, давно меня никто не называл так ласково.
Она протянула баночку, вынуждая Кирилла либо принять ее, либо физически отстраниться. Кирилл застыл, стоя в окружении вымытых, правда все еще ветхих шкафов. Я понимала: он мог бы оценить стоимость мёда, но слабо понимает его истинную ценность в своей рациональной системе.
Я, сложив руки на груди, наблюдала за сценой и не вмешивалась. Юра тоже недоуменно хлопал глазами.
А ведь мы ещё не заезжали к женщине-инвалиду с пенсией ниже прожиточного минимума, парализованной матерью и взрослым ребёнком с умственной отсталостью. Она продаёт лекарства, которые ей выдаёт государство, просто чтобы выжить.
Поменяется ли в голове этих детей что-то? Хотелось бы.
– Я понимаю, но… Правила, — пытался отнекиваться Кирилл. — У нас есть правила.
Бабушкины глаза лучились мягким упрямством, она смотрела на него снизу вверх.
– А какие правила? Я вам даю мед, чтобы мое сердце было спокойно. Это для моей души. Если вы не возьмете, мне будет обидно.
Ее условие принятия помощи. Баночка с мёдом дрогнула в руках. Кирилл явно понимал, что отказ — неуважение к ее доброте. Он, который требовал уважения к себе, вдруг столкнулся с необходимостью признать чужой дар.
Кирилл наконец, медленно, очень осторожно, словно боясь повредить баночку, протянул руку и взял ее.
– Спасибо, — поблагодарил он.
Бабушка тут же расцвела, улыбнулась и промолвила:
— Вот и хорошо! На здоровье, дорогой!
Затем она пошла на кухню.
– И что я теперь должен с этим делать? — спросил он словно самого себя, смотря на баночку.
– То, что вы только что приняли, Кирилл… не просто мед… это и есть та самая пресловутая человеческая связь. Она не продается и не покупается, — поясняю. — Можете съесть. Кстати — мёд очень полезен для умственных способностей, — добавляю шутливо.
— Мозги нам точно понадобятся, сессия на носу, — подхватывает Юра и улыбается.
Я только киваю.
