Превращение моего великолепного павлина

      Я замечаю, как секьюрити прочесывают танцпол, освобождая пространство: кого-то мягко оттесняют, особо рьяных подвыпивших дам просят пройти к своим столикам или хотя бы отойти в сторону. Между столиками появляются девушки, полностью облачённые в чёрные облегающие костюмы; с рукавов свисают длинные ленты, лица скрыты тонкой вуалью. И становится ясно — сейчас будет что-то действительно необычное.       Заиграла музыка, и сверху начинает сыпаться снег. Не конфетти — настоящая имитация снежной метели. Я узнаю мелодию с первых нот: эпический, тревожно нарастающий саундтрек из игры. Девушки кружат между столиками, сходятся в единый рой и синхронно отклоняются то в одну сторону, то в другую, создавая иллюзию темного облака. — Смерть, что ли? — бросает Оксана. — Скорее буря… или что-то злое, — отвечаю я, не отрывая взгляда.       И вот эта импровизированная «туча» налетает на нас. Вернее — создаёт эффект налёта, проходя почти вплотную. Мое кресло вибрирует от воздуха, взметённого движением.       «Чего опять ко мне?» — мелькает мысль, но отпускает при воспоминании предыдущих номеров, где мужчины вовлекали зрительниц из зала: кого-то поднимали, кого-то кружили, кого-то укладывали на пол, устраивая мини-спектакль. Тогда досталось многим, особенно тем, кто сидел даже не в первых рядах. ​— Сашка, держись! — хохочет Лерка, когда черные ленты от рукавов танцовщиц хлещут по лицу, закрывая мне обзор. — Там бородатый батя с копьём вышел!       Осторожно выглядываю из-за этих чертовых лент. Точно — на сцене появился крепкий мужчина, весь в гриме: седая борода, длинные волосы, плечи укрывает тяжелый плащ. В руке — копьё, а на одном глазу — повязка. За его спиной успели вынести трон.       Кто он? Гендальф? Посейдон? Пират с галеона? Или, может, какой-то король?       Рядом возникает молодой мужчина, обнажённый по пояс. Торс в татуировках, скорее всего временных, кожаные брюки, высокие сапоги, волосы растрепаны, а в руке — стрела.       Царевна-лягушка мужского пола… Ничего ведь толком не видно из-за мельтешащих лент.       «Батя», как окрестила его Лера, наклоняется к парню, что-то шепчет, тот отвечает коротким кивком. Бородач ударяет копьём о пол и скрывается.       «За хлебом ушёл», — мелькает мысль, и я едва не прыскаю.       Ладно, несерьёзно. Надо смотреть внимательнее — сцена действительно интересная.       Музыка меняется: всё такой же эпический жанр, правда теперь она быстрее, живее, слышатся бас-гитарные риффы. Молодой мужчина, сходит со сцены и вращаясь словно балерун, врывается прямо в центр импровизированной «бури». Движениями рук он разгоняет "вихрь".       Девушки-тени тихо отступают к краям танцпола, освобождая пространство. Молодой мужчина останавливается напротив меня — и протягивает руку. Тело у него словно у мифологического героя, глаза ярко-голубые.       Стоп. А ведь лицо знакомое.       Вот блин… Я же кретин на лица. Понимаю, что знаю человека — но никак не могу вспомнить откуда. — Это же он, — слышу удивлённый шёпот Оксаны, но не успеваю уточнить — меня уже тянут за руку.       Твою ж. Ладно. Иду. И не куда-то сбоку, а прямо на сцену, следуя за молодым мужчиной, который уверенно ведет меня. Мы поднимаемся к трону, у которого прислонены меч и деревянный щит.       В этот момент мой внутренний сарказм испаряется. Сердце начинает колотиться быстрее, чем я успеваю думать. Мысли обрушиваются разом.       Мужчина снимает с трона тяжёлый меховой плащ и накидывает мне на плечи. И пусть его лицо покрыто боевым гримом — чёрные полосы, растрепанные накладные волосы, суровое выражение — но глаза… Эти голубые глаза я наконец узнаю. Память даёт толчок. Ошарашенно шепчу: — Стив?       Он подмигивает и легко кивает. Затем мягко подталкивает меня к трону, усаживает и исчезает за кулисами.       А я… я сижу, почти не дыша. Потому что до меня наконец доходит: тот бородач — не просто «батя», и Стив — вовсе не «царевна-лягушка», а Бальдр Прекрасный — младший сын Одина, один из самых светлых и чистых персонажей Старшей Эдды. От него, согласно легендам, исходит сияние. Он приносит мир и пробуждение природы. И он был убит стрелой, сделанной из омелы. Той самой, о которой я рассказывала студентам на слёте.       В голове всплывает сцена из клуба: " — Кирюх, ты это видел? Ты понимаешь, о чём я думаю? — довольный голос Бори. — Кажется, понимаю, — отвечает Кирилл задумчиво".       Пока я лихорадочно пытаюсь осознать происходящее, на танцпол, под музыку, разрывающую душу тревогой, выходят сражающиеся. Одни — в латах, с мечами наперевес; другие — в кожаных штанах, кто-то голый по пояс, кто-то в рубахах и коротких жилетах. На запястьях ремни, в руках — топоры и деревянные щиты. Настоящие яростные викинги. Длинные волосы, выбритые виски, у некоторых — бороды, татуировки. Мужчины не перекачанные, а именно крепкие, живые, будто выдернутые из саг.       И возглавляет их ОН.       Кирилл.       Накладные светлые косы по бокам подчеркивают резкость его черт. Он одет полностью — не играет телом, не щеголяет мускулами. Но рубашка под кожаным жилетом, поверх — меховой плащ сколотый круглой металлической брошью — делает его ещё более притягательным. Глаза подведены каялом, и зеленые радужки вспыхивают так, будто в нем действительно ожил дух северного воина.       И сейчас моя голова становится абсолютно пустой. Я вижу только его. Я слушаю его — даже если он молчит. Я понимаю: он — инициатор спектакля. Он договорился с Алей, он знал, что я приду, он готовился. Он хотел, чтобы я увидела, чтобы поняла.       У меня нет права пропустить ни секунды. Я не знаю всей правды, однако осознаю — я подтолкнула к созданию сюжета этого действа.       Сражение разворачивается стремительно. Девушки в чёрном бросаются между дерущимися, олицетворяя хаос битвы. И вот — трагическая развязка. Викинги один за другим падают, словно скошенные деревья. И Кирилл тоже, резко схватившись за грудь, будто от смертельного удара, медленно оседает на пол. Противники исчезают.       В ту секунду пространство пронзает «Canta per me». Не про викингов, но лиричная до ломоты костей. На экране вспыхивает пламя.       Он решил меня убить окончательно? Горло сдавливает, глаза предательски щиплет — хочется плакать навзрыд.       И на сцену выходят две молодые женщины в коротких кожаных костюмах, за спиной — черные крылья, на головах — металлические тики. Они приближаются, склоняются ко мне, будто мы что-то обсуждаем, и затем спускаются к поверженным викингам. Плавно берут каждого за руки — и воины послушно поднимаются, следуя за ними. Они ведут их одного за другим на сцену.       Мне не нужно объяснений.       Кирилл отвел мне роль валькирии, дочери Одина, «выбирающей убитых». Женщины-воина, что мчится над полем боя на крылатом коне, определяя, кому из павших попасть в небесный чертог. Валькирии — сильные, грозные фигуры, внушающие уважение своей яростью и честью, хотя они не образцы нежной женственности.       Когда все воины оказываются на сцене, звучит та самая VALHALLA, которую я пела в клубе. Теперь, по легенде, эти павшие — эйнхерии, обитатели Вальхаллы, призванные пиршествовать и вечно сражаться между собой.       Одна из девушек протягивает плошку с густой красной краской. Склоняется к уху и шепчет: — Укажи на любого.       Да уж, «на любого».       Будто я способна предпочесть кого-то, кроме него.       Кирилл всё так же стоит, опустив голову — кстати, как и остальные. Ни одного взгляда в мою сторону.       Ах вот оно что… я должна избрать себе «возлюбленного». Только сценарист, конечно, подкачал: валькирии выбирают из смертных, а не среди уже павших.       Ну да ладно… будем считать, что Кирилла просто не добили враги.       Я медленно поднимаю руку и указываю на Кирилла — уверенно, повелительно, словно действительно дева щита. Девушки-валькирии торжественно подводят его ко мне. И вдруг он, словно по невидимому знаку, медленно опускается на колени, утыкается лбом в мои ноги и глухо шепчет: — Прости… пожалуйста, прости.       Как же я скучала по его голосу… по его теплу. Мурашки пробегают по коже, дыхание перехватывает.       «Дай же посмотреть в твои глаза…» — умоляю я про себя.       Осторожно беру его за подбородок, заставляя поднять голову. Светлые косы ему так идут… И одежда… Взгляд — виноватый, покорный…       Я понимаю: он сдался. Не проиграл — именно сдался мне, добровольно, полностью. И это не вызывает торжества, а только нежность, заполняющую всё мое израненное сердце. — Намажьте ему лицо краской, — подсказывает одна из девушек.       В голове вспыхивает идея. Не знаю, поймет ли он, однако я хочу воплотить в жизнь. — Встань, — повелительно произношу я, словно настоящая валькирия.       Он смотрит непонимающе, но подчиняется.       Я поднимаюсь сама. Снимаю с плеч меховую накидку и демонстративно отдаю её одной девушке. Затем беру щит у трона и протягиваю другой. Все движения — медленные, величественные, наполненные смыслом.       Есть у валькирий одна особенность: если она решает выйти за мужчину — героя, достойного, выдающегося — она больше не имеет права участвовать в битвах. Её боевые способности исчезают, а женские — наоборот пробуждаются.       Я опускаю пальцы в чашу с красной краской, символизирующей кровь вепря, и медленно провожу по его лицу, оставляя яркий след на коже. — Я выбираю тебя, — шепчу ему, глядя прямо в глаза.       Его губы дрогнули, зрачки метнулись, будто он удерживал бурю внутри.       Я отдаю плошку девушкам, беру моего викинга за руку и, под аплодисменты зала, увожу за кулисы.