Превращение моего великолепного павлина

      Из сладкого сна меня выдергивает мелодия смартфона. Наугад тянусь к нему и, даже не глядя на экран, бурчу в трубку: — Да? — голос хрипит после сна. — Ещё спишь? — раздается вопрос.             Твою ж… Кирилл.       «А сколько уже времени?» — проносится в голове.       Кидаю взгляд на часы. Мать моя роди меня обратно — шесть вечера. — Уже проснулась, — говорю я, будто бы бодро.       В трубке секундная пауза, слышно только его дыхание. И организм, словно послушный баран, выдает мгновенную реакцию: тёплую волну возбуждения. Отлично. Как вовремя. И вообще — почему сейчас?       «Давно ты не играла на своей «гитаре», — ехидно подсказывает мозг.       Ой, заткнись, не до этого мне. Тем более я не особо страстная. Вот Лерка — да. Ураган во плоти. — Приедешь? — спрашиваю я. — Да, — тихо соглашается он. — Когда?       Прикидываю. Полчаса — физкультура с пылесосом, ещё полчаса — душ и привести себя в порядок. — Через часок, — наконец решаю я. — Хорошо. Скоро буду, — отвечает он и отключается.       Сползаю с кровати. Мышцы после вчерашних танцев гудят, но я всё равно тащу пылесос, пугая им Васю, который с руганью карабкается на шкаф и оттуда шипит на вражину.       После душа выбираю бельё. Не для секса — чтобы самой чувствовать себя увереннее. Один приличный комплект — уже смешно мало. Бабушкины парашюты удобные, конечно, но красоты там… кот наплакал. Не могу представить Кирилла в семейниках, продуваемых всеми ветрами, полезных для мужского достоинства. Чего уж там, он и в них будет выглядеть шикарно.       Успеваю пригладить волосы, заколоть шпильками, натянуть спортивки и футболку, когда раздается звонок домофона.       Отпираю дверь, жду в коридоре. Вдох — выдох. Первый раз он у меня дома. Ну… второй, но первый, когда я его пригласила.       Слышу, как открывается лифт, шаги, звонок.       Не распахиваю сразу дверь, даю себе несколько мгновений.       Кирилл стоит в пальто, на котором проступили влажные снежные пятнышки. В руках пакет с доставкой и бутылка вина. — Сашуль, на улице первый снег, — выдыхает он. — Ты видела? — Нет, — качаю головой. — Я еще не смотрела в окно.       Он проходит, ставит бутылку на тумбочку, протягивает мне пакет — принимаю автоматически.       Кирилл снимает пальто и аккуратно вешает его на вешалку. Проводит рукой по влажным волосам. На нем облегающий белый лонгслив, темные джинсы, замшевые ботинки.       Безупречно. Идеально. Будто только со съемки вышел.       Наклоняется, снимает обувь, а я не могу отвести взгляд. Потому что Кирилл — здесь, на моей территории, словно подтверждение — он действительно сейчас со мной. По спине пробегает табор мурашек, я поеживаюсь, будто от холода.       Васька важно вылезает в коридор, нюхает пакет, потом подходит к Кириллу и трется о его ноги. — Васька, брысь! — возмущаюсь я. — Шерсть оставишь на джинсах! — Ничего, очищу, — спокойно отзывается Кирилл и чешет коту спинку. — Привет, бандит. Я тебе корм привез.       Васька смотрит на меня с видом «ну и зачем ты орала то, истеричная моя?»       Кирилл выпрямляется, и мне приходится задрать голову, чтобы поймать его взгляд.       «Скоро второй подбородок исчезнет, если буду так часто на него смотреть», — успеваю подумать и краешком губ улыбаюсь.       Он замечает, делает шаг. Обнимает. Склоняет голову и целомудренно целует меня в губы. Его запах, прохлада улицы и крепкие руки мгновенно захватывают, кружат, дурманят.       Кирилл упирается подбородком мне в лоб. Я вижу подрагивающую жилку на его шее. Так хочется коснуться губами, почувствовать тепло кожи…       Выдыхаю. Осторожно отстраняюсь. — Пошли в зал, — командую я. — Сейчас только руки вымою, — откликается он. — Будем ужинать? — уточняю, заглядывая в массивный пакет. — Ага. Я голодный, — подтверждает он и исчезает в ванной.       Пока слышу шум воды, успеваю разложить еду на столике в зале, достать бокалы и великодушно насыпать Ваське корма. Кирилл действительно обо всём подумал: кроме лазаньи, пары салатов и курицы, он притащил ещё и несколько пицц. Я облегченно выдыхаю — если бы он купил бифштекс, тот точно убежал бы на пол к Ваське в самый неподходящий момент, словно отрастил ноги.       Кирилл возвращается, открывает вино и наполняет бокалы. — Полусладкое? — уточняю, усаживаясь в кресло и предоставляя ему диван. — Да, — отвечает он. — Ты хотела сухое? — Нет, я пью только полусладкое или сладкое. — Я тоже, — замечает он, протягивая мне бокал.       Я принимаю. — На брудершафт? –задает вопрос, чуть наклоняясь ко мне.       Глаза хитро прищурены.       Ага, конечно. Эта старушка и так старается не смотреть на торс в обтягивающем лонгсливе, а он ещё решил лобызаться. — Давай в следующий раз, — прошу. — Ладно, — легко соглашается он, чокается со мной и устраивается на диване.       Я встаю, включаю телевизор: какой-то концерт, звук делаю тихий, создавая фон, не мешающий вести беседу.       Мы ужинаем, болтаем о чём-то отвлеченном. Я пью вино мало, Кирилл — заметно больше. Он говорит о бизнесе, я спрашиваю об ассортименте. Наблюдаю, он расслабился: подогнул ногу под себя, рука на спинке дивана. Решаю — можно переходить к серьезному. — Кирюш, а вот твой бизнес… ты сам его запустил? Или кто-то помог? –интересуюсь.       Он сразу хмурится, ставит бокал на стол. — Отец приобрел его для меня, когда я попросил помощи, — отвечает коротко. — Можешь рассказать подробнее? — мягко прошу я. — О своих родителях… и ситуации в целом.       Он садится прямо, сцепляет руки в замок, опускает голову и начинает сбивчиво говорить: — Моя мать младше отца на двадцать лет. Он ушёл от первой жены из-за неё. Хорошей, обычной женщины, просто… она не могла иметь детей. А когда ему исполнилось сорок, он встретил мою мать — яркую, красивую, холодноватую. У отца тогда уже был неплохой бизнес, да и выглядел он хорошо. Думаю, её привлек именно статус. Потом родился я. Отец покупал для нас всё лучшее, устраивал быт, работал как вол, закрывая ее хотелки. Он вспоминал позже: когда я плакал по ночам и не спал — я становился «его» ребёнком; когда она гуляла с дорогой коляской и хвасталась мной перед подругами — я становился «её». Он разрывался между работой и мной, поэтому меня часто оставляли у тёти. Ей приплачивали.       Он вздыхает и поднимает на меня взгляд.       А перед моими глазами — маленький мальчик, который, по сути, оказался игрушкой матери. Я машинально прикусываю губу.       Кирилл продолжает: — У тёти царил вечный хаос: трое детей, полукругом раскиданные игрушки, шум, возня. Там я мог уснуть на полу, покапризничать, подраться с братом, подурачиться с сестрой. Но меня возвращали домой, где я должен был соответствовать образу идеального ребёнка. Чисто одетый, умненький, талантливый. Меня ждали три репетитора и куча занятий. Я их тихо ненавидел. Очень быстро я понял: если я «хороший» — она меня любит. Проявляю слабость — и сразу игнор. А больше всего… я хотел, чтобы она обняла меня, как тётя. Просто так.       Делает паузу. Выпивает вина.       Я внутри тихо рыдаю. Как же больно — слышать всё это. Хочется подойти и обнять так, как он мечтал.       «Тихо, Саша, тихо», — уговариваю себя. — А дальше? — спрашиваю я.       Голос, собака, дрожит. — Первый раз меня сняли для журнала в пять лет. Мать наряжала меня в самые яркие одежды — может, поэтому я до сих пор ненавижу всё пестрое. Утверждала: красота — моя сила. Ставила у зеркала, заставляя выглядеть идеально. Она бредила Италией, я до сих пор знаю десятки итальянских песен наизусть. Мы часто путешествовали. Учитель по моделингу появился в семь. Есть… плюсы. Я быстро научился владеть телом, подбирать одежду, соблюдать дисциплину.       «Блять, какие плюсы?! Это армия! Муштра!» — орёт мой внутренний голос.       Оттого я не приемлю профессиональный спорт — как физиолог знаю, во что детям обходятся родительские амбиции.       Кирилл делает короткий вдох и продолжает: — А потом она ушла от отца, когда встретила богатого итальянца. Она с ним похожи по характеру и идеально уживаются. А отец… спокойный, внешне добрый, но эмоционально зажат. Советская школа: «мужик не плачет». В душу не лез, чувств не показывал. Когда она его бросила, он замкнулся ещё сильнее. Ничего не объяснил. А мне казалось — из-за меня. Я недостаточно хорош. В подростковом возрасте вокруг меня крутились и девушки, и парни, и я начал кайфовать от внимания, думая: «Я могу нравиться. Я могу вызывать желание. Это у меня никто не отнимет». И стал подрабатывает моделью в довольно откровенных фотосессиях. Отец узнал сразу после выпуска — мы сильно поссорились. Он бросил мне в лицо: «Ты как твоя мать. Гонишься за дешевым вниманием. В тебе нет ничего настоящего». Я собрал вещи и с другом уехал. Почти без денег, с обидой.       Он замолкает. Смотрит прямо на меня.        А я… даже не дышу. Сижу и давлюсь слезами. Мне хочется отдать ему, все что не попросит… тело, душу, объятия, поцелуи… всю себя … заполнить его пустоту.       Но в голове — жёсткий приказ Кати: «Не становиться его спасителем». — Саш… ты чего? — тревожно спрашивает он. — Ты плачешь?       Он резко вскакивает, подрывается ко мне. Я останавливаю его рукой, тоже вставая. — Стоп. Иначе не договорим, — произношу я.       Поднимаю взгляд на его растерянное лицо, и хотя слезы катятся, поясняю четко: — Я расстроена не из-за тебя, Кирилл. Мне просто невыносимо больно за тебя. Что тебе пришлось столько испытать. Я эмоциональная. Поэтому давай сделаем кофе и покурим на балконе, а затем вернемся к разговору. — Ты тоже про себя расскажешь? — задает вопрос он, аккуратно беря меня за протянутую руку. — Не сегодня, — отрезаю я. –Тем более Аля тебе поведала почти все. — Это да, — соглашается он и улыбается. — Находка для шпиона.       Мы идем за верхней одеждой, чтобы сделать перерыв.