Превращение моего великолепного павлина

      Выходим на балкон, я открываю окно. Кирилл поджигает мне сигарету, потом достаёт из моей пачки одну и себе.       Я смотрю вниз, на улицу. Красиво… Белые мухи кружат в воздухе, ложатся на землю, укрывая серость тонким пухом.       Протягиваю ладонь — снежинки падают и сразу тают.       Кирилл подходит сзади, и я мягко, почти инстинктивно, опираюсь на него. Он обнимает одной рукой — аккуратно, ненавязчиво, — выпускает изо рта дым кольцами и стряхивает пепел в пепельницу. — А я так не умею, — комментирую я, наблюдая за кольцами дыма. — Тебе бы вообще курить бросить, — отвечает он спокойно. — Планирую, — говорю. — Кирюш, а отец сейчас счастлив с мачехой? — спрашиваю я.       Он хмыкает. — Эта мачеха — копия моей матери по характеру. Они даже не расписаны. Прожили года три. После мамы отец почти ни с кем отношения не строил. А сейчас… он её бросил. И не поверишь — ухаживает за своей первой женой. Она овдовела и осталась одна. Они случайно встретились в супермаркете перед Новым годом, и теперь он пытается начать всё заново… если у неё хватит сил простить. Жизнь довольно непредсказуема.       Я молчу, осмысливая. — Что случилось с тобой за границей? — не выдерживаю я.       Он тушит сигарету, смотрит на меня прямо и пугающе серьезно. — Саш, ты уверена, что действительно готова услышать? — Да, — подтверждаю я.       Он тянет меня за руку. — Тогда пойдём на кухню. Сделаем кофе. Я расскажу, — соглашается он.       Когда горячий напиток дымится в чашках, он сидит напротив меня за столом — напряженный, как студент, который не решается выйти к доске. Его зрачки мечутся, будто он вот-вот сорвется и умотает в неизвестном направлении. Я вопросительно смотрю. — Ладно, — говорит он, скорее себе, чем мне. — Когда мы с другом уехали, устроились в Норвегии на нефтяные вышки. Жили в общаге. Чисто, правда никаких излишеств. Работа тяжёлая, физическая. Я не жаловался, но внутри всё кипело. Я не привык так жить, питаться чем попало… и не хотел. А когда мой друг получил травму, я испугался, что могу остаться калекой. — Кирюш, ну ведь многие работают руками, и такое не зазорно, — тихо комментирую. — Саш, я сейчас понимаю. Но тогда мне казалось подобное грязным, недостойным амбициозного человека с мозгами, — он тяжело вздыхает. — И я перебрался в Данию, устроился официантом в элитный клуб. Через время меня заметили, предложили сначала пиджейство. Потом я перешёл к стриптизу и эскорту. И я так кайфовал. Казалось — держу всё под контролем: сам выбираю, с кем спать; не напрягаюсь физически; купаюсь в обожании поклонниц, которые визжа срывали с меня одежду… … и ещё и зарабатываю. Блять, я чувствовал себя королем.       Его голос на последних словах срывается. Я крепче сжимаю чашку в руках. — И почему ты ушёл… в порно? — интересуюсь я почти отстранено. — Тебе стало недостаточно стриптиза и эскорта? — Осуждаешь? — холодно бросает он. — Я хочу понять, — тихо отвечаю. — Познакомился с девушкой, порно-моделью, — поясняет он, глядя мимо меня. — Она обожала секс, вытворяла такое, что любой мужик оказался бы на седьмом небе. Я увлекся по полной. И она же притащила меня на кастинг. Со своей девушкой проходить проще: конкуренция бешеная, красавцев с мощными членами — пруд пруди. Но в классическом порно всё держится на девушке. Камера направлена в большей части на нее. — И ты согласился, чтобы твою девушку имели другие? — интересуюсь я ровно, хотя внутри всё кипит негодованием. — Это работа, — отрезает Кирилл. — Вначале было ревниво, неприятно. Потом втянулся. Её больше всего взбесило, когда я позвал поужинать другую порномодель. В порно учишься отделять тело от себя. Ну… мне так казалось. — Мне, честно, трудно представить, как можно заниматься таким прилюдно. Да ещё без особой тяги к партнеру, — выдаю я нотацию, в духе «Руссо туристо облико морале». — Признаю — тяжело. Когда смотришь откровенные фильмы, думаешь: фигня, что там трахнуть-то. А по факту ты всё время должен отклоняться назад, не закрывая собой партнершу. В нормальной жизни ты бы трахался прижавшись. Я до сих пор иногда отдаляюсь во время процесса. Привычка…       Он нервно трет тыльной стороной ладони подбородок и продолжает: — И вот оператор лезет тебе камерой почти в задницу, ты выгибаешься, ещё какой-нибудь мужик дышит в шею, а ты обязан делать вид, что это лучший момент твоей жизни. Режиссёр орёт: «Давай, кончай!» — и ты должен кончить секунд за двадцать… Или сцена с женщиной, на которую вообще не встаёт, а ты обязан. Издергиваешься весь. Поэтому парни часто делают инъекции, чтобы торчок весь день. — И ты тоже делал? — спрашиваю я.       Грудь жжет изнутри. И это не ревность — какая-то глухая тоска. Передо мной человек, у которого будто нет внутренних стопоров, моральных тормозов. Я не ханжа — чистенькая с виду, но опыт есть. У меня были любовники, даже парочка «на одну ночь». Но там возникала симпатия, вспышка, предвкушение продолжения. А здесь… разврат в самом прямом смысле. И я не знаю, как справиться с ощущением угрозы. Сейчас мне кажется — Кирилл может без труда сломать меня, словно фарфоровую куклу. — Нет, — бросает он. — Я просто курил травку, расслабляясь. Все ищут своё. Стив, например, всегда представлял, что спит с женой. А я… я гнался за эмоциями. Если партнёрша искренне стонала, если у неё на лице проступала настоящая реакция, я сразу возбуждался. Поэтому мне нравилось работать со Стивом. Он умел своей невероятной чувственностью раскалить партнёршу. — И как ты смог вырваться? — задаю вопрос. — Ведь, несмотря на все трудности съёмок, тебе ведь нравилось? — Нравилось, — коротко кивает он. — В порно редко идут психологически здоровые девушки. Они должны любить секс, иначе там не выживешь. С парнями всё проще: либо деньги, либо жажда самоутверждения, желание быть замеченным. Стив пришел из-за того, что получил травму ноги и не мог заниматься танцами. Понадобились финансы на серьезную операцию.       Он на секунду замолкает, глядя в окно. — Но что-то во мне со временем угасло. Особенно после того, как я впервые потерял контроль. — В каком смысле? — недоумеваю я. — У меня стал плохо вставать. Я не мог кончить. Пришло ощущение… пустоты. Нервничал… Я снимался с новой девушкой, которая только пришла в бизнес. Трахал её попку. А она… была будто не здесь. Словно терпела меня через силу. И меня это взбесило. Появилось тупое желание сделать больно, лишь бы добиться реакции. Я слишком грубо в неё вошёл. Навредил. Меня отстранили от съемок на две недели.       Вот теперь мне хочется ему врезать от души. И за фразу «трахал попку», которое звучит пошло, до тошноты. И за сам поступок. Ловлю нехилый флешбэк, когда Кирилл резко вошёл в меня той ночью и просил смотреть ему в глаза.       Но Кирилл, опустил голову и не видит — меня уже трясет мелкой дрожью. Потому что не понимаю как в нем уживается одновременно брошенный мальчик — и порочный, холодный монстр. — Когда Стив увидел, что со мной неладно, то мы сели серьезно поговорить. Он признался: встретил девушку и хочет завязать. Ведь какая нормальная девушка будет встречаться с мужчиной, который за неделю поимел полтора десятка других женщин?       Кирилл горько усмехается. — Личной жизни у нас не было. Почти всё время — съёмки. И тогда Стив произнес то, после чего мы оба пошли в терапию: «Порноактёр для всех — не человек. Не мужчина. Не друг. Не партнёр. Не отец. Не сын. А грёбаное животное»… И я чувствовал себя именно так…       Он поднимает взгляд. — И ты сейчас считаешь так же. Я вижу. — Не решай за меня, — резко бросаю я и смотрю снизу вверх, прищурившись.       Да, я, черт побери, зла! Никак не могу угомонить бурю внутри. Понимаю: должна бы обнять его, прижать к себе — он ведь открылся, не сбежал, не замкнулся. Но вместо нежности вспыхивает ярость. Я опасаюсь, что не справлюсь с его зверем внутри, не смогу полностью смириться с его прошлым и удержать в настоящем. Хочется кричать «почему ты не сберег себя для меня? почему я должна расхлебывать это? бояться, что меня недостаточно?»       Встаю, хватаю пустую глиняную чашку, чтобы отнести в мойку. Мимоходом цепляюсь глазами за его черты: бесцветный взгляд направленный в сторону, поджатые губы. И кажется — между нами ледяная пропасть и мне не дотянутся.       И меня прорывает, я почти кричу: — Я не люблю секс! Слышишь? Я занимаюсь любовью, даже если всего один раз. А цинично трахаться я ненавижу! И не буду! Без души не буду! Хочешь трахать попки — трахай. Но без меня!       Руки мои трясутся. Кирилл выглядит весьма ошарашенным, вернее охреневшим полностью. — Саш… ты чего? — выдыхает он.       Гнев достигает апогея. Замахиваюсь — и чашка летит в стену. Разлетается на черепки. Шпильки от замаха попадали на пол, волосы рассыпались по плечам. Я вдыхаю, выдыхаю. — Все. Я успокоилась. Прости за незапланированный концерт. Такое впервые. Сейчас уберусь, — говорю полушепотом.       Он резко встаёт, тянет меня к себе, обнимает. — Тихо, тихо, — шепчет он мне прямо в ухо, обжигая дыханием. — Ты вся взвинчена.       Я прижимаюсь лбом к его плечу. Хорошо. Тепло. Не отпускай только. — Из-за этих дней? — спрашивает он осторожно. — Каких дней? — поднимаю голову, смотрю с недоумением в его глаза. — Ну… женских. Во время них женщины всегда эмоциональнее, — уточняет он.       Ах вот он о чем подумал. Безрадостно усмехаюсь. — У меня их давно нет, нездоровый организм и наверное уже климакс, — рублю я сплеча, не заботясь о том, как звучит данное откровение. — Семь лет тишины.       Его зрачки начинают метаться. Он внезапно бледнеет, взгляд опускается вниз. – Саш у тебя пятнышки на штанах... Большие, — заикается он.       Вырываюсь и бегу в санузел. — Я сейчас, — бросаю на ходу, паникуя.       Через пятнадцать минут мы едем в больницу на такси.