Превращение моего великолепного павлина

      После осмотра и опроса я сижу напротив врача. — Ну и запустили вы себя, милочка, — произносит он без всяких сантиментов. — Ничего фатального не произошло. У вас обычная менструация. Но после обязательно покажитесь своему гинекологу, пройдите полное обследование. И если что-то не так — сразу госпитализация. Вы ведь знаете свою проблему. — Знаю, — выдыхаю. — К ней у меня ещё целый букет прилагается. — С этим букетом надо разбираться, а не пускать всё на самотёк, — строго говорит он. — Бросаете курить, худеете, начинаете щадящую гормональную терапию. И волосы гуще станут, и кожа улучшится. У вас наследственность, но и с этим можно существовать нормально. — Я не планирую больше рожать, — отнекиваюсь. — Дело не в рождении, — качает он головой. — Если не будете следить за здоровьем, наживете ещё больше проблем. Идите, мужа успокойте. Он там в коридоре сидел бледнее мела от переживаний.       Эх… правда. Я и сама перепугалась, и Кирилла напугала до полусмерти. Дома влетела в комнату с криком: «Вызывай такси!». Пока ехали, он так крепко сжимал мою ладонь, что костяшки белели, и каждые пять минут спрашивал, не стало ли хуже. Честно говоря, мне не так плохо — просто живот тянет, зараза такая. Я уже и забыла как «весело» в «красные дни календаря».       «Кирилл, что ли, пробил им путь в ту ночь?» — от этой нелепой мысли я невольно улыбаюсь, выходя в коридор.       Ой-ё. На стуле сидит напуганный ребёнок. Руки сцеплены, губы дрожат. Я же не умерла — чего так убиваться?       Подхожу, трогаю его за плечо. Он поднимает на меня взгляд — тревожный, растерянный. — Всё нормально. У меня действительно «красный праздник» настал, — пытаюсь разрядить обстановку. — Мир! Труд! Май!       Выдыхает со звуком. — Точно? — недоверчиво уточняет. — Угу. Надо будет дообследоваться. Прости, что так испоганила нашу ночь откровений, — говорю тихо. — Ничего. Главное — всё обошлось, — встаёт, берёт меня за указательный палец и прячет его в ладони. — Я так испугался. Думал, случилось серьёзное. Наверное, поседел за это время. Хмыкаю. Поднимаю руку и впервые по-настоящему касаюсь его волос. Шелковистые, непослушные, они щекочут пальцы. Кирилл чуть склоняет голову к моей ладони, и я глажу его, словно большого, натерпевшегося страха кота. — Хороший мой… такой хороший, — вырывается у меня само.       Вглядывается в лицо и в глазах ни тени холодности, только зелень радужки, весенняя, яркая, долгожданная. — Едем домой. По дороге купим тортик. У меня с завтрашнего дня диета, поэтому сегодня — в отрыв, — объявляю я.       Мы приезжаем почти к полуночи. Кирилл помогает собрать черепки на кухне, а я завариваю чай к шоколадному тортику. — Кирюш, ты не злишься? — спрашиваю осторожно, когда он возвращается. — На что? — он искренне не понимает. — На то, что я психанула, — ставлю чашку на стол. — Ты ведь из-за меня сорвалась… я та ещё сволочь, — хмурится он, опуская голову. — Нет, неправда, — возражаю горячо и сама не замечаю, как хватаю его за ладонь. — Ты просто не идеальный. Как я, как все. И не обязан быть другим. У каждого есть прошлое и ошибки. Просто мне трудно принять, что через тебя прошло столько женщин. И дело не в брезгливости или морали… причина в другом.       Вздыхаю.       Он опускается на стул, мягко привлекает к себе и пытается усадить на колени: — Я тяжёлая, — сопротивляюсь я теплой руке на талии. — Саш, не тяжелее мешка с картошкой, — возражает он, не отпуская.       Вот ты ошибаешься. Ну или преувеличиваешь. Минимум два, а то и три.       С важным видом уступаю — и понимаю: трындец. Моя попа на его бедрах, боком прижимаюсь к его торсу, а его лицо так близко, что ощущаю прерывистое дыхание.       Обхватывает, склоняется к моему уху и шепчет: — По какой причине?       Мурашки по коже пускаются в пляс. Вздыхаю и признаюсь: — Я боюсь затеряться в толпе, жаждущих тебя. Всяких Марго и иже с ними. Не желаю конкурировать, доказывая свою состоятельность. Это не значит, что я не собираюсь работать над отношениями или собой. Просто я пока плохо понимаю, как удержать контроль и при этом не ставить тебе жестких рамок. Мне не нужен послушный идеальный мальчик, который вроде подстраивается, а за спиной творит фигню. Я хочу чувствовать рядом взрослого мужчину, отвечающего за свои поступки.       Он обнимает еще крепче. — Ты мне не доверяешь, — делает вывод он. — Наверное, — соглашаюсь я. — Мне кажется, ты иногда забываешься, играешь с людьми, не понимая рамки дозволенного и того, что может быть больно. Или я ошибаюсь? — Думаю, нет. Мне слишком легко «читать» открытых людей. Саш, тогда ночью… Я подговорил старосту позвонить тебе… предвидел — ты не сможешь остаться в стороне… — признается Кирилл.       Смотрю исподлобья. — Зачем? — уточняю шепотом. — Тогда сам не знал… А сейчас понимаю. Хотел увидеть тебя. Хотел тебя. Хотел, чтобы ты осталась… — бормочет он, утыкаясь носом в мою шею.       За такое признание можно душу кому угодно продать.       Я поворачиваюсь к нему, и он поднимает голову — взгляд пронзительный, почти лихорадочный. — Кирюш, закрой глаза, пожалуйста, — тихо прошу.       Не сопротивляется, прикрывает веки.       Обхватываю его шею, тянусь и начинаю оставлять невесомые, будто пух, поцелуи: кончик носа, висок, щека, линия подбородка.       Но стоит мне лишь едва коснуться его губ, он распахивает глаза и кладет ладонь мне на затылок, не давая отстраниться. Жадно впивается в рот, припадает словно к целебному источнику. Сосет мои губы, облизывает языком. Моя нежность резко смешивается с возникшим возбуждением. Как же он целуется — умереть на месте и не встать. Прижимает другой рукой так сильно, что кажется я задохнусь.       Кирилл меняет угол наклона, на мгновение заглядывая мне в глаза — во взгляде столько первобытной жажды, и я только сейчас осознаю, насколько он на самом деле страстный. Углубляет поцелуй, его язык вторгается в мой рот, обводит небо. Немного ослабляет напор, давая вдохнуть, покусывает мои губы, дразнит легкими касаниями. Большая ладонь забирается под футболку и касается моей голой поясницы.       Мое тело, давно забывшее приятность ласки желанного мужчины, наплевав на «красные дни» реагирует, внизу пульсирует с такой силой что я несколько раз дергаюсь. Сразу же накатывает спазм в животе, и с губ срывается тихий, короткий стон — то ли от удовольствия, то ли от боли.       Резко отстраняюсь, встречаюсь с его взором. Пронзительный, пожирающий, почти хищный. От такого любая бы завелась с полоборота… и я не исключение. Но спешить не собираюсь — по крайней мере до тех пор, пока окончательно не разберусь в себе и в нем. — Саш, Сашуль… — зовет он меня низким, вибрирующим от возбуждения голосом.       Небеса… как же тяжело. Откажи — и он решит: из-за его прошлого. Согласись — и ещё хуже. — Кирилл, у меня живот болит, — шепчу. — Чёрт, я забыл, — он сразу переключается. — У тебя есть обезбол?       Он дышит тяжело, сбивчиво, и от звука я снова ловлю спазм — меня буквально складывает пополам от болезненного, не вовремя проснувшегося возбуждения. — Бляха… — вырывается у меня.       Это не тело, а диверсант во вражеском стане.       И я тут же начинаю паниковать. Боюсь, что со своим сексуальным опытом и проницательностью он поймет, разгадает и скажет себе: «Она такая же как все другие, ничем не отличается. Хочет меня как последняя сучка». –Так больно? — спрашивает он, обхватывая и оставляя поцелуй на щеке. — Давай принесу таблетку. Скажи, где взять.       Я встаю с его колен, не поднимая взгляда. — Не особо больно, просто отвыкла, — отзываюсь, пытаясь сдержать дрожь. — Вон там, верхний шкафчик справа, аптечка.       Подымается и поправляет джинсы, где в области ширинки виден хорошо проступающий увеличившийся мужской орган. Ну вот, спрятала глаза, блин. Так, ружьё убрал быстро. Не сезон охоты на уток-мандаринок — рано.       Отвожу взгляд. Кирилл находит блистер, приносит мне. Я благодарю, выпиваю таблетку, думая: «Мне бы антивозбудитель в конской дозе, а не спазмолитик…» — Саш, уже совсем поздно, — говорит он, взглянув на часы. — Мне завтра рано на работу. Наверное, стоит поехать. Давай увидимся завтра?       Эх… мы даже тортик не попробовали. Я вздыхаю. Не хочу отпускать. Не хочу даже на минуту. Но чем сильнее сжимаешь песок, тем быстрее он высыпается из ладоней. — Да, конечно… я тоже устала, — отвечаю.       Провожаю его, он одевается. Перед уходом целует меня в щеку и обнимает на несколько мгновений. Дверь закрывается, щелкает замок. Я остаюсь в тишине квартиры. И иду на кухню — в одиночку трескать тортик.