Превращение моего великолепного павлина

      Шаг. Другой. Вот и квартал позади. Присесть. Вдохнуть.       Мыслей нет — еще не больно. Просто перед глазами ее лицо, его лицо, букет красных роз. И слёз нет. Пусто.       Только мелкая дрожь — словно замерзла.       Магазин. Купить сигареты. И, наверное, выпить. Пока не пришло полное осознание.       Лавочки нет, зато есть парапет. Подойдёт и парапет.       Глоток коньяка из бутылки. Ещё глоток. Закурить.       «Ну заплачь же ты, дура!» — орет внутренний голос.       Ещё коньяка. Три сигареты подряд.       Люди идут… Кто куда…       Холодно. Куртка расстегнута. Надо застегнуть. Пальцы не слушаются. — Александра? — слышится удивленное.       Поднимаю взгляд. — Здравствуй, Борис, — говорю почти весело.       Он стоит напротив, в чёрном пальто. Смотрит внимательно, ошарашенно. Высокий. Слишком высокий. Как Кирилл. — Хотите коньяка? — предлагаю, демонстрируя бутылку. — Саша, тебя сейчас полиция за распитие загребёт. Поехали ко мне в клуб, ты что-то совсем не своя, — произносит он. — Я такси уже вызвал. — А поехали, — отвечаю.       Не помню, как мы едем. Не помню, как заходим внутрь.       Через десять минут я сижу напротив Бориса в вип-комнате, а он пытается забрать у меня бутылку. — Я даже половины не выпила, — буяню. — Тебя уже развезло, — не уступает он. — Давай я Кирюхе позвоню, он тебя заберет. — Тссс, — подношу палец к губам. — Не тревожь. Он с Юлей. Ему там хорошо.       Улыбаюсь. — Ой, блять, дебил, — тянет Боря и хлопает себя по лбу. — Саш, он что, тебя бросил? — Да, — подтверждаю. — И это рационально. Она молодая, а я старая. Так неправильно… А сейчас правильно. Она — модель. Я — самолёт. Самолеты разбиваются. У них общие интересы. Она лёгкая. И красивая, — делюсь я. — Борь, покорми меня ужином, а? Я есть хочу. — Что будешь? — спрашивает он. — Картошку фри и кусочек мяса, — отзываюсь. — Борь, прости, что я такая. Мне плохо. Я понимаю — он твой друг. И ты не знаешь, что это — когда тебя любимый кидает. — Знаю, — возражает Боря. — Когда кидает любимый мужик — несладко. — Мужик? — гляжу на него с недоумением. — Я гей, — признается он и тяжело вздыхает. — Ой, Боря, я так рада, — произношу я искренне. — Обычно мне сочувствуют, — удивляется он. — А я пишу бл-романы, — выдаю. — И у меня там они так сильно друг друга любят. — Кто — они? — не понимает он. — Геи, — поясняю я. — …Боря, давай жить вместе. Я тебе буду готовить пирожки, а ты мне — помогать романы писать. И мне секс не нужен. Честно.       Ладонь Бориса встречается с его лицом. Он подзывает официанта и заказывает ужин — мне и себе.       В мессенджере всплывает сообщение:       «Ты дошла домой?»       Хмыкаю. Заботливая сволочь.       «Дошла», — отвечаю. — Зачем ты ему пишешь? Игнорь, — бурчит Борис.       Приносят тарелку с едой. И я ем.       Очень аккуратно.       Как он хотел. — Саша, ты ведь взрослая женщина, — произносит Борис. — Ты понимаешь, что он сейчас ошибается? — Он имеет право на ошибку, а я — не прощать его за нее, — делаю вывод я. — Борь, если ему там лучше, то я только рада. Он поставил точку и идёт вперёд. Я помогла — и хватит. — Да нихера не лучше, — парирует он. — Саш, вспомни свои двадцать пять. Мы в этом возрасте ставили точки, потом запятые, ещё умудрялись тире влепить — длинное. Пока он полностью станет тем воином, кем был на сцене, ты пройдешь несколько кругов ада. Он не зрелый. Ему нужно провести с тобой в обнимку несколько лет, чтобы дозреть. А он как школьник сбежал, выбрав вариант «ни хрена не делать». — Борис, ты точно мужчина? — интересуюсь я, поднимая взгляд. — А то ощущение, что Оксанка моя вещает. — Я же гей, почти как фей, — подмигивает он.       Я грустно улыбаюсь. — Саш, хочешь, желание исполню? — задает влет вопрос, глаза загораются. — Только подумай хорошо. Обратной дороги не будет. Нужен ли тебе этот дурачина? Или всё-таки стоит найти более мудрого? — Я его люблю, — признаю я спокойно. — Но сейчас, кажется, ненавижу… — В такой ситуации — это нормально, — кивает Борис. — Так нужен? — Нужен. Но не звони, не пиши ему, — предупреждаю я. — Он там с Юлей. У них секс. И всё хорошо. Ты бы их видел. Такие красивые. — Саш, тормози. Ты как армянский комсомол: создаешь трудности, а потом мужественно их преодолеваешь. Давай поверим вместе в судьбу. Я не просто так тебе встретился — чтобы немного помочь. Пока он не наломал дров, а ты не окончательно в нём не разочаровалась, давай попробуем. Реально. Потому что потом будет намного тяжелее что-то вернуть. Терять всё равно нечего. — Делай что хочешь… — равнодушно бросаю я, ковыряя вилкой картошку. — Саш, готовься к буре. Труханет и его, и ты отходняк скоро ловить начнешь. Мне тебя больше жаль, хоть он и мой друг, — вздыхает он, достает из кармана смартфон. — Так пишем: «Кирюх, я услышал, ты с Сашкой расстался. Она совсем пьяная. Такая глупая, смешная. Если я её трахну — ты же не против?» — комментирует он, набирая текст.       Я почти трезвею от его выпада. — Борь, ты чего? — вырывается у меня. — Ничто так не улучшает аппетит кота, как другой кот. И ничто так не расшевелит мужчину, как другой мужчина, — деловито поясняет он и отправляет, тыкая пальцем в экран. — Ты гей. Он не поверит. А даже если поверит — напишет: «трахай, мне пофиг», — констатирую я и, не думая, снова пригубляю коньяк из горла. — Саш, не спеши, — останавливает он и щурится. — Вот и ответ: «Пофиг». — Я же говорила… — горько усмехаюсь. — «Ну и отлично» — отвечаем, — проговаривает вслух Борис. — А теперь ждём.       Проходит ровно десять минут. Сообщения всплывают одно за другим, но Борис читает их только на экране, не открывая чат. — Боря, не вздумай… — Борь, ответь… — Вы, блять, где?! — Боря, если ты её тронешь — я не прощу! — Борь, блять, ответь, сукин ты сын!!!       Звонок. Борис не берёт. Второй — снова игнорирует. — Саш, ты видишь, что творится? — замечает он с улыбкой. — А ведь Юля ему не нужна… даже больше — да она ему на хрен не сдалась. — Просто мужское чувство собственничества, — заключаю я и делаю глоток сока. — Он поймёт, что его обманули, и вернётся к ней. Пусть идёт. Ему действительно с ней лучше. — Ой, Саш… совсем тебя размотало, — качает головой Борис. — Ты сейчас вообще не соображаешь. И не из-за алкоголя. Кириллу пиздец. А ну подойди, сядь рядом на диван, а то «принц» скоро примчится.       Я подхожу и опускаюсь рядом. Как театральная кукла, которую дёргают за ниточки. — Вот и умничка. А теперь обними меня… Не бойся.       Тянусь и послушно обхватываю руками его шею.       Он ведь хороший?       Он ведь не обидит — как Кирилл?       Слышится стук входной двери и Борис резко припадает к моим губам, скользит рукой по бедру.       Вздрагиваю. Чужой запах, чужие теплые влажные губы. — Блять! Прекрати! Слышишь, перестань, или я за себя не отвечаю! — до боли знакомый голос рвет воздух.       Не холодный, как ещё час назад, а срывающийся, злой, живой.       Но Борис настойчиво терзает мои губы, прикусывает, углубляет поцелуй. — Борь, хватит! Я всё понял! Не надо! Прошу! — звенит в отчаянии голос Кирилла.       Борис наконец отрывается от меня и глядит на него в упор. — Точно понял? — уточняет строго. — Или всё-таки к Юле пойдешь? Не надо с ней играть. Посмотри на неё. Посмотри, блять! Ты её сломал. Как чинить собираешься? Баран, прости Господи. — Не пойду… никуда больше не пойду, — бормочет он. — Хоть то самое не успел? — тихо спрашивает Боря, отпуская меня.       Я забиваюсь в угол дивана, утыкаюсь взглядом в стену. Их слова идут фоном. Впитываются, но не оседают. В голове шумит. Выпить бы ещё. Хочу выпить. Тянусь к бутылке — Борис отбирает. — Не успел, — бросает Кирилл. — Борис, что делать, а?.. Как теперь? — Надо было думать, а сейчас терпи, — предупреждает он. — Помнишь, когда я Паше признался, а он умотал в шоке? Как ты охреневал от меня два дня, пока он не вернулся. Тогда источник боли был далеко, а тут — наоборот — ты рядом… И ты ещё ударил по больному. Предал. Но она старше меня. — Значит, пройдет легче? — неуверенно спрашивает он. — Нет. Хуже, — отвечает Борис. — Вначале отторжение, попытается спрятаться от тебя. Затем ярость, истерика, потом ступор. Если что — звони папе моему. Он приедет, поставит успокоительный укол. — Саш, — мягко зовёт Кирилл. — Саш, посмотри на меня. — Уйди! Не подходи! — рычу, как раненый зверь, истекающий кровью, и сильнее забиваюсь в угол дивана, не подымая взора. — Сашуль, поедем домой? — спрашивает Борис ласково. — Да… я Ваську не покормила, — отвечаю спокойно. — А давай Кирилл тебя отвезёт, да? — осторожно предлагает он. — Нет. Он с Юлей. Не надо, — шепчу, обхватывая себя и покачиваясь. — Саш, я тут. Ну же посмотри на меня, — просит Кирилл.       Мотаю головой. — Саш, давай такси вызовем. На такси поедешь? И Кирилла завезем к Юле, да? — Боря говорит со мной, словно с ребёнком. — Да, — соглашаюсь.       Он берёт меня за руку, помогает подняться и ведёт за собой.       «Я иду домой. Там Васька. И кровать. И душ. И выпить смогу», — крутится в воспаленном мозгу.       Борис усаживает меня на переднее сиденье такси, пристегивает, уточняет оплату с его карты и мой адрес. Я слышу, как кто-то ещё садится сзади.       Борис? А Кирилла ведь нужно завезти к Юле. Она ждёт…       Мы доезжаем. Я выхожу из машины.       Выдох — вдох.       Я почти дошла.       Плетусь, не обращая внимания на шаги позади.       Третий этаж.       По лесенке — тихонечко, тихонечко.       Я держусь. Я не падаю.       Вот только руки так сильно дрожат — в замок ключом не попасть.       У меня отбирают ключ.       Зачем? Почему?       А рука… знакомая.       Нет. Не смотри, Саш… не смотри вверх…       Он отпирает.       Васька несётся навстречу — голодный.       Кидаю куртку на тумбу, разуваюсь.       А дверь… дверь ведь нужно закрыть?       Поворачиваюсь — и упираюсь носом в крепкую грудь. Поднимаю голову и встречаюсь с тревожным взглядом зелёных глаз. — Уходи. Ты не должен быть тут, — произношу тихо.       И тут сердце начинает биться как сумасшедшее. Я начинаю задыхаться.       «Нам вместе легко и свободно», — звучит в голове. — Саш, тихо Саш, — шепчет он, пытаясь привлечь к себе.       Я вырываюсь как сумасшедшая, меня прорывает: — Не трогай! Не надо! Уходи! Я не нужна! Хватит меня обманывать! — Саш, тихо, я не хочу никуда уходить. Я сглупил, я даже не имею право просить прощения, — говорит он, пытаясь совладать со мной. — Отпусти! Я кота покормлю и я… я хочу в душ. Уходи! — не успокаиваюсь я.       Он отодвигается, тащит за руку на кухню. Я послушно шагаю. Достает корм из холодильника, насыпает Ваське в миску. Моет руки в раковине. Я стою уставившись в пол, звуки давят, заламываю кисти рук.       Вот стул, вот стол. Все хорошо. Это дом. Красивая чашка на столе. Рисунок роз на ней… Розы, красные розы. Цвет страсти. Привязанности.       А… Юля же ждёт. С цветами. — Зачем… ты здесь? — с безумной злостью спрашиваю я, поднимая взгляд. — Убирайся! Иди туда, где ты действительно стремишься быть! — Саш, я с тобой хочу остаться, — произносит, смотря на меня осторожно. — Я был не прав. Прости. — Врешь! Ты опять врешь! Не нужны мне твои сожаления, — почти кричу. — Пролетит год или два и ты опять найдешь себе Марго или Юлю. Она девушка, а я ничто!       Он хватает меня в охапку, прижимает к себе до хруста костей. — Саш, ты мне дорога. Я ошибся. Мудак, скотина, осел. Можешь не прощать, я сам постараюсь вымолить, — говорит он, голос срывается. — Только давай ты успокоишься, попьешь водички. Да?       Его тепло, его запах. Это все не мое, больше не мое. Его игра, его выбор. Пройдёт ночь — пройдёт и его жалость. Он уйдёт туда, где удобнее и привычнее.       Мягкая кашемировая водолазка щекочет нос. Мысли валятся одна на другую как сметенные с полки книги.       Грудь словно разрывают когтями. Слезы начинают катится градом. — Больно… мне очень больно… — шепчу я, сжимая кулаки.       Он отстраняется, глядит тревожно на мое лицо, орошаемое солеными каплями. Вдруг подхватывает под ягодицы будто я ничего не вешу и несет. А я не могу даже сопротивляться, рыдания душат. Я судорожно всхлипываю.       Опускает осторожно на постель в спальне, ложится рядом, сплетает наши ноги и обнимает. Медленно поцелуями собирает губами мои слезы. А они катятся и катятся. — Сашуль… ну тише, тише, — успокаивает он.       Тянет руку к щеке, чтобы стереть влагу, а я кусаю его за тыльную сторону ладони, оставляя след. — Вот и ладно… можешь ещё и врезать, если легче станет, — терпеливо шепчет он.       И я снова плачу. — Больно… больно… — выдыхаю я.       Из меня будто лезут тени прошлого. Все обиды, вся жизненная несправедливость, обращенная ко мне, всплывают рваными картинками. Я бессвязно бормочу, рыдая: — Тебе нужно к ней… У неё нет крестов… Она тебе родит… Знаешь… два медвежонка… я положила им по игрушке… — Ждать очень трудно… не заставляй её ждать… и не бей её… больно — головой об стену… когда душат… и страшно… — Когда болеет — не уходи… принеси ей хотя бы стакан воды… а если в больнице — навещай… потому что окна на морг… и температура не падает… одиноко… — И не изменяй… а если такое случилось — не признавайся… она не виновата в твоих грехах… сотри папку «мои герлы»… ей будет тяжело смотреть на других… — Ты и это успела заметить… — шепчет он. — Господи, как же тебе досталось… Саш, ну хоть немного приди в себя. Я не уйду. Не брошу. Я постараюсь. Честно.       Его голос — мягкий, нежнее пуха.       И его тело такое горячее.       Сильнее утыкаюсь носом в шею, оставляя легкий поцелуй — и тут же меня накрывает. Я отстраняюсь, толкаю его в грудь, почти кричу: — Больно! Уходи!       Он снова притягивает меня к себе, обнимает, целует в лоб. — Я здесь. Не ухожу, — говорит он.       Я мечусь — то к нему, то от него, то рыдая, то затихая. А он целует и гладит. И шепчет, шепчет, что он не уйдет, бесконечное количество раз.       Я не знаю сколько проходит времени и в конце концов у меня больше нет слез. Накатывает чувство утраты, пустоты — и я смолкаю. — Саш, ночь почти. Хочешь в туалет, помыться? — спрашивает мягко Кирилл. — Я помогу. Чаю сделать?       Я поднимаю пустой взгляд к потолку. Я ничего не хочу. Я опустошена, изломана, человеком который сейчас нежно держит меня в объятиях. Он покинет меня сейчас или позже. И его взор станет холодным и отстраненным.       Поднимаю свою руку, рассматриваю в свете торшера. — Саш, ну скажи что-то. Саш, пожалуйста, — почти умоляет он, прижимает сильнее. Голос его срывается. — Саш, ну чего тебе хочется? Поедем на море, а? Или в горы полезем, там снежок и хорошо… Сашуль, ну очнись уже. Малышка моя… Ты моя девочка, моя хорошая… Ну не мучь ты себя. Мучь меня.       Кап… На мою щеку падает капелька, а потом вторая. Поворачиваю голову к нему. Его глаза горят, как два драгоценных зеленых камня, и в них слёзы. Стекают несколько по щекам. Кирилл плачет… плачет как может. Скупо, глотая рыдания. — Нет, нет не надо, нет, — шепчу я в ужасе и опять захожусь всхлипом. — Кирюш…       Как только я называю его по имени он ищет мои губы. Не жадно, не аккуратно, а отчаянно. Целует порывисто, неловко, будто неопытный юноша. — Почему ты... почему у тебя слезы? Ты испугался? — произношу я еле слышно, голос захрип. — Нет, мне просто больно за тебя… как тебе за меня, — признается он.       Мне все еще тревожно и тяжело. Я не простила. Но он сейчас крепко держит меня, словно действительно не собирается отпускать. Вздыхаю и устало закрываю глаза.