Воспрявшие средь тьмы межзвездной. Книга первая: Металлический Рай.

Ор’Хатак ступал по одному из своих личных садов в сопровождении Нарим, Йанха и Сто-Шесть, поддерживая своей рукой руку Лептаны. Годы и изматывающий труд не пощадили её внешность: седые волосы, остриженные до плеч, ставшие ломкими кости, морщинистое лицо и иссохшая кожа напоминали о неумолимости времени для тех, кто был облачен в плоть. Но даже в таком удручающем состоянии, с изношенным телом, она старалась держаться прямо подле фаэрона, шла твердо и тихо рассказывала о том, чего ей удалось добиться за жизнь. Её защитник, Дрегг, умер много циклов назад, но, по словам Лептаны, он умер счастливым, потому как застал её потомков, рожденных от союза её сына и женщины из военной касты. Всего их было четверо, две мужские и две женские особи. Ор’Хатак удостоил своим явлением лишь первенца и то сделал это в тайне. Йанх же покинул их обитель, когда Глеар ввел в семью свою жену, и начал появляться в их обители по ночам или когда Лептана оставалась одна в доме, чтобы провести с ней время, напомнить ей о том, что она не была забыта фаэроном. Она дожила до потомков от старшего отпрыска Глеара и на исходе жизни смотрела за ними, найдя в этом небольшое утешение, продолжая приносить пользу своей династии, своей семье. Но тело подводило все сильнее. В последнюю встречу с Йанхом она попросила его сказать Ор’Хатаку, что хочет уйти из жизни рядом со своим покровителем. И вот они шли среди деревьев, усыпанных плодами. Теми самыми плодами, что фаэрон поднес ей в дар за убитую Йанхом мать. Этот сад был взращен самим Ор’Хатаком эоны назад и был одним из немногих первозданных мест, не подвергавшихся изменению. Фаэрон часто ходил по нему, предаваясь раздумьям и медитируя под сенью листвы и плодами. Под их ногами росли красные и синие цветы с шелковистыми лепестками и в это время оборотного цикла их сладкий запах заполнял все вокруг. Люди выделяли из этих цветов аромат, чтобы делать масла для тел, как когда-то делали некронтир, разве что народ Ор’Хатака использовал масла для бальзамирующих составов, чтобы избавиться от горького запаха химикатов, сохраняющих тела нетленными. — Тут красиво. - Произнесла Лептана, ступая крайне медленно, чтобы не выдать своей старческой немощи, чтобы сохранить оставшиеся силы и держаться прямо. Сто-Шесть в очередной раз затрещал, передавая данные фаэрону о статусе смертной: поражение внутренних органов, низкая химическая активность крови, отмирание мышечных пучков, нарушение двигательных функций. Скарабей беспокоился, что фаэрону вскоре придется тащить её на себе, а это нарушило бы протоколы взаимодействия каст. Йанх повернул глаз на Сто-Шесть и разрядил в него слабую искру электричества, чем заставил скарабея на несколько мгновений замереть, а после недовольно застрекотать антигравитационными генераторами, сообщая о вопиющем нападении на собственность фаэрона. — Красиво... Почему? Почему ты используешь это слово к обыденному? - Спросил Ор’Хатак. — Обыденность... Всю жизнь я прожила в мире, окруженном пласталью, рокритом и нитями кабелей. Я боялась поднять голову к небу, потому что оно не имело конца. Не имело того, за что могли бы зацепиться глаза. Я боялась потеряться. — Что изменилось? — Жизнь оставляет меня. Я больше не боюсь ничего, кроме суда Императора. Я готова потеряться в этом бескрайнем небе, в этих лесах, в море, о котором я столько слышала, но никогда не видела, если это даст мне ещё несколько мгновений жизни. Я хочу запечатлеть все это, запомнить, чтобы, представ перед Троном Его, я рассказала Ему о том, как несмертный слуга Его сотворил невероятный мир. Даже если для вас все, что вы создали, обычно, то для меня, чьи стремления были посвящены семье и её достойному вашего внимания развитию, все вокруг восхитительно. Ор’Хатак не ответил. Рассказывая Лептане о сотворении этого мира, ему пришлось говорить о себе, как о единоличном создателе всего вокруг, тогда как на самом деле он был лишь направляющей рукой истинных творцов. Энграмма печали проявилась в нем, приглушив огонь реактора в груди - ему хотелось, чтобы его династия получила должное признание пусть и от низших, живых существ, но способных оценить творения вокруг. Да, он творил начало. Он творил мысль в головах поданных, но дальше они, сообразно отголоскам личностей, достроенных автономным духом внутри, начали творить сами руками и мыслями. Ор’Хатак обернулся и посмотрел на Нарим, что степенно вышагивала следом, рассматривая деревья и плоды на них, иногда проводя рукой по ближайшим стволам. Она стала такой не из-за прихотей Ор’Хатака. Она стала такой, потому что Ор’Хатак показал ей этот путь и она нашла его оптимальным для новой себя. Она выбрала его. — А что для вас, покровитель, является красотой? Вернув свой взгляд на Лептану, Ор’Хатак остановился и, затем, посмотрел в небо, прямо на солнца, что медленно уходили к горизонту. — Звезды. Лептана улыбнулась, морщины на её лице совсем немного разгладились, что на мгновение, вероятно достроенное энграммой восприятия Ор’Хатака, посмотревшего на неё в этот момент, вернуло ей молодость. — Можно мне... Умереть здесь? - Прошептала Лептана. Её ноги слишком устали и она стояла с прямой спиной из последних сил. Фаэрон подвел женщину к стволу одного из деревьев и помог ей усесться, спиной оперевшись о него. Она восхищенно смотрела на стоявшего над ней трехметрового гиганта, чья аккуратность, чья неспешность, чьи слова шли вразрез с внушающим страх и почтение внешним образом. — Смерть... Это больно? - Спросила Лептана, прикрывая глаза. Ор’Хатак вспомнил биоперенос. Несмертное тело, лишенное чувств, не могло подсказать ответ, в отличие от памяти. — Это печально. - Произнес фаэрон, — Плоть, лишенная души, прекращает свою функцию из-за тоски по тому, что его наполняло. Но тело не отторгает душу просто так. Боль будет, такова функция разума живых. — Помните, ваш Дух передал мне этот камень... - Лептана положила руку на браслет и стянула его с тонкой руки, — Безопасность. Я хочу умереть без боли. Ор’Хатак кивнул. Нарим поднесла ему свой клинок и, активировав фазовую дугу на полную мощность, он коснулся лба Лептаны лезвием. Она ничего не почувствовала, мгновенно распавшись на атомы и лишь замедленное до боли в энграммах хроновосприятие позволило Ор’Хатаку увидеть, как она исчезает с мягкой улыбкой на тонких губах. Он подхватил падающий на землю браслет с камнем-сферой и протянул его Йанху вместе с сорванными с дерева плодами. — Дар за забранную жизнь. Отнеси им. Нарим, приняв обратно клинок, низко поклонилась. — Ваше милосердие к низшим вызывает восхищение. — Некоторым вещам можно научиться даже у неразумных, Нарим. Но у разума, пусть и примитивного, есть концепции, от которых мы давно отошли в силу вечности. Скоротечность жизни, неотвратимость смерти помогает смотреть на все вокруг по-новому. А вечность - размышлять об этом. — Что вы хотите сказать этим противоречием, фаэрон? — Что через людей мы открываем то, что забыли в силу времени, но благодаря телам нетленным можем размышлять об этом столько, сколько пожелаем. И смерть от моей руки - дар ей за подтверждение этого тезиса. — Но вы его высказывали на советах. Это ваша мысль, ваша мудрость. — Мудрость? Концепция, не имевшая подтверждения. А теперь... - Ор’Хатак сорвал один из цветков и покрутил его в руках. Он не чувствовал запаха, не ощущал шелковистости лепестков, но он видел. Он мог представить. Совокупность всех факторов порождали в великом разуме восхищение простотой, частностью явления красоты, существующей вне общих замыслов. — Я знаю. Глеар сидел на кухне жилого блока своей матери и заплаканными глазами смотрел на плоды и браслет с черным камнем, что лежали на столе, рядом с купленной им бутылкой амасека: мать говорила, что вчера была их последняя встреча, но хирургеон, осмотревший её несколько дней назад, сказал, что она проживет ещё около года, если будет принимать лекарства. Он сделал глоток из стакана, стоявшего под рукой, поморщился от вкуса и прикрыл нижнюю часть лица рукой, пытаясь подавить всхлипы и рев, переходящий в стон. Он не плакал со смерти Дрегга. При его, Глеара, статусе главного архитектора и управителя строительством второго города, проявлять слабость было недоступной роскошью. Мать, дед... Люди, вложившие в его будущее так много, не успевшие вложить ещё больше. Их больше не было. Лишь память, которая так ненадежна, которая имеет свойство теряться. На плечах их он стоит сейчас, на их трудах и их стремлениями он стал тем, кем является сейчас. Ему не пришлось, как матери, трудиться в поте лица и подрывать свое здоровье ради того, чтобы его заметили ибо благодаря её труду его имя звучит во дворце губернатора, когда требуется что-то построить. Ему не пришлось обманывать и лгать, пользоваться сомнительными связями, как его деду, чтобы легализовать себя и искать искупление в служении людям. И, конечно, со смертью матери оборвалась нить, соединяющая его и таинственного фаэрона, чье появление в его жизни было похоже на сон. Он ещё помнил соленый ветер и приливающие к его ногам волны, помнил снег на вершинах гор, духоту тропических лесов, игру редких лучей солнц на стенах грандиозных пещер. Пока помнил. Как и помнил слова матери, когда он спросил её, почему покровители о них забыли: «Если нас не наставляют, значит стремления наши правильны». И все же ему хотелось ещё раз оказаться на берегу моря, перед штормом и услышать те слова: «Важный итог стремления - созидание своего образа в памяти окружающих». Его мать смогла создать память о себе. Его дед смог создать память о себе. Он был частью их стремлений. Частью их образа. — Дорогой? - Мелавин, его жена, вошла в жилой блок, ступая так тихо, как это возможно. Форма майора Сил Планетарной Обороны сидела на ней идеально: зеленый с синим китель, украшенный вышитыми серебром скрещенными когтями малферацора на рукавах, крупного хищника, ставшего символом не так давно сформированных вооруженных сил планеты. — Все нормально... - Отмахнулся Глеар, шмыгнув носом и постаравшись придать себе собранный вид. — Мы найдем её. Рано или поздно - найдем. — Да. Хорошо. - Ответил он, кивнув на стол, — Она оставила перед уходом. — Никогда не видела таких плодов... — У мамы всегда были... Особые связи. Увы, меня она в них не посвящала. Глеар знал, что его мать не найдут. Даже если бросить на поиски все население Невыразимости, даже если перекопать всю планету, её не найдут и вместо могилы будет установлен кенотаф. Пустышка из камня с какой-нибудь помпезной эпитафией, которая не отразит и сотой доли того, что сделала его мать. — Я взял на завтра выходной. Хочу рассказать нашим детям и внукам о ней. О моей матери. О моем деде. О части их семьи, что ушла, но ещё не угасла в памяти. Закутанный в потрепаный плащ серого цвета, сидевший на ступенях собора человек с острыми чертами лица и глубоко посаженными глазами оранжевого цвета и лысой головой играл на струнном инструменте, разложенным на его ногах, длинными, тонкими пальцами, каждый из которых оканчивался самодельным когтем из бронзы, чтобы лучше цеплять одну из множества струн, выбивая удивительную мелодию, разносящуюся по площади. Играя в вечернее время, старик собирал не так много зевак, как мог бы, но, в тоже время, не привлекал излишнего внимания Эклезиархии, которая, проповедуя аскетизм, с недовольством смотрела на досуг, отличный от молитв и покаяний. Его голос, глубокий и бархатистый, вторил музыке, исполняя песни с неясным, но сильно заметным и от того подходящим к историям о далеких звездах и неизвестных героях акцентом. Люди кружились в танце перед музыкантом, уловив темп музыки, уподобляясь танцу звезд и планет, кружащих в космической пустоте. Люди Невыразимости ценили искусство ища в нем утешение: живя на фронтире Империума, на границе света Астрономикона, они были подвержены беспокойству и тревогам - их окружал враждебный космос, населенный омерзительными ксеносами и ужасами Древней Ночи и в любой момент они могли обратить свой взор на одинокий форпост человечества. Люди спасали свою душу молитвой, но разумы искали покой в таких вот простых, на первый взгляд, вещах, как музыка, танцы, спектакли, поставленные труппами самодеятельных артистов. Люди, подобные этому старику, становились частью человеческих душ, отпечаток их творения оставался на сердцах каждого, будь то серв-строитель, закабаленный долговым контрактом или прокуратор-бюррократ, занимавший свой разум распределением доступных благ. Человечество, давно шагнувшее в межзвёздную пустоту, стремилось к отпечатанному в самой сути человека желанию познавать, ограниченному догматами, страхами и недоверием ко всему, что не было похоже на человека. Но в самой сути человеческого генома остались три основы, которые были впитаны поколения назад, ещё во времена, когда камень был главным способом борьбы с хищниками на Терре: огонь костра, речь, шум стихии. Совокупность этих факторов дарило чувство безопасности и на освещенной фонарями площадке, под бархатистый голос музыканта и дуновение ветра люди, навечно запертые на грани забвения и смерти от скрывающихся в темноте ужасов, обретали чувство безопасности, беспечно смеясь, плача, влюбляясь, расставаясь. И за всем этим наблюдал Креопс, один из тех самых ксеносов-чудовищ, что под личиной старца-музыканта, наслаждался танцем людей, оценивших его труд. Фаэрон, в своей бесконечной мудрости, оказался прав, оставив людей в живых, позволив им занять место в мире, утопающим в зелени. У людей был потенциал. Люди заслужили быть интересными.

***

Это конец первой части, посвященной, прежде всего, знакомству с персонажами и их мировоззрением. Я немного отошел от канона, воспользовавшись тем, что Некроны, будучи раздробленной расой, неоднородны в своих подходах в отношении окружающей их вселенной. В конце-концов, почти каждый Некрон в большей или меньшей степени подвержен безумию. Почему бы не рассмотреть безумие через призму тяги к живому?