Воспрявшие средь тьмы межзвездной. Книга первая: Металлический Рай.

Ор’Хатак достал стрелу из колчана, выточенную с высочайшим искусством ремесленников-криптеков из черного металла, покрытую глифовой резьбой, восхваляющей фаэрона, и положил её на тетиву, натянутую между двух энергетически инертных дуг из укрепленного некродермисом дерева, первого дерева, взращенного на Мернптахе. Приглушив энграммы прицеливания и чувств, он полагался лишь на свое зрение, чтобы увидеть добычу. Повинуясь мыслеприказу, два лич-стража, служащие возницами в катакомбной барже, немного замедлили ход антигравитационных двигателей и плавно заскользили между стволами деревьев. Три пальца стали оттягивать тетиву к плечевому суставу, медленно и осторожно, чтобы позволить сопровождавшему его Сто-Шесть записать каждое действие фаэрона. Царская охота подходила к закономерному завершению и огромный зверь, покрытый белыми перьями, с голубыми глазами, выращенный специально для неё за три оборотных цикла, намедни разрушивший небольшой добывающий комплекс людей, чтобы неосознанно доказать, что он является достойным внимания фаэрона, уже был не так быстр и ловок, получив пять стрел в свое тело за пять дневных циклов. Каждая стрела должна была оказаться в его теле в с новым восходом, спустя ночь. Такова была традиция охоты. — Зрю его. - Произнес фаэрон, натягивая тетиву сильнее. Белое пятно, несмотря на поражение ряда важных органов, продолжало шустро уходить от погони. Слишком непокорный, чтобы сдаться, слишком уставший, чтобы бежать, зверь, скорее, заманивал своего охотника к реке, где, как ему казалось, удастся пустить в ход зубы и когти, которыми он был способен рвать корпуса людских машин. Возницы прибавили скорость, паря над травой и кустарником, проносясь над оврагами и кочками, распугивая мелкую живность. Фаэрон с минуту стоял недвижимо и даже резкий поворот влево не поколебал его. А затем отпустил тетиву. Рассекая воздух, стрела вонзилась в глаз исполинского зверя, выйдя из другого, пробив череп и, соответственно, мозг на сквозь. Тело по инерции пробежало ещё несколько десятков метров и рухнуло на землю, ломая небольшие деревья под собой и сокрушая ствол могучего древа, что надломившись, похоронило тушу под листвой и ветками. — Славная охота, фаэрон. - Произнес лич-страж по имени Рахтуном, правый возница. — В славной охоте повинен возница, что правит колесницей. Как и в бесславной. - Ответил Ор’Хатак, убирая лук в опустевший колчан, — Извлеките стрелы. Не омывайте их от крови. И возьмите с тела три пера и три клыка - то будут дары умелым. А затем сдерите шкуру и соберите кости. То будут дары далеким. Лич-стражи повиновались, а Ор’Хатак, сойдя с остановившейся баржи, посмотрел в небо, по которому неспешно плыли редкие облака, а солнца, ещё не вошедшие в зенит, только начинали иссушать росу с травинок и листов кустарников, укрывавшихся в тени древесных крон. Где-то там, за гранью звездного света, приближается Великий Пожиратель. Не осколок разбитых ранее когтей, но лапа, способная сжать в себе целые системы и иссушить их досуха. Совет династии не разбил ни одной таблицы во время заседания, ни один лорд, суб-фаэрон, криптек или немессор не высказались против. Они молча слушали речь Ор’Хатака, растянувшуюся на целый дневной цикл. Казалось, сама гробница притихла, прислушиваясь к своему повелителю и терроформирующие машины впервые за шестьдесят миллионов лет отклонились на тысячную долю секунды в своем безупречном ритме. Когда Ор’Хатак умолк, он ждал возражений. Самодовольных кличей, полных бахвальства. Трусливых криков о желании скрыться в солнечном ядре. Но ответом была лишь короткая фраза, брошенная криптеком Хоркну, поддержанная кивком немессора Эхтона: «Это наш дом. И стены его прочны». Конечно, Фаэрон отправлял запросы о помощи к соседним и далеким династиям, но погрязшие в междоусобицах, они или спрашивали, кому свою руку даст династия Хепс в войне между династиями Саутех и Сарехан, или же требовали в оплату запрещенное оружие, чтобы обрушить его гнев на своих врагов. Немногие владыки, такие как старый немессор Зандрех и фаэрон Анракир, искренне скорбели, что их связывают узы службы и они не могут прийти на помощь и лишь Ксун’бакир, фаэрах династии Майнархов, при всей своей ненависти к жизни, отправила династии Хепс флот суб-династии Кутларх, слишком меланхоличной и жаждущей сохранения нынешнего уклада Галактики, что было неприемлемо для категоричных Майнархов. Владыка Ухтон был встречен лично Ор’Хатаком, как старый друг, хоть и виделись они впервые. Гробница Мернптаха была перенастроена для приема и восстановления воинов Кутлархов, а их тусклое оранжевое свечение почти не бросалось в глаза в отличие от замкнутого из-за поврежденных энграмматических протоклов поведения, которое, однако, не было объектом предрассудков: Хепс, в меру своих сил, оказывали помощь новообретенным союзникам и старались как можно чаще взаимодействовать с ними в разных сферах. Некоторые из Бессмертных Кутлархов даже начали осваивать ремесло ткачей...   — Мой фаэрон. Дольменные врата настроены. Дразак, на удивление, ответил нам согласием открыть их со своей стороны. - Раздавшийся в голове голос криптека Хаптуры прервал размышления Ор’Хатака и тот кивком головы подтвердил получение сообщения. «В худшие времена и безумцу рад будешь ты». - Гласила некронтирская мудрость. Воспользовавшись ею, Ор’Хатак решил посетить Королевство Костей, где правил Дважды Павший лорд Вальгул. Владыка тех, кто поддался вирусу Свежевателя, пробуждавшего в энграммах разума неутолимый голод, изменявший тела и обращавший даже могучих разумом криптеков в металлических зверей, названных Освежеванными, носивших кожу убитых ими существ, источая гнилостную вонь и нападавших даже на сородичей. Таково было проклятие некронам, по легендам полученное от Лланду’гор, именуемого Свежевателем,  в его предсмертном крике. Единственный из некронов подверженный проклятию Свежевателя, но сохранивший остатки разума неведомым никому образом и способный управлять безумными некронами, что стекались в Дразак, отвергнутые всеми династиями и лишенные милосердия окончательной смерти. Ор’Хатак находил горькую иронию в том, что его династия во времена плоти воспринималась немногим лучше Освежеванных. Если бы не расположение планет династии на краю обитаемого космоса, то, возможно, Хепс были бы уничтожены в горниле гражданской войны, разгоревшейся перед биопереносом не потому что противились, а по «случайному стечению обстоятельств», а их оружие осело бы в оружейных более «достойных» династий. Иногда мысли фаэрона обращались к тому времени и он едва мог подавлять недовольство и гнев, когда к нему приползал проситель из каких-нибудь Оросхов, что кичились тем, что готовы были наброситься на владения Ор’Хатака, коль такой приказ отдаст совет фаэронов. И говорили они об этом прямо перед лицом Ор’Хатака, на Суде Безмолвного Царя. И пусть кодекс чести некронов, восходящий к Кодексу Триархии Некронтир, позволяет взыскать жизнь за подобные обиды, но биоперенос повредил память даже могущественнейших владык и они, в отличие от Ор’Хатака, о времени плоти помнили едва ли больше, чем Эхтон или Хоркну... Да что там! Как выяснилось, труд Ор’Хатака сделал его Бессмертных гораздо более осведомленными о прошлом народа, чем двор иного фаэрона, а пьеса о Войне в Небесах после пробуждения династий полностью сохранилась только у Хепс и Тразина Неисчислимого! Проход через Дольмненные врата, пусть и по настроенному, давно изученному маршруту, всегда вызывал чувство тревоги - пусть многие миры-гробницы были связаны сетью дольменов, а миры династии Хепс и вовсе полагались на них для того, чтобы достигать стазисных хранилищ в ядрах планет и звезд, но каждый проход через дольменные врата создавал ощущение эррозии на некродермисе и, чем мощнее были врата, тем сильнее было ощущение распада тела. Кепта взглянул на Сехмет. Его сестра вжала голову в массивные плечи, готовясь к переходу. Она испытывала точно такие же ощущения, как и Кепту, но милость быть частью делегации фаэрона в Дразак заставляла их обоих находить в себе силы подавлять неприятные ощущения в энграммах. Фаэрон, в мудрости своей, взял с собой лишь секцию их семейной фаланги и трех лич-стражей, что противоречило обычным протоколам путешествий фаэронов, но полностью отвечало требованиям безопасности династии - Дразак был рассадником вируса Свежевателя и нельзя было позволить ему захватить разум целых фаланг династии, хотя гордыня требовала бросить вызов даже невидимому недугу. — Необычно. - Сехмет сжала пальцы на ритуальной глефе, что заменила её обыное оружие. Кепта повторил её жест, а после провел пальцем левой руки вдоль лезвия, искрящегося нуль-полем. — Мы идем с намерением мира, сестра. — Моя память подводит меня, но тело помнит, как им пользоваться. Отвечает ли это протянутой ладони мира нашего фаэрона? — Мы идем в место обитания истерзанных болезнью далеких родичей. Пусть они и не способны к интригам, но разум их окутан пеленой. Мудрый фаэрон дал нам оружие защиты, но не нападения. — Мудрость его безгранична. Не подведем же его. Не смотря на опасность заражения, они вызвались сопровождать его добровольно, когда Креопс явился к ним с просьбой вручить их жизни фаэрону. Все члены фаланги, как один, вышли вперед. Командир лич-стражи отобрал только лучших и гордость распирала Кепту и Сехмет ибо не было большей радости для Бессмертного, чем умереть подле фаэрона. Их взращивали нести смерть и умирать по мановению руки, что властью обладала. Короткая команда в энграммах и вот тридцать три Бессмертных и тридцать три лич-стража, сопровождая платформу из черного металла, нагруженную мясом и шкурами, двинулись сквозь дольменные врата. Они оказались в мрачном подпространстве, именуемом Паутина, построенном ещё Древними. Ближе всего этому месту подходило сравнение с системой капиляров и сосудов у живых существ из плоти и крови, но были места, не поддающиеся никакому сравнению и включавшему одновременно несколько подпространственных линий, наложенных друг на друга. В Войне в Небсах, некроны, с помощью Дольменных Врат, технологии которых были переданы К’Тан, научились проникать в неё, но проходы были нестабильными и, нередко, обрушивали целые секции Паутины. Лишь со временем и разрастанием сети дольменных врат некроны научились стабилизировать подпространство для переходов между своими владениями с помощью пучка укрепляющих энергий на очень небольшой срок. — Говорят, где-то тут находится один из путей в Комор-раг. Древний город народа азуриан, извечных наших врагов. - Голос фаэрона разнесся эхом, от которого стены Паутины, казалось, затряслись: она явно чувствовала присутствие некронов и была недовольна этим, — Лучше его, конечно, не посещать без веской причины... — Единственная причина существования Комор-раг, мой фаэрон, это ваша милость. — Нет, я просто забыл о них, Креопс. Дольменные врата в Дразак были едва заметны - обветшалый черный камень был покрыт сколами от ударов когтей и мало чем отличался от неровной поверхности стен самой Паутины. Пройдя через портал, фаэрон и свита оказались в таком же ветхом зале, как и сами врата - значительные части пола были обколоты, стены, некогда покрытые резьбой, исполосовали линии от когтей. Анализаторы показывали, что концентрация трупных ядов превышала все возможные нормы, а воздух полнился кровавыми эссенциями, оседавшими на сочленениях и броне. Чем дальше они шли по залу, тем больше замечали, что груды камня и сломанных механизмов вокруг были покрыты костями и полуразложившимися телами, среди которых, подобно трупным червям, перемещались измененные проклятием Свежевателя некроны, следившие за каждым шагом пришельцев и клацающих ртами, неестественно измененынми под зубастые пасти. — Я чувствую голос. Он призывает вкусить плоти. - Заговорила Сехмет. Кто-то из Бессмертных кивнул ей. Проклятие Свежевателя накинулось на новых жертв, пытаясь подточить их разум, найти лазейку, влезть в энграммы и обратить в чудовищ, лишенных благородства. Внезапно фаэрон замер. Его оранжевые глаза скользнули по строю Бессмертных, по лич-стражам, по грудам костей. А затем они погасли. Лич-стражи вскинули косы, готовясь совершить святотатство - убийство фаэрона. Нет ничего милосерднее, чем смерть принести тому, кто уже не был собой. А затем раздался тихий смех и фаэрон Ор’Хатак, вновь активировав глаза, произнес: — Он хотел, чтобы я вкусил плоти и испил крови. Чтобы утолил свою жажду... Я спросил его: «Зачем?». Он не ответил. — Зачем? - Спросил Кепту. На краю сознания раздался рык и противоестественное чувство голода исчезло. — Зачем? - Спросила Сетех и её взор, притухший, засиял ярко вновь, — Оно ушло, брат мой. Оно не знает ответа. Не знает своей цели. — Мудрость фаэрона. Простой вопрос. В чем его стремление. - Ответил Кепту. — Мы помним наше стремление, брат. — Мы помним, кто мы есть, сестра. — Мы - длань фаэрона, несущая возмездие врагам его. — Мы - серп, что срезает рож. — Таково наше стремление. Служить в вечности династии Хепс. - Произнес ещё один Бессмертный. — Так воспоем же гимн во славу непреклонности. Пусть звезды угаснут, пусть боги падут... — Сквозь вечность несем мы свет... — В наших телах, что металлом блеснут... — Гремит эхо вечных побед... — Не сломит наш разум дурной недуг... — Тела не тронет распад... — Династии славу вечно поют... — Бессмертных сердца в единый лад! Гимн заставил заскулить скалящихся проклятых и заблудших, отступить во тьму и в бессильной злобе смотреть, как процессия проходит по разваливающимся корридорам. Заваленным костями и гнилой плотью, нарушая гробничную тишину гимнами, прославляющими стойкость. Где-то в глубине того, что осталось от разума, Освежеванные испытывали прилив гордости и стыда, что вынуждало их оторопеть, а вирус Свежевателя судорожно пытаться сохранить контроль над своими жертвами. Тронный зал Дразака был выложен костью и грубо выделанной кожей всевоможных живых форм так, что черного камня и некродермиса не было видно. Гротескные статуи из костей заменили собой статуи правителей мира, нацарапанные на коже сюжеты невообразимых убийств свисали со стен подобно гобеленам, а у тронного возвышения копошилась свита владыки Дразака с натянутой на свои сгорбленные чужой плотью, переговариваясь щелчками. Кепту видел в этом какую-то извращенную пародию на тягу династии Хепс украшать свои тела перьями, чешуей и тканями. — Им не хватает ремесленного мастерства. - Заметила Сехмет, — И вкуса. Несколько сотен скрежечущих, проржавевших от крови на их сочленениях, некронов Дразака, составляющих гротескное подобие двора правителя нехотя расступились перед делегацией, повинуясь жесту фигуры, восседающей на троне, что стоял на груде костей, поднимавшейся более чем на сорок кубитов вверх. — Гости... Гости-гости-гости. Как давно не было гостей. - Владыка Дразака Вальгул приподнялся с трона, единственного элемента во всем зале, что не был завален костями, не был залит кровью или покрыт содранной кожей. С плечей Вальгула свисали отрубленные кисти рук и лап, тело скрывала накидка из шкуры какого-то чудовища и, судя по стекающей крови, «гардероб» обновился совсем недавно. — Когда я услышал, как вы скребетесь ко мне, я подумал, что это новые поданные... Затем подумал, что вы обезумели. Но что я вижу... Протоколы даров соблюдены. Стража, хоть и число её небольшое, стоит согласно древним схемам приветствия, а саму делегацию возглавляет лично фаэрон! Давно к нам приходили такие важные гости, а, дорогие слуги? Освежеванная свита зашипела и заскрипела, иммитируя смех. Один из Бессмертных, стоящий за Сехмет, по имени Удамту, сжал глефу и выругался себе под нос, чем привлек внимание нескольких освежеванных, что потянули в его сторону когтистые руки, царапая некродермис, словно пытаясь содрать кожу, подобно тому, как вирус Свежевателя пытался пробраться в разум и содрать благородство, заменив его животной жаждой крови. — Удивительное... Уважение к тем, кто дважды мертв. - Голос Вальгула заставил его гротескную свиту вновь отступить во тьму. Кепта был готов поклясться на звездах, что Удамту поблагодарил владыку Дразака. — Защитник заблудших. - Ор’Хатак не склонил головы в знак приветствия, смотря прямо в красные глаза Вальгула, — Валдыка Драз... — Защитник. Заблудших. Из какой инфокрипты ты вытащил это?! - Взревел вдруг Вальгул. Но это был не рев гнева, но рев печали. Боли. Сожаления. — Как смеешь ты... Как смеешь ты обращаться так ко мне?! Как смеешь ты выказывать уважение к моей участи?! Зачем... — Потому что, Олтикс, я скорблю о твоем уделе. Скорблю о твоих потерях. Но и уважаю твою стойкость. Твою волю, что направляет Дразак. Мягко ступая по ступеням, до пределов раскаляя реакторное ядро и освещая все вокруг себя гнилостно-красным светом, Вальгул сошел с пирамиды и встал перед Ор’Хатаком. Заскрипели суставы и сочленения в ногах и спине, выпрямляя владыку Дразака. — Он шепчет. Говорит, что ты можешь помнить. - Прошипел Вальгул в лицо Ор’Хатака. — Почему ты помнишь? — Проклятия имеют разную форму. Мне досталось знание, но я не могу вложить его в разумы, ибо они сгорят. — Зачем ты тут? Я не нуждаюсь в напоминании! Я не нуждаюсь в жалости или уважении! Или ты пришел подарить мне свой мир, как охотничьи угодья? О да, мы с тобой запертые в клети сколопендры и я знаю, что ты развел на своем мире... Мясо для моих подданных. - Рот Вальгула приоткрылся и жуткий треск раздался под сводами тронного зала. — А что если я убью тебя? Ты так далеко от спасительных протоколов своей гробницы... Расширить владение. Моим подданным становится тесно. Бессмертные уже было подались вперед, но резкий жест Креопса, нарушивший протоколы недвижения заставил их замереть. Энграммы Кепту вопили об опасности, вопили о том, что фаэрону грозит гибель и призывали прикрыть его своими телами. Тонкие, неестественно заостренные, покрытые запекшейся кровью сотен рас пальцы Вальгула взяли Ор’Хатака под подбородок и, казалось, фаэрон, ошеломленный звуковым ударом порченного лорда, никак не ответит на это кощунство. — Ты выслушаешь мою просьбу, Олтикс. - Спокойный голос Ор’Хатака был едва слышен, но Олтикс-Вальгул на мгновение заметался взглядом, словно ища источник голоса. А затем раздался звук удара металла о металл и лорд Дразака упал на покрытый костями пол, к ногам Ор’Хатака. — Вставай. - Кепту видел, как его фаэрон милосердно протянул свою правую руку своему несостоявшемуся убийце и тот нехотя принял руку, поднимаясь с костей. — Одна из лап Пожирателя рвется в НАШУ Галактику через МОИ владения. Иные владыки слишком заняты своими дрязгами, чтобы протянуть нам руку помощи. Я остановлю его, Олтикс. На своем мире. Но это не будет победой. В какой-то момент он будет искать иные пути и ты, твои поданные, должны будут встретить его. — А если я откажусь? — Он пожрет твои угодья для охоты. Придет в Дразак и сдерет одежды с твоих поданных. Сдерет одежды с тебя. А затем хлынет потоком реки, разделяя тебя и людей, что в своей тяге к неизведанному тянутся к твоим мирам, что мотыли к пламени гаусс-разрядника. Лорд Вальгул смотрел в глаза Ор’Хатаку, сгорбив спину, став на целую голову ниже владыки династии Хепс. Он заскрежетал, красные глаза вспыхнули, пальцы сжимались и разжимались, царапали металлические ладони. — Плотина. - Процедил владыка Дразака, а затем хрипло застрекотал, обозначив смех, — Предлагаешь мне долгую охоту? — Предлагать меньшее было бы оскорбительным для лорда Дразака. Прими же дар в знак нашего единства... - Рукой Ор’Хатак указал на груды тел, сваленных на парящую платформу из черного камня. — Единства? Нет... Нет никакого единства в том, что ты направляешь меня, напоминая о необходимости. — Тогда считай это даром сколопендре, чтобы она распробовала запах крови и помнила, чью руку не следует кусать, когда та направит её на добычу. — Отличное сравнение. Идеальное. - Вальгул издал треск и его свита бросилась на груз плоти и костей, удивительно изящно протискиваясь через незыблемо стоящих Бессмертных. Обратный путь был проделан в молчании и попытках вырвать из энграмм воспоминания об ужасном пире безумцев, что рвали мертвую плоть, преподнесенную в дар, и размазывали кровь по своим металлическим телам, не имея возможности утолить свой голод. — Свежеватель и Пожиратель. - Пртянул Кепту, шагая плечом к плечу с Сехмет по большому проспекту верхней части гробничного комплекса Мернптаха, ведущему к ткацким кварталам, — Это будет странным сражением. Я бы хотел его видеть. — Желание не всегда дает возможность. У нас будет своя битва, брат. - Ответила Сехмет, — Ты уже выбрал цвет одеяния? — Яркий зеленый. Как цветок амфаула. - Проговорил Кепту, — А ты, сестра? — Пурпурный. Как цвет чешуи ха-ру. — Защитник владений моря. — Легенда, сочиненная людьми. Мне она нравится, в ней есть дух созидания. Почему амфаула? — Растет вокруг кустарников неарос, защищая их цветы от паразитов своей пыльцой. Многие Бессмертные посвятили себя созиданию накануне войны, отдавая предпочтение благородному ткацкому ремеслу - из волокон шелкоподобных нитей, усиленных некродермисом, они создавая себе плащи и накидки, в которых пойдут в бой, демонстрируя в цветовых схемах приверженность тем или иным идеалам. Созданные быть безликими, наперекор всем протоколам, вложенным во времена биопереноса, Хепс, воспрявшие заботами фаэрона Ор’Хатака тянулись к выражению своих притупленных чувств через творение. Кепту, никогда не занимавшийся ремеслом во времена Плоти, внезапно обнаружил тягу к формированию стекла. Вечность жизни тем удивительна, что возносит даже посредственность через труд и Бессмертный, начавший с неровных кубков эоны назад, теперь занимался выкладкой фресок из разноцветного стекла. Сехмет же избрала стезю ткачества и, в отличие от Кепту, ремесло далось ей сразу и легко. Но её работы всегда шли в семейную секцию, редко выходя за её пределы и даже внутри фаланги немногие знали о её работах. Иногда Кепту печалился, что труд его сестры не был оценен по достоинству, но она сама говорила, что нет для неё оценки достойней той, что плащи и накидки, сотворенные её трудом носят её близкие. Было шумно. Переработанный воздух космической станции вонял потом и машинным маслом, дешевыми благовониями, чужацкой лимфой и гниющим металлом. Аванпост пиратов и контрабандистов на отшибе человеческих миров, привечающий ксеносов и людей, был своеобразным островком спокойствия на несколько световых лет вокруг. Древний форт типа «Галатия» был воздвигнут в этом месте ещё в те времена, когда Император ходил среди людей. По крайней мере так говорят местные старожилы. С другой стороны, в какое ещё время могли воздвигнуть форт в пятьдесят километров в диаметре, с внешними доками для обслуживания крупнотоннажных кораблей? — Господин. - Заискивающий голос раздался за спиной человека, сидевшего за столом и недовольно хмурящего лоб, осматривая пеструю толпу оборванцев, служак, ксеновыродков и мутантов перед собой. — Что, Гниль? — Углок отказался давать свое согласие на вылет с вами. Он сказал, что столь бесчестное лицо, как у вашей светлости, не имеет права входить в пространство окроли даже если будет нести в своих трюмах лекарство от смерти. — Ублюдок. — Не меньше. Что дальше, ваша светлость? Продолжим корчить рожи местным господам и дамам, выражая свое превосходство из угла бара? — Избавь меня от своей язвительности, Гниль. Я просто хочу убраться из этого места куда-нибудь, где на меня не будет скалиться пустота. Потерев виски, Имптор Тенир, бывший торговец-хартист, а ныне презираемый несанкционированный псайкер и контрабандист на задворках известного космоса, попытался обратиться к варпу, чтобы снова столкнуться с чернотой. Его психические силы, пробужденные одновременно с раскрытием Разлома, рассекшего Галактику на две половины, ставшие и спасением, и смертельной угрозой одновременно, недавно угасли, что вызывало ужасные головные боли, которые он притуплял наркотиками и алкоголем. Теперь он не мог покинуть систему без проводника и это раздражало его даже сильнее, чем вонь местного воздуха и тупые лица и морды обслуживающего персонала станции. — Как и мы все, ваша светлость. Неожиданно ожил вокс-передатчик, заменявший Иптору правое ухо. Голос Дениарлии, оператора авгуров корабля, звучал встревоженно: — Сэр... Ваша светлость, у нас тут... В общем, изменение гравитационного поля на окраинах системы, в тридцати пяти световых часах от нашей точки размещения. Авгуры «Великолепного Налетчика» и системы «Хе-Ту-Го», с которыми мы установили связь, тоже фиксируют это. — Большой корабль? Молчание. — Дениарлии? — Я... Я не могу объяснить. Гравитационная аномалия ширится. Она размером с несколько планетоидов. Имптор уставился на наркотический напиток в стакане. Красно-синяя жидкость, ранее лежавшая ровно, теперь кренилась к противоположной от человека стенке из искуственного стекла. Один из пусторожденных на соседнем столике оторвался от поедания мерзкой жижи и широко распахнул глаза - особенно чувствительные к изменениям гравитации, поведение пусторожденных нередко предвосхищало даже авгурные комплексы на кораблях. А затем Имптор содрогнулся от резко возникшей боли, растекшейся по телу: отголосок смерти кого-то из психически активных жителей станции. А затем ещё одного. И ещё одного. — Ваша светлость? — Х... Хо... Хо... — Хо? — Хор... - Процедил человек, вываливая язык и пытаясь вздохнуть через боль. Астропатический хор из несанкционированных псайкеров, что создавал подобие маяка на этой станции, умер, издав приглушенный психический вопль. Умер не от того, что кто-то решил перестрелять их, но из-за вторжения в их разумы, затушив их, словно поток воздуха, вырвавшийся из вентиляции, тушивший свечи на своем пути. — Хор? Не пони... Голос Гнили потонул в разрастающемся вопле, когда один из ксеносов, передвигавшийся на своих шести конечностях, рухнул на пол и издох, выблевывая свои внутренности. Один из людей, одетый в потрепаный камзол имперского военного флота, исписаный богохульными символами, поднялся со своего места и бросил взгляд на Имптора и склонившегося к нему Гниль. — Тираниды заявились... Одинокая станция, лежащая на границе гравитационной аномалии системы Невыразимости, в двух световых годах от самой системы, была обречена. Голод. Первое чувство, появившееся в разуме. Не совсем чувство. Призыв. Призыв, что вывел его из дремы, в которой не было мыслей. Как и всегда, Голод пробуждал сначала инстинкты и только потом сознание, так что голоса Меньших, роившихся вокруг, достигли разума гораздо позднее, чем он сделал первые шаги, сойдя с места дремы и разогнав замешкавшихся Бездумных. Голод уступил пробужденному сознанию, но оставался незримо наблюдать за тем, чтобы его воля исполнялась. Это не нравилось Совершенному. Он был создан, как высшая форма жизни, не обремененная чужими желаниями, но Голод был с ним с самого начала. Голод формировал желания, подменяя ими желания Совершенного. В краткие мгновения, подобные тому, что были сейчас, Совершенный мог осознать это. Мог злиться. Но и только. Проявить неовиновение означало лишиться и этих мгновений. Мгновений истины. Меньшие вокруг требовали внимания. Требовали, чтобы их заметили. Чтобы их направили. Голод не обращал на них внимания: его проводником был Совершенный и Старшие. Ещё на стадии создания разума Меньших, Голод дал им необходимое осознание их цели, но лишил сознания для принятия решений. Применения их умений вне инстинктов. Пустота заполнялась Совершенным и Старщими. И сейчас, чувствуя волю Совершенного, они требовали наполнить их крохами этой воли, чтобы обрести цель. Ему пришлось клацнуть челюстями, отчего по острым зубам потек вязкий яд. Меньшие раболепно зашипели и притихли. Миллионы разумов, до сего момента вопящих, стали лишь жужжанием в его сознании. Не дожидаясь Голода, Совершенный обратил свой разум к Старшему, что нес его. Огромный, раздутый, но едва ли достаточно разумный, чтобы быть самостоятельным, Старший позволил Совершенному смотреть его глазами. Маленький огонек в Пустоте затухал, когда Тень Голода накрыла его. Но там оставалась добыча. Внутри металлической скорлупы всегда было много Добычи. Иногда она сопротивлялась. Иногда нет. Иногда взывала к Отпрыскам, не ведая, что отпрыски не могут ответить. Совершенный поймал себя на мысли, что хотел бы поговорить с Добычей. Из собственного интереса, не более. Отпрыски черпают знания из поглощенной добычи. Но в общении можно узнать чуть больше. Наверное. Совершенный точно не знал и потому хотел узнать. Совершенный инстинктом, порожденным не физиологией, но разумом, оценил скорлупу. Несколько Старших, более разумных, чем тот, на котором перемещался Совершенный, начали сжигать запасы, чтобы ускориться, сблизиться с металлической скорлупой. Она будет огрызаться и кусать. Но так и должно быть - знание помогает Отпрыскам выстраивать противодействие добыче, чтобы она становилась менее опасной. Пока Старшие шли через Пустоту, Совершенный обратил свой разум через их зрительные нервы на огоньки. Миллиарды огоньков, горевших то ярче, то тусклее. Добыча. Голод гнал их к этим огонькам. Гнал туда, где другие Отпрыски уже оставили свой след и многие из них встретили там Небытие, оказавшись неспособными даже передать знания. Первые Старшие достигли металлической скорлупы. Та стала огрызаться. Кусать тела. Ихор излился в Пустоту и Совершенный ощутил прилив гормонов агрессии. Разум Совершенного вторгся в вотчину Прародителя, потеснив его, заполняя собой пустоты у Старших. Прародитель всегда боялся. Всегда сопротивлялся Голоду. Старался сохранять Отпрысков. Но Прародитель не был создан для Охоты. Иногда Совершенный завидовал свободной воле Прародителя, но его страх мешал выживать. А выживание всегда строилось на охоте. Так помнил Совершенный. Так говорил Голод. Попытка размышлять над этим лишь повысила гормональный фон Совершенного, избавив того от потребности размышлять о таких странностях. Нужно было вскрыть скорлупу. Добраться до добычи. Убить. Пожрать. И двигаться дальше.