​✧ Нить судьбы: Элион. Книга 1 ✧❄️💼☀️🌶️

Элион

      Кайрен продолжал свою изощренную пытку едой, превращая каждое мгновение в этом кресле в издевательство над моими нервами. Его выверенные, вязкие движения в глубокой коже сводили с ума, выжигая остатки здравомыслия. Но эта самодовольная, непоколебимо властная ухмылка и тотальный, почти удушающий контроль начали будить во мне Хаос. Того самого демона-провокатора, который никогда не умел просто подчиняться и безвольно плыть по течению. Я — та самая заноза в его идеально выстроенном мире. Я — чистая энтропия, которую он сам, по своей воле, впустил в свою размеренную жизнь. И покорно терпеть, пока мой муж с видом гурмана буквально «ест» меня миллиметр за миллиметром, упиваясь абсолютной властью, мне чертовски, до зуда под кожей, надоело.       «Хочешь играть, Керн? Думаешь, ты единственный здесь, кто диктует условия? Ладно. Давай поиграем по-плохому», — злорадно, с острым мстительным азартом подумал я. В груди разгоралось пламя ответного вызова. Если он — ледник, то я стану тем самым разломом, в котором он похоронит свою выдержку.       Внутри абсолютно всё орало: «Сжать! Привариться к раскаленной плоти! Доить этот ствол досуха!». Но я собрал разрозненную волю в один костный, беспощадный узел. Пришлось приложить титаническое, почти сверхчеловеческое усилие, чтобы пойти против яростных инстинктов тела, изголодавшегося по его массе. Сделал глубокий, рваный вдох, глядя прямо в его синюю бездну, и... отдал команду на поражение.       Я насильно, прямым приказом мозга, выключил питание своих внутренних мышц. Заставил горячие, пульсирующие стенки, которые до этого мгновения облегали его тяжелый член как вторая, жадная кожа, полностью обмякнуть. Я буквально разомкнул капкан, лишая его ствол привычного, сводящего с ума сжатия. Убрал тотальное давление, от которого Кайрен секунду назад едва не закатывал глаза.       Внутри моего нутра, вокруг его свинцового стержня, стало... слишком просторно. Исчезла та мертвая, собственническая хватка, ставшая для него законом гравитации. Там по-прежнему было невыносимо тепло, влажно и скользко от обилия общей смазки и семени, но опоры больше не было. Я оставил его болтаться в невесомости собственной плоти, превращая его сокрушительный спуск в бесполезное скольжение по гладкому маслу.       Эффект от диверсии был мгновенным и оглушительным. При следующем микродвижении тазом Кайрен едва не сорвался с заданного ритма. Его член проскользнул внутри слишком легко, почти провалился в смазанную, податливую пустоту, внезапно лишившись привычного трения и выжимающего нутро давления. Густые брови резко сошлись на переносице, а в потемневших глазах на долю секунды мелькнуло искреннее возмущение, смешанное с обескураженной растерянностью.       Он замер на вдохе, перестав жевать. Уставился тяжелым взглядом, в котором читалось обещание скорой расправы. Ему это не понравилось. Категорически. Самый острый кайф для его обостренной до звона чувствительности заключался в том, как я его «доил» и перемалывал каждым миллиметром плоти. А теперь я просто впустил его в пустой, скользкий коридор, лишив главного тактильного контакта, за который он сражался.       Я же, чувствуя, как внутри всё буквально трясется от колоссального напряжения, сохранял маску абсолютного, почти ангельского спокойствия, хотя во взгляде наверняка полыхал мстительный азарт. В этой звенящей тишине столовой я кожей ощущал, как его массивный корпус напрягся, как вздулись жилы на его шее — мой титан осознал, что его лишили гравитации. — Что-то не так, Кай? — пропел я самым сладким, паточным голосом, поднося к его плотно сжатым губам кусок истекающей сахаром груши. — Ешь, любимый. Ты же сам согласился на эту пытку. Я всего лишь помогаю тебе растянуть удовольствие.       Удерживал на лице маску безмятежности, но внутри полыхала настоящая гражданская война. Вся моя живая суть, каждая клетка обновленного естества буквально выла от непереносимой жажды. Организм, на подсознательном, костном уровне настроенный только на него, в ярости требовал прекратить этот цирк. Сжать его до хруста! Обхватить мертвой хваткой, вцепиться всем нутром и перемалывать, не отпуская ни на секунду!       Держать себя в состоянии расслабленной, скользкой пустоты, когда в тебе находится такая сокрушительная мужская мощь, когда его горячие вены касаются твоих изголодавшихся по давлению стенок — это была изощренная казнь. Чувствовал, как руки начинают мелко дрожать от колоссального усилия воли, как пот проступает на висках, но продолжал держать эту изнурительную оборону. Это был уже не каприз — вопрос принципа. Я видел, как Кайрен застыл, как его тяжелый взгляд ввинчивается в меня, пытаясь нащупать прежний капкан, но находил лишь гладкую, издевательскую тишину моей плоти.       Кайрен механически жевал эту проклятую грушу, но вкуса не чувствовал. Взгляд потемнел до пугающей, грозовой черноты, становясь требовательным и почти злым. Ноздри раздувались при каждом рваном вдохе, ловя запах нашей общей соли. Он молчал, но всей давящей массой, каждым микронным движением напряженных плеч вколачивал в мой мозг приказ: «Хватит. Верни всё. Сжимай. Прямо сейчас. Верни мне мой дом, Элион».       Вызывающе и невинно хлопнул ресницами, потянувшись за крупной, истекающей соком виноградиной. Физически ощущал, как его ствол в панике дергается и пульсирует внутри, отчаянно пытаясь нащупать хоть какой-то отклик в расслабленных тканях. Он буквально бился в этой вязкой пустоте, как раненый зверь в тумане, но я не давал ему ничего. Только скользкую, влажную и невыносимую тишину плоти. Терпение Владельца империи продержалось еще секунду, прежде чем с треском лопнуть. — К черту всё это, — прорычал он глухо. Низкий звук шел из самой глубины его мощной груди, и я отчетливо услышал в нем признание поражения. Его тяжелые ладони внезапно переместились с моих бедер на талию, впиваясь пальцами в кожу до багровых пятен. — Больше никаких правил, Эл. Ты сам этого просил.       Он резко, почти грубо подхватил меня под ягодицы огромными ладонями, вынося из глубокого кресла одним мощным рывком. Кайрену потребовалось мгновение, чтобы развернуть нашу общую массу к массивному обеденному столу. Одной рукой он яростно, с диким грохотом смахнул всё содержимое столешницы — звон бьющегося вдребезги фарфора, лязг серебра и всплески соусов стали в этот миг лучшей, самой желанной музыкой. Совершенно не заботясь об осколках, он опрокинул меня спиной на эту освобожденную, твердую и обжигающе прохладную поверхность темного дерева.       Я лежал на столе среди разбросанных остатков несостоявшегося завтрака, тяжело и рвано дыша. В кулаке всё еще была зажата раздавленная виноградина, сок которой смешивался с потом на ладони. Кайрен навис сверху, как неотвратимая скала, лицо искажено первобытным голодом и нетерпением, которое больше невозможно было сдерживать. Он наклонился к самому уху, обжигая кожу горячим, сбивчивым дыханием. — Я сдаюсь, Эл. Твоя взяла, ты выиграл. Прекрати это издевательство... Сожми меня, сука. Сожми меня так, как только ты один умеешь. Сделай это прямо сейчас.       Я чувствовал, как его ствол внутри меня — этот раскаленный титановый стержень — дергается в такт его хрипу, умоляя о возвращении капкана. Его массивный корпус придавливал меня к дереву стола, и я понимал: игра окончена. Начинается расправа. Слова стали спусковым крючком. Плотина рухнула, и поток яростной страсти вырвался на волю. Капитулировал в то же мгновение. С болезненным наслаждением, с животным рыком, вырвавшимся из самой глубины, позволил телу сделать то, ради чего оно было переплавлено.       Внутренние мышцы резко, властно и спазматически сомкнулись.       Изголодавшееся по этой работе нутро всей сокрушительной мощью обрушилось на его член. Буквально впился в него, обхватывая тяжелый ствол, жадно очерчивая каждый миллиметр раскаленной плоти, ввинчиваясь в его вены. После мучительной паузы этот живой зажим стал еще уже, горячее и требовательнее. Я не просто обнял его изнутри — я вакуумно присосался к нему, выжимая саму суть. — А-а-гх... — Кайрен глухо, надрывно простонал, запрокидывая голову. Глаза закатились от этого резкого перехода к абсолютной, выжигающей тесноте. На шее вздулись жгуты вен, челюсти сжались до белых пятен на коже.       И он начал двигаться. На этот раз это был не ледник. Это был тектонический обвал. Первый же толчок на этом столе был сокрушительным. Этот центнер живой, разъяренной мощи обрушился сверху, вколачивая член до самого упора, до хруста дерева под моими лопатками. Больше никаких правил. Была только вертикальная бойня на кухонном столе, где серебро и фарфор летели на пол при каждом его яростном ударе.       Никакой медлительности. Никакой осторожности или призрачной нежности. Все игры в выдержку были стерты и выброшены вместе с осколками. Кайрен начал вколачивать свою тяжелую плоть размашисто и сокрушительно, с первобытной силой титана. Выходил почти до края, заставляя нутро судорожно сжиматься и скулить от режущей пустоты, а в следующую секунду с глухим, влажным ударом вгонял свой свинцовый ствол обратно, пробивая все барьеры. Каждый толчок был снайперски точным — он бил по простате так мощно, что в голове один за другим вспыхивали ослепительные разряды, а перед глазами взрывались сверхновые, застилая реальность багровым туманом. — Да! Да! Вот так! — кричал я, не узнавая собственный голос, сорванный до хриплого вопля. Пальцы впились в полированную поверхность стола, ногти скрежетали по дереву, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе. — Трахай меня! Больше! Глубже!       Я чувствовал, как от его ударов стол вздрагивает и отползает по мрамору, как наши потные тела скользят по гладкой поверхности, смешиваясь с разлитым соком и соусом. Это было грязно, это было божественно, это было именно то «мясо», которого требовал мой обновленный, изголодавшийся по нему организм.       Внутренние стенки окончательно сошли с ума от запредельного счастья. Они пульсировали, массируя его раскаленную титановую кость в бешеном, рваном ритме, подстраиваясь под каждый сокрушительный выпад. Чувствовал его колоссальную мощь, неподъемный вес и безумие, которое ядом вливалось в вены, заставляя кровь закипать. Стол под нами жалобно скрипел, прогибаясь под общим весом тел, а у самого уха в такт толчкам дребезжало забытое серебро. Уцелевшая тарелка на краю столешницы мелко, лихорадочно билась о дерево, дополняя шлепки плоти о плоть звоном обреченного металла. Этот хаос только подстегивал возбуждение до критической, смертельной отметки.       Кайрен одной рукой намертво уперся в стол возле моей головы, нависая темной скалой. Его вторая, огромная и обжигающая ладонь... Она легла на мой собственный член. Это стало финальной перегрузкой. Он властно, по-хозяйски обхватил мой твердый, истекающий смазкой член и начал двигать рукой в идеальный, безжалостный такт своим ударам внутри.       Удар в глубине — резкий, выжимающий искры рывок снаружи. Сокрушительное давление на простату — жесткое, почти болезненное сжатие головки его пальцами. Выгнулся дугой, отрывая лопатки от дерева, чувствуя, как позвоночник трещит от нечеловеческого напряжения. Это было двойное проникновение прямо в кору мозга. Он трахал изнутри своим массивным телом и полностью владел мной снаружи, не оставляя шанса на спасение. Его пальцы размазывали предсемя по сверхчувствительной коже, он жестко, ритмично дрочил мне, выбивая из легких последние крохи воздуха. — Ты... мой... гребаный... провокатор... — рык Кайрена сорвался в хрип прямо мне в губы. Он почти кусал их, вбиваясь до настоящей, острой боли, до звенящего гула в черепе.       Он довел меня. Я снова начал сжимать его своим нутром так яростно, с такой вакуумной силой, что казалось — сейчас просто переломлю его кость своими мышцами или намертво впаяю в себя, чтобы оставить там навсегда. Каждое движение отзывалось вспышкой боли, мгновенно переходящей в густой, тягучий оргазмический бред. Мы больше не были людьми в столовой — мы превратились в единый, перегруженный массив, работающий на разрыв. Каждое столкновение было направлено на тотальное разрушение и одновременное рождение чего-то запредельного.       Поверхность стола под спиной казалась ледяной в сравнении с тем пожаром, что полыхал в месте нашего слияния. Я готов был сгореть в нем заживо, готов был рассыпаться в труху, лишь бы этот сокрушительный ритм не прекращался. Я чувствовал, как его тяжелая ладонь снаружи выжимает из меня последние капли воли, синхронно с тем, как его плоть внутри вскрывает мою суть.

***

Кайрен

      Когда Элион сделал это — когда он с этой невыносимо невинной улыбкой осознанно приказал своим мышцам обмякнуть — я почувствовал, как в легких мгновенно выкипел весь кислород. Мир, только что вибрировавший от предельного напряжения, схлопнулся в холодную сингулярность.       Секунду назад я был в своем персональном раю. Меня обнимала самая тугая, раскаленная и глубокая бездна. Чувствовал каждую пульсацию его нутра, каждое движение стенок, которые жадно «доили» мою плоть, считывая рельеф каждой вены. А потом — всё. Вакуум испарился. Наступила оглушительная тактильная тишина. Стерильная пустота.       Та легкость скольжения, которая любому другому показалась бы приятной, для меня была прямым личным оскорблением. Я перестал чувствовать Его. Чувствовал просто влажное тепло и скользкие, податливые стенки, но в них больше не было яростной хватки, не было жадности, не было его сути. Стало невыносимо пусто — так, словно из костей выкачали костный мозг. Между телами, несмотря на то, что я был в нем по самое основание, выросла невидимая стена из жидкого азота.       Мой тяжелый костный остов замер в этом вязком ничто. Я лишился гравитации, лишился той единственной опоры, которая делала меня живым. Этот «пустой» провал внутри него был хуже любой боли.       Смотрел на его лицо, на то, как он издевательски медленно тянет ко мне этот кусок еды, и отчетливо понимал: этот маленький дьявол делает это намеренно. Он знает, до последнего нерва знает, что я зависим от его тесноты. Знает, что мой член привык быть в тисках, что мне жизненно необходимо это давление, чтобы чувствовать пульсацию самой жизни. И он хладнокровно лишил меня этого, на живом мясе показывая, кто здесь контролирует наше общее нутро.       Честно попытался продолжить игру, сделать еще одно медленное движение тазом, но это скольжение без ответного, выжимающего душу сжатия вызывало лишь глухое раздражение. Словно крик в бесконечную пустоту — никакого эха, никакой отдачи. Ярость и тяжелая, как сырая нефть, неудовлетворенность смешались в солнечном сплетении в один раскаленный ком.       Смотрел в упор, не мигая. Видел, как под моей тяжестью мелко дрожат его ресницы. Как подрагивают тонкие пальцы. Ему тоже было плохо. Знал его тело лучше своего — он страдал от этой искусственной пустоты так же сильно, как и я. Вся его живая суть сейчас буквально выла, требуя прекратить этот цирк и снова привариться ко мне каждой клеткой. — Я сдаюсь, — прошептал хрипло, едва узнавая собственный голос, сорванный до рокота. Моя живая суть больше не могла выносить этой невесомости. Мне нужно было его сжатие, его яростный капкан, чтобы не рассыпаться в прах прямо в этом кресле.       Я признавал полное поражение без тени стыда. Цена победы в этой игре — стерильный, безжизненный темп без его удушающей хватки — была мне нахер не нужна. Не нужен контроль над пустым пространством. Нужен был Он. Весь. Без остатка.       Резко, почти грубо подхватил его под ягодицы и вынес из кресла, швыряя на массивный обеденный стол, снося в сторону всё, что там стояло. Звон разбитого фарфора и лязг серебра по мрамору только подхлестнули ярость. Мне нужна была немедленная реакция. Нужен был он — настоящий, сжимающий, жадный до безумия.       В тот самый момент, когда выдохнул ему в самое ухо этот хриплый приказ «отпустить себя», и его тело наконец среагировало... Господи. Это было лучше, чем первый вдох после клинической смерти.       Его нутро резко, властно захлопнулось на моем члене.       Внутренние мышцы, до этого искусственно обмякшие, теперь обрушились на мою плоть всей тяжестью, облепляя ствол и впиваясь в головку. Это была раскаленная добела живая удавка, выжимающая из меня стон, который я не смог сдержать. Вакуум вернулся, всасывая меня внутрь, заставляя кровь превратиться в жидкий свинец. Я снова чувствовал его. Я снова был дома. Каждая клетка моей литой мощи торжествовала, когда он начал буквально пульсировать вокруг, превращая контакт в одно яростное слияние. Больше не было ожидания. Начался настоящий обвал.       Его нутро захлопнулось вокруг раскаленного ствола, точно безжалостный капкан, сработавший на поражение. Резко. Властно. С пугающей, первобытной беспощадностью. Контраст между той стерильной «свободой», которой он меня пытал, и этим внезапным, костоломным давлением мгновенно выбил из легких весь воздух. Я простонал вслух, не узнавая собственного голоса — хриплого, надрывного, сорванного до животного рыка. Чувствовал, как его нутро снова облепляет меня, точно горячая, живая плоть, которая под действием жара впитывается в каждую пору кожи, считывая каждый изгиб, каждую пульсирующую вену. Он буквально «всосал» меня в себя, не оставляя места даже для молекулы кислорода в этом герметичном, влажном аду.       Вернулось трение. Вернулась настоящая, осязаемая жизнь. Вернулся тот самый дикий, выжигающий мозг кайф, от которого темнело в глазах.       Я мгновенно потерял все свои гребаные тормоза. Легендарная выдержка и хваленый самоконтроль разлетелис в труху под этим титановым напором. Начал трахать его именно так, как требовал этот ненасытный захват — жестко, глубоко, до самого анатомического упора, до глухого, влажного стука костей о кости. Каждым рывком хотел наказать его за этот извращенный трюк с расслаблением — и одновременно отблагодарить, впечатываясь в него каждой клеткой плоти изнутри за то, что он вернул мне мой личный, осязаемый рай.       Смотрел на его лицо и видел абсолютное крушение. Оно было искажено неразбавленным экстазом: рот широко открыт в жадном, рваном глотке перегретого воздуха, глаза закатились, обнажая белки. По лицу и шее стекали крупные капли пота, смешиваясь с грязными разводами соуса на столе. Его член стоял колом, до звона, прижатый к подрагивающему животу — он мелко вибрировал от чудовищного напряжения, роняя густую смазку на напряженный, испачканный соком пресс. Не имел права оставить это без внимания. Хотел владеть им на всех уровнях, забирая его суть без остатка.       Накрыл его плоть своей широкой, тяжелой ладонью. Он был обжигающе горячим, мокрым и титаново твердым. Начал мастурбировать ему — грубо, вязко, без тени жалости, идеально синхронизируя каждое движение руки с мощной, сокрушительной работой бедер.       Чувствовал, как он дергается под рукой всем жилистым телом, как его позвоночник выгибается дугой на холодном дереве стола. Его простата бешено, конвульсивно пульсировала в самой глубине под безжалостными ударами моей головки. Эта внутренняя пульсация мгновенно, костным резонансом отдалась в его напряженной плоти, которую я до боли сжимал в кулаке. Чувствовал, как его нутро пытается буквально раздавить меня изнутри, пока я выжимал из него жизнь снаружи.       Мы окончательно перестали быть людьми. Остались только две раскаленные массы, вплавленные друг в друга в яростной, тектонической диффузии. Я вбивался в него всей своей неподъемной мощью, занимая собой всё его пространство, вминая его плоть в дерево стола каждым ударом литого корпуса. Чувствовал, как его внутренние стенки в экстазе сжимают меня, буквально высасывая рассудок из костей. Моя рука дарила ему сокрушительное, разрывающее освобождение снаружи, не оставляя ни секунды на вдох.       «Никогда больше не отпускай, — билась в черепе одна-единственная, тяжелая как свинец мысль, пока я ускорялся до предела, заставляя массивный дуб стола надрывно стонать под нашим общим, запредельным весом. — Никогда не смей расслабляться, пока я в тебе, Элион. Сжимай. Будь моими тисками, будь моей единственной формой. Держи меня так, чтобы каждый миллиметр выхода ощущался как потеря конечности, как вырывание живого мяса».       Это был не секс на обломках завтрака. Это было кровавое, сочное жертвоприношение нашей общей, темной и больной сути. Мы сгорали в этом нечеловеческом трении, в вязком слиянии пота, соков и хрипов, не желая останавливаться, пока тела не обуглятся, а души не сплавятся в один неделимый слиток.       Каждый мой толчок вколачивал его в столешницу, вытесняя воздух из его легких моей массивной грудью; каждый его ответный спазм вырывал из меня кусок фундамента. В этом взаимном разрушении, в этом вакуумном замке наших тел, была наша высшая, единственная истина. Мой. До последней капли, до костного хруста.