​✧ Нить судьбы: Элион. Книга 1 ✧❄️💼☀️🌶️

Элион

      Мы шли по величественному, задыхающемуся от роскоши холлу небоскреба с лицами, высеченными из холодного гранита. Два безупречных Владельца, два столпа империи Керн, только что хладнокровно перекроивших политику и заставивших Императора глотать собственную желчь. Со стороны — триумф успеха в безупречных костюмах, но под масками «кирпичом» клокотала такая концентрация ярости и первобытного голода, что воздух вокруг плавился, как перед эпицентром грозы.       Задница горела живым огнем. Широкое основание черной пробки при каждом шаге впивалось в стенки, жестко напоминая: нас по-хамски прервали на самом пике. Это инородное тело, запершее внутри его раскаленную суть, сводило с ума, заставляя мышцы таза судорожно сокращаться, пытаясь обнять этот кусок силикона. Зеркальные двери лифта сомкнулись с едва слышным шипением, отрезая нас от мира. Маски были сорваны и растоптаны.       Керн не ждал ни секунды. Он рванул меня на себя, сминая в кулаках шелк рубашки, и с глухим звуком впечатал лопатками в прохладное, вибрирующее стекло. Удар вышиб воздух, но из горла вырвался лишь жадный всхлип, когда его губы накрыли мои. Слизал с него терпкую соль океанического бриза и раскаленный, тяжелый сандал — его личный запах, который я не просто вдыхал, а буквально ел, заполняя им легкие вместо кислорода. Это была не власть — это была тектоническая масса, которая накрыла меня целиком, вминая в зеркальную поверхность.       Это не был поцелуй — это был термический взрыв, аннигиляция остатков здравого смысла в раскаленной пустоте. Мы кусали друг друга до соленого, металлического привкуса крови, сплетаясь языками так свирепо, словно пытались выпить чужое дыхание, присвоить себе сам кислород, циркулирующий в легких другого. Вкус его слюны, резкая горечь прикушенной губы, жадное, свистящее дыхание прямо в лицо — всё это слилось в одну симфонию безумия, от которой в висках пульсировала тяжелая ртуть. Мы задыхались, захлебывались друг другом, но физически не могли разорвать этот контакт, скованные единым костным резонансом.       Его руки — тяжелые, обжигающие, обладающие массой тектонических плит — остервенело шарили по моему телу. Он безжалостно сминал дорогую шерсть пиджака, превращая её в мусор, а я в ответ мертвой хваткой вцеплялся в его мощные, бугристые плечи. Пытался притянуть его еще плотнее, вжаться до хруста ребер, хотя нас и так разделяли лишь тонкие, мешающие слои ткани, которые ощущались на коже как наждак. Пиджаки, стоившие целое состояние, бесформенными, мертвыми кучами полетели на пол лифта еще до того, как индикатор этажей мигнул цифрой «99».       Двери пентхауса распахнулись, впуская нас в тишину, которая тут же взорвалась звуками нашего неистового голода. Мы не шли — мы практически бежали, спотыкаясь, сталкиваясь раскаленными телами и срывая одежду прямо на ходу, словно она была пропитана ядом, разъедающим кожу. Пуговицы рубашек с сухим, коротким треском отлетали в разные стороны, со звоном ударяясь о дорогой паркет, ботинки с глухим стуком летели в углы. Мы рухнули на тот самый пушистый, изумрудно-черный ковер, который стал нашей навязчивой идеей еще в Тронном Зале. Мягкий ворс мгновенно принял на себя нашу общую массу, когда мы впечатались друг в друга, окончательно стирая границы между своим и чужим.       Кайрен повалил меня на густой ворс, нависая сверху всей своей сокрушительной, подавляющей массой, от которой, казалось, сам пол под пентхаусом должен был пойти трещинами. Его глаза превратились в два бездонных провала — угольно-черные зрачки окончательно сожрали радужку, оставив только беспросветную тьму первобытного, звериного желания, не знающего пощады. Мы содрали друг с друга остатки брюк и белья за считанные, лихорадочные секунды, отбрасывая дорогую ткань как ненужную, мешающую шелуху. Я широко, бесстыдно раскинул ноги, подтягивая колени к самой груди и выставляя свое нутро напоказ, полностью и безоговорочно открываясь его воле, позволяя его тяжелому взгляду буквально ввинчиваться в мою плоть.       Керн замер всего на мгновение, его тяжелое, прерывистое дыхание обжигало мою кожу, словно раскаленный пар. Большая, шершавая ладонь легла на основание черной пробки, всё еще плотно затыкающей мой растянутый, пульсирующий вход. Он резко, одним уверенным и властным рывком дернул её, освобождая мой проход. Инстинктивно зажмурился, до боли сжав пальцами ворс ковра и выгнув спину, приготовившись к тому, что сейчас на этот безупречный изумрудный мех хлынет густой, липкий поток его семени, которым он так щедро, почти до краев накачал меня в спальне и на широком обеденном столе. Ждал этого теплого, унизительного и одновременно блаженного ощущения влаги, стекающей по бедрам.       Но... ничего не произошло. Наступила оглушительная, пугающая тишина, в которой был слышен только бешеный стук наших сердец.       Мой анус, ярко-розовый, влажный и судорожно пульсирующий от пережитого растяжения, лишь беспомощно сократился, пытаясь ухватиться за ушедшую пустоту, не находя ни капли выхода. Керн нахмурился, его густые брови сошлись к переносице в глубоком, искреннем недоумении, граничащем с яростью. Он замер в этой нелепой позе, глядя на абсолютно сухую, чистую кожу моих бедер и девственно чистый ворс ковра, на котором не осталось ни единого пятна его триумфа. — Какого черта?.. — прохрипел он, заглядывая мне прямо в глаза, и в его взгляде плескалось такое дикое непонимание, словно сама физика реальности дала сбой. — Эл, где всё это? Я же своими руками вливал это в тебя, я видел, как твоё тело раздувалось от моей тяжести, как ты захлебывался мной... Куда оно делось? Ты что, всосал меня без остатка? Твои ткани просто аннигилировали всё, что я тебе отдал?       Мое тело вибрировало от невыносимого, гудящего напряжения, каждая клетка требовала немедленного, грубого заполнения. — Плевать, Кай! — я выгнулся дугой, почти крича от неистового голода, хватая его за запястья и с силой вминая его бедра в свои. — К черту всё! Потом будем разбираться! Просто войди в меня, сейчас же! Моё нутро выжжено, я не выдержу ни одной гребаной секунды этой пустоты! Заполни меня снова!       Кайрен потянулся к отброшенным у входа брюкам, пытаясь нащупать смазку, но я пресек это движение в зародыше. Вцепился в его запястья, рванул на себя с такой яростью, что он едва не раздавил меня своей массой. Обвил его мощную, напряженную талию ногами, до боли вжимаясь ягодицами в его раскаленный, стальной ствол. В этот момент любая химия, любой искусственный барьер казались кощунством. Жаждал его живой плоти в моей, без прикрас, без смягчений, в ее самой первобытной и жестокой форме. — Входи так! — этот приказ сорвался с моих губ вместе с обожженным дыханием. — Я готов, Кай! Прямо сейчас!       Впился ногтями в его спину, продирая кожу до багровых полос, и он подчинился. Керн вошел одним мощным, сокрушительным, сухим толчком, который, казалось, должен был разорвать мой остов надвое, раздробить тазовые кости. Мы оба выдохнули в один голос — этот звук был густой смесью чистой, острой боли и запредельной, выжигающей эйфории. Моё нутро, раскаленное до точки кипения, приняло его плоть как нечто фатально родное. Стенки не просто обхватили его — они всосали его в себя, сомкнувшись живым, неистовым капканом, лишая его малейшей возможности для отступления.       Я чувствовал каждую набухшую вену на его плоти, каждый микрон его бешеного пульса. Инстинктивно начал ввинчиваться в него изнутри, заставляя ткани работать с такой разрушительной, вакуумной силой, словно во мне проснулся первобытный голод, решивший выжать из этого тела всю жизнь до последней молекулы. Это было чудовищное давление, способное сломить любой хребет, превращая экстаз в пытку, от которой невозможно и не хочется отказываться.       Его рука мгновенно нашла мой член, пальцы утонули в естественной смазке. Кайрен начал дрочить мне — резко, с яростной, сокрушительной оттяжкой, вкручивая ладонь у самого основания так, будто пытался вырвать из меня оргазм вместе с корнем. Его кожа, грубая, опаленная желанием и горячая, обжигала как крупнозернистый наждак, заставляя мои бедра мелко и судорожно дрожать. Никакой нежности — только чистая, звериная физиология экстаза. Он сжимал ствол с такой силой, что я физически ощущал бешеное биение собственной крови в его кулаке, а его большой палец грубо, почти садистски растирал головку, не оставляя мне ни секунды, ни единого шанса на вдох.       Откинул голову на ворс ковра, до крови впиваясь зубами в губы, чтобы не сорваться на крик. Пот градом катился по вискам, застилая зрение едкой соленой пеленой. Это наслаждение было настолько концентрированным и тяжелым, что граничило с агонией, окончательно стирая границы между живой плотью и острой болью. Видел, как Кайрен теряет связь с реальностью, превращаясь в чистую энергию голода. Его лицо исказилось в хищной гримасе, вены на шее вздулись толстыми, пульсирующими канатами под предельно натянутой кожей. Он замер, запрокинув голову к высокому потолку, и из его груди начали вырываться прерывистые, хриплые звуки, больше похожие на рык раненого, загнанного зверя. — Эл... ты меня сейчас... убьешь... — выдохнул он сквозь плотно стиснутые зубы. Он пытался сделать хотя бы одно движение, хотя бы один фрикционный толчок, но мои внутренние тиски держали его намертво, пригвождая к месту, парализуя его волю.       Он продержался не более минуты под этим сокрушительным напором моего нутра. Тело Кайрена пробила мощная, конвульсивная дрожь, все его мышцы в одно мгновение окаменели, превращая его в живое, раскаленное изваяние из плоти и первобытной ярости. Из самой глубины его груди вырвался утробный, победный рык — звук существа, которое наконец-то отдало всё, что копило внутри, всю свою массу и всю свою суть, выплескивая ее в мой раскаленный вакуум.       Он кончил — мощно, длинными, обжигающими волнами, которые с тяжелым резонансом били точно в простату, вышибая искры из глаз. Это было похоже на сход раскаленной лавины: густой поток заливал меня изнутри, заставляя внутренности буквально плавиться и перетекать. Я продолжал удерживать его в этом безжалостном захвате, не давая двинуться ни на миллиметр, пока сам содрогался от оргазма под ритмичными, сокрушительными ударами его тяжелой руки. Мы взорвались в этой давящей, свинцовой близости одновременно: он выплескивал свою жизнь в мое нутро, а я заливал наши животы снаружи, смешивая жидкости в одну липкую, горячую массу, которая мгновенно начала остывать на коже.       Это было блаженство, после которого обычно наступает тишина, похожая на окончательную смерть. Мы лежали на ковре, вдавленные друг в друга общей массой, пытаясь заставить сердца перестать ломать ребра. Но как только бешеный стук в ушах немного утих, я почувствовал нечто пугающее, выходящее за рамки физики. Вместо привычного ощущения переполненности, вместо влаги, которая должна была начать вытекать из меня под действием гравитации, внутри начался совсем иной, хищный процесс.       Мои стенки не расслабились. Они начали пульсировать с новой, осознанной и страшной жадностью, впитывая его семя с такой скоростью, словно я был не человеком, а иссушенной, раскаленной пустыней. Активно. Голодно. Мое тело решило сожрать его дар без остатка, аннигилируя саму материю его присутствия внутри. Замер, превратившись в один сплошной, обнаженный нерв, жадно прислушиваясь к тому фантастическому, пугающему и одновременно экстатическому процессу, который разворачивался в моих тканях.       Семя Керна внутри меня не просто медленно остывало — оно исчезало, всасывалось в стенки с чудовищной, неестественной скоростью, словно мой организм признал его единственным доступным топливом. С каждым пульсом чувствовал, как его суть становится моей кровью, моим мясом, не оставляя на ворсе ковра ни единого следа нашего безумия.       Этот дикий, первобытный метаболизм физически, каждой гребаной клеткой своего существа. Бешеная, обжигающая волна стартовала от самого кишечника, словно мне в вены под колоссальным давлением впрыснули чистый аркановый огонь, жидкий адреналин или запрещенный боевой стимулятор, сваренный в секретных лабораториях Империи для тех, кто не боится сгореть за секунды. Мои внутренние ткани, только что растянутые его стальным напором, теперь работали как ненасытная, иссушенная пустынным зноем губка. Я буквально слышал этот внутренний, молекулярный хлюпающий звук, с которым мое нутро жадно выпивало каждую, сука, каплю той драгоценной, тяжелой и раскаленной влаги, которую Керн в меня излил. Это было ощущение тотального, агрессивного поглощения, от которого темнело в глазах, а по коже, вопреки жару, шел ледяной, мертвенный мороз.       Керн, почувствовав этот резкий, неестественный отлив, тяжело приподнялся на трясущихся от запредельного напряжения локтях. Он навис надо мной всей своей давящей массой, тяжело и рвано дыша; в его затуманенном экстазом взгляде медленно, но неотвратимо проступала хищная настороженность вожака, почуявшего сбой в самой природе вещей. Его тяжелый остов нависал над моим телом, как грозовая туча, готовая разродиться новой вспышкой ярости. — Эл... — его голос был не просто хриплым, он звучал как скрежет сминаемого под прессом металла. — Что, блять, происходит? Я чувствую... куда оно девается? Почему внутри тебя так пусто?       Он смотрел на чистую, матовую кожу моих бедер, на нетронутый, глубокий ворс изумрудного ковра, и я чувствовал, как его накрывает волна тяжелого, вязкого недоумения. Моё тело не просто приняло его — оно его аннигилировало, впитало в саму структуру моей жизни, не оставив миру ни капли доказательств того, что Керн только что принадлежал мне без остатка. Всё его излияние, вся эта густая, раскаленная масса была усвоена моими тканями, словно они ждали этого годами.       Он попытался сделать пробное, короткое движение внутри, но этот фрикционный сдвиг отозвался непривычным, плотным трением. Там, где мгновение назад было скользкое болото, теперь осталось лишь чуть влажное нутро, смазанное моей собственной, природной влагой. Весь тот сокрушительный объем, которым он меня накачал, исчез без следа, всосался в стенки, оставив лишь горячую пульсацию. Кайрен замер, и я увидел, как его мощный кадык судорожно дернулся, когда он тяжело сглотнул, пытаясь осознать этот сбой в физиологии. Его лицо застыло в маске чистого, неразбавленного непонимания; он выглядел как зверь, который внезапно обнаружил, что его самого только что переварили.       Я нервно, но с каким-то безумным, торжествующим восторгом хихикнул, чувствуя, как по венам, сжигая остатки усталости, разливается вибрирующая, звенящая сила. Дикая, неконтролируемая энергия. Вся та смертельная усталость после государственного переворота, отравляющий стресс от выступления перед трусливым Императором — всё это испарилось в одну секунду, сгорело в топке этого аномального поглощения. Меня словно подключили напрямую к высоковольтной линии, питающей весь этот гребаный небоскреб, и ток потек по моим нервам, заставляя мышцы подрагивать в экстазе. — Ты спрашиваешь, что произошло, мой Владыка? — я посмотрел на него снизу вверх, улыбаясь самой наглой, самой порочной и сияющей сырым разломом улыбкой, откидывая голову назад на ворс ковра. — Похоже, Кай, я тебя только что... съел. Полностью. Твое семя — это чистая энергия, и моё тело её просто... присвоило.       Керн молчал, но видел, как по его шее прошла конвульсивная дрожь. Непонимание в его взгляде медленно плавилось, превращаясь в темное, густое вожделение, которое было тяжелее свинца. Он снова сглотнул, и этот звук в тишине пентхауса прозвучал как признание моего тотального, пугающего превосходства. — Кай, посмотри на меня... почувствуй это, — я заговорил быстро, почти задыхаясь, пока в голове вспыхивала картинка того, как моё тело только что совершило это преступление против физики. — Мы ведь всегда знали, что ты для меня — не просто человек. Что когда мы трахаемся, я пью тебя. Но раньше, там, в спальне, всё было по-другому. Моё тело лениво смаковало каждую дозу часами, как гурман.       Я с силой провел ладонью по его влажной от пота, твердой, как бронеплита, груди, ощущая под пальцами сумасшедший, мощный ритм его сердца, который отдавался в моих костях. — А сейчас... Кай, я был слишком пуст. Этот гребаный Император, этот страх сорваться — они выпотрошили меня досуха. И когда ты влил это в меня... у моего нутра просто сорвало предохранители. У него включился режим дикого, аварийного жора. Как у умирающего в пустыне, которому поднесли чашу с водой. Оно не стало ждать.       Я жадно облизнул пересохшие, искусанные в кровь губы, видя, как Керн замер над моим телом, окаменев от напряжения. Его кадык снова дернулся, пытаясь переварить эту звенящую сухость, воцарившуюся внутри моего прохода. — Мои клетки просто узнали твой запах, Кай. Они узнали твою массу и твою силу. И они всосали тебя мгновенно, целиком, как раскаленный песок всасывает воду. Без остатка. Без единой лишней капли. Это была не просто траходромная разрядка, Керн, это была гребаная инъекция жизни прямо в мой сдохший мотор. Именно поэтому внутри так горячо и... так сухо. Я сожрал твой дар до последней молекулы, чтобы не сдохнуть прямо здесь, на этом ковре.       Сделал короткую паузу, тяжело и рвано дыша, чувствуя, как новая, еще более мощная волна жара прокатывается по нам обоим через нашу общую связь, которая сейчас вибрировала, как натянутая до звона струна. Энергия, которую я выпил из него, не застоялась во мне мертвым грузом — она рванула по кругу, по нашему замкнутому контуру, возвращаясь к нему, к моему источнику, но уже раскаленной добела моим восторгом. Чувствовал, как Кайрена начинает потряхивать от этого ответного удара его же силы. — И судя по тому, как меня сейчас трясет от избытка этого гребаного неистовства внутри... — я медленно, провокационно, с хирургической точностью сжал внутренние мышцы вокруг его сухого ствола, демонстрируя ему эту новую, стальную хватку, лишающую воли. — Ты ведь тоже больше не чувствуешь усталости, верно, Кай? Твой внутренний барс ведь тоже проснулся?       Я физически почувствовал, как его плоть внутри меня, вместо того чтобы опадать после эякуляции, снова наливается чудовищной, каменной тяжестью, дергаясь от бешеного, болезненного прилива крови. Сонливость и апатия Керна испарились, мгновенно сгорев в огне моего поглощения, как сухая солома. — Мой организм переработал твою жизнь в чистую, раскаленную энергию и вернул тебе откат по нашему каналу. Мы создали гребаный вечный двигатель, Кай. Мы — замкнутая система, где нет места потере тепла.       Я с силой потянул его на себя за шею, впиваясь пальцами в жесткие затылочные мышцы, и впился в его губы, шепча прямо в этот горячий рот, пахнущий терпким джином и соленым сандалом: — Еще на один заход ресурса хватит в твоих яйцах, мой вечный Владыка? Ты готов сгореть со мной снова, чтобы восстать из этого пепла?       Глаза Керна потемнели окончательно, превращаясь в штормовой ночной океан, в котором бушевала первобытная, не знающая жалости буря. Ему больше не нужны были никакие объяснения — он чувствовал то же самое, что и я, только в стократном, разрушительном размере. Вся его усталость после дворцовых интриг, заговоров и выступления перед Советом испарилась, бесследно сгорев в топке этой новой, чудовищной мощи, которую мы породили вдвоем на этом ковре. На смену ей пришел первобытный, древний, неутолимый голод Бездны, которая не охотится, а просто раскрывается навстречу, поглощая и переваривая ткани целиком. Его мощный остов навис надо мной с новой силой, и услышал, как его суставы коротко и сухо хрустнули в этой тишине.       Он начал двигаться. На этот раз — без тени нежности, без прелюдий, размашисто и с какой-то механической, сокрушительной жестокостью. Кайрен вколачивал себя в меня с новой, утроенной мощью, словно хотел пробить моё тело насквозь и пригвоздить к самому фундаменту здания. Я чуть ослабил внутреннюю хватку, давая его стволу простор для этого безумного маневра, но всё равно облегал его так плотно, так жадно, что каждый его удар выбивал из меня хриплый, восторженный стон, переходящий в надрывный крик. Изумрудный ковер под нами жалобно скрипел, принимая на себя ярость двух божеств, замкнутых в бесконечном цикле поглощения и отдачи.       В моем черепе пульсировало только одно слово, пока я, окончательно теряя связь с гравитацией, закидывал ноги ему на плечи. Раскрывался так неистово, что суставы жалобно ныли, а ткани были натянуты до предела. Принимал его еще глубже, до самого костоломного основания, чувствуя, как он буквально впрессовывает свою волю в мое податливое, горящее мясо. Он был на пике. Он отдавал мне всего себя — каждую искру ярости, каждый миллилитр своей модифицированной крови, всю свою сокрушительную, темную мощь. Но сквозь эту ослепляющую пелену оргазмического бреда мой разум, разогнанный впитанной энергией до запредельных оборотов, работал пугающе холодно и четко.       Понимал это каждым вибрирующим нервом: мы всё еще не были той самой идеальной, замкнутой системой, о которой я грезил. Пока что — нет. Сейчас в этом тандеме я — совершенный потребитель, который мгновенно научился пожирать его силу, переваривая её в чистый драйв, в ослепительный, выжигающий свет в жилах. А он?       Кайрен оставался донором. Он всё еще был тем, кто истощается, отдавая этот ресурс, в то время как я превращался в черную дыру, становясь только мощнее с каждым его толчком. Чувствовал, как его мышцы работают на износ, как его тяжелый остов содрогается от усилий, пока моё тело жадно впитывало каждый всплеск его пульсации, не оставляя ему шанса на восстановление.       При всей своей мощи, при всей своей стальной выдержке и модификациях, Кайрен всё еще оставался слишком человечным. Слишком материальным. Слишком медленным. Он не мог поглощать меня с той же неистовой скоростью. Да, он умел «пить» мою суть, он наслаждался ею, но делал это по старинке, по капле, теряя по пути драгоценный ресурс, тратя время на долгое усвоение, позволяя энергии бесполезно просачиваться сквозь пальцы. В масштабах нашей общей вечности это было недопустимым, преступным расточительством.       Я смотрел в его лицо, искаженное тяжелой гримасой страсти, видел, как вздуваются жилы на его лбу от колоссального напряжения, и в моем перегретом сознании, как кристалл в насыщенном растворе, созрел план. В нем не было желания просто доминировать или унизить — это была холодная, анатомическая необходимость нашей общей эволюции.       «Тебе придется научиться, Кай, — эта мысль прошила мой разум ледяной иглой, пока его бедра продолжали свой безжалостный, сокрушительный ритм, вбивая мой остов в густой ворс ковра. — Ты обязан стать таким же, как я. Ты должен выдрессировать свое тело всасывать мою энергию без остатка, мгновенно, жадно, до последней искры. Твое мясо должно научиться подчиняться этому новому порядку».       Это решение мгновенно стало моим внутренним законом, незыблемым, как физическая константа. Оно впаялось в мой позвоночник вместе с его очередным мощным толчком.       «Наслаждайся, мой Владелец. Выпивай меня сейчас, пока еще можешь это делать этим примитивным, привычным способом. Потому что это — твой прощальный пир в старом качестве. Последний раз, когда ты берешь меня сверху, не задумываясь о цене потери ресурса. Пока ты не освоишь этот трюк... пока твое тело не превратится в такую же ненасытную губку, способную "выпивать" меня в секунды, не оставляя миру ни капли... я больше не пущу тебя внутрь».       Мстительно и сладко, с какой-то извращенной, тягучей нежностью сжал его внутри себя, чувствуя, как его мощный ствол содрогается от этой внезапной, удушающей хватки моих тканей. Этот спазм был моим личным клеймом на его плоти.       «С этого самого вечера роли изменятся. Ты будешь принимать, Кай. Ты будешь учиться впитывать моё семя каждой порой своего нутра, каждой клеткой своего раскаленного мяса, пока не достигнешь моего уровня. Представь, как это будет совершенно, родной: больше никаких пробок, никакой возни с подготовкой, никакой лишней грязи — только идеальная, стерильная чистота и абсолютный перенос силы за одно мгновение. Я люблю тебя слишком сильно, слишком болезненно, чтобы позволить тебе оставаться в оковах твоей медленной человеческой биологии. Не дам тебе отстать от меня в развитии ни на шаг, вытащу тебя за собой в эту бездну».       Эта мысль пульсировала в моем черепе в такт его сокрушительным толчкам, становясь моим внутренним манифестом.       «Так что придется тебе по-настоящему постараться, мой хороший, в кровь стереть свои инстинкты, чтобы вернуть себе законное право снова быть сверху. Чтобы снова чувствовать, как я прогибаюсь под твоей массой». — Быстрее... — выдохнул я, почти захлебываясь от нахлынувшего, колючего предвкушения. Закрыл глаза, полностью растворяясь в этом бешеном потоке, зная, что впереди у нас — долгие, изнурительные ночи его тотальной трансформации, где я буду ломать его привычное естество. — Еще быстрее, Кай... Не останавливайся. Бери всё, что можешь унести, выкачивай меня до капли, пока я еще позволяю тебе делать это так просто.       Чувствовал, как его тяжелый остов вбивает меня в ковер, не подозревая, что этот триумф — последний в его старой жизни.

***

Кайрен

      Пока мы мерными, тяжелыми шагами мерили холл небоскреба, до хруста в челюсти держал лицо. Для всех этих никчемных теней вокруг оставался Керном — несокрушимым, вылитым из закаленной стали Боссом, который только что голыми руками перекроил карту власти Империи и заставил трон содрогнуться. Но под этим безупречным, «гранитным» костюмом я плавился заживо, превращаясь в поток раскаленного свинца. Слышал каждый шорох одежды Элиона, улавливал малейшее напряжение в его бедрах, когда он пытался скрыть дикое неудобство от распирающей его пробки. Это знание действовало на меня как чистый бензин, плеснутый в тлеющий костер: я горел изнутри, чувствуя, как тяжелая ртуть закипает в венах.       Хотел его. Немедленно. До одури грязно. Прямо здесь, на этом ослепительно белом мраморе, под прицелом сотен камер, чтобы сама архитектура этого здания содрогнулась от того, как я ломаю его и себя. Сдерживаться стоило мне титанических, почти нечеловеческих усилий. Единственное, что удерживало мой остов от окончательного разлома — предвкушение момента, когда зеркальные двери лифта отсекут нас от вселенной, превращая кабину в наш личный филиал ада.       Резкий щелчок закрывающихся дверей прозвучал в тишине как стартовый выстрел детонатора.       Не дал ему времени даже на то, чтобы набрать в легкие воздух. Одним коротким, свирепым движением швырнул его на стекло, наслаждаясь тем, как его тело отозвалось на мою грубость не страхом, а жадным, надрывным всхлипом. Это был не поцелуй, это была полномасштабная война за кислород. Буквально пил его прерывистое дыхание, до крови кусал его губы, пытаясь через этот рот присвоить себе саму его жизнь, впитать его до последней капли. В замкнутом, вибрирующем пространстве кабины пахло озоном, моим тяжелым сандалом и нашим общим, густым и неистовым возбуждением, которое давило на перепонки.       Когда мы, едва не выломав двери, ворвались в пентхаус, остатки моего контроля окончательно выгорели. Одежда трещала по швам, пуговицы разлетались во все стороны, как шрапнель после взрыва, но мне было плевать на эти тряпки. Единственной осязаемой целью в этом мире был этот чертов изумрудный ковер и горячая, соленая кожа моего сокровища. Я чувствовал, как моя собственная масса удваивается с каждым шагом, превращая меня в несокрушимый таран, нацеленный в само сердце его жадности.       Тело Элиона оказалось прижато к ковру всей сокрушительной массой, от которой во мне пробуждалось нечто древнее, лишенное зачатков милосердия. Он раскрылся подо мной — доверчиво, широко, с изысканной бесстыдностью, выставляя напоказ свою уязвимость. Вид разведенных бедер и черного, глянцевого основания пробки между ними вышиб последние крохи цивилизованности. Ладонь вцепилась в холодный пластик, уже предвкушая вещественное доказательство права собственности — то обилие семени, которым я накачивал его до самых краев последние часы.       Резкий рывок. И... оглушительное ничто.       Мозг, привыкший за доли секунды анализировать сложнейшие векторы власти и просчитывать ходы противников на десятилетия вперед, дал фатальный, необъяснимый сбой. Взгляд оцепенело замер на розовом, судорожно пульсирующем зеве, на девственно чистом ворсе ковра. Логика рассыпалась: там должно было быть мокро. Там должно было оседать моя сперма. Но вместо этого наткнулся на раскаленную, жадную и абсолютно сухую пустоту, которая словно издевалась над моим доминированием.       Элион не оставил времени на анализ. Он выгнулся дугой, требуя заполнения, впиваясь ногтями в плечи с такой силой, что в хриплом голосе послышалось чистое отчаяние. Пришлось подчиниться ему, отшвыривая всякий смысл в сторону.       Вход был сухим. Жестким, почти на грани поломки остова. Его тело обхватило ствол с чудовищной силой, словно пытаясь раздавить саму кость. Теснота была невероятной, балансирующей на лезвии боли, и именно это выжигало остатки разума, превращая кровь в кипящий свинец. Чувствовал каждую складку иссушенного нутра, каждый судорожный спазм тканей. Он не просто принимал — он жрал, всасывал внутрь, как черная дыра, не оставляя шанса на маневр.       Внутренние тиски сжались на мне так мертво, что на мгновение исчезла сама возможность двигаться. Рык бессилия и восторга вырвался из груди; я пытался протолкнуться еще глубже, но оказался заперт в этом живом капкане. Пальцы нашли его член — твердый, как камень, истекающий густой, природной влагой. Действовал исключительно на рефлексах: грубо, в бешеном ритме, безжалостно вколачивая свою массу в его податливость. Хотелось вытрясти из него душу, заставить кричать от этой запредельной интенсивности, сломать этот внезапный, пугающий контроль над моими инстинктами.       Но в итоге сломался я сам.       Это было слишком. Слишком тесно, слишком горячо, слишком глубоко. Эл выжимал меня изнутри так, будто твердо вознамерился выдоить саму мою жизнь до самой последней капли, до самого костного мозга. Запрокинул голову, чувствуя, как перед глазами взрываются сверхновые, а в ушах стоит тяжелый гул крови. Тело предало меня, полностью отдаваясь этому сумасшедшему, вакуумному давлению. Кончил с животным, гортанным рыком, выплескивая в него всё, что копилось в жилах за эти безумные часы. Я отчетливо чувствовал, как мощные, горячие струи бьют в его жадные стенки, и был абсолютно уверен — на этот раз он точно будет переполнен через край, на этот раз его нутро захлебнется.       Мы рухнули в звенящую тишину, вдавленные в ковер общей, свинцовой массой. Сердце колотилось о ребра, как тяжелый молот о наковальню, выбивая рваный ритм в костях. Но спустя минуту я снова ощутил это странное, пугающее шевеление глубоко внутри него.       Пустота вернулась.       Вместо привычного ощущения влаги и тяжелого избытка, который должен был начать вытекать, я кожей чувствовал, как мое семя буквально... вплавляется в его ткани. Словно его внутренние стенки превратились в тысячи крошечных, ненасытных устий, которые под мощным вакуумом высасывают из меня всё естество до последней молекулы. — Эл... — я с трудом приподнялся на трясущихся локтях, глядя на него с нарастающим, темным недоумением. — Куда, черт возьми, оно девается? Почему я не чувствую в тебе своей тяжести?       Его хриплый ответ, эта наглая, порочная улыбка и безумные слова о том, что он меня только что «съел», сначала показались мне горячечным бредом, порожденным передозировкой дофамина. Но потом... потом я почувствовал «откат».       Обычно после такого разрушительного финала приходит опустошение, тяжелая сонливость и ватная слабость в мышцах. Но сейчас меня накрыло совершенно иной — горячей, вибрирующей и ослепительно яркой волной. Усталость от многочасовых интриг просто испарилась, сгорев в этом ментальном пожаре. Мышцы мгновенно налились новой, какой-то электрической силой, в голове прояснилось до рези в глазах. Я слушал его теорию про «аварийную дозаправку», про то, как его истощенный организм мгновенно сжег мои ресурсы и теперь восстанавливается за мой счет, и с пугающей ясностью понимал — это правда. Каждое слово.       Мы стали совершенным, замкнутым контуром, где энергия больше не утекает в пустоту, а возвращается обратно, раскаленная добела его восторгом.       Он смотрел на меня снизу вверх, открыто провоцируя, вызывающе сжимая мой ствол внутри своими властными, жадными мышцами. С изумлением и нарастающим рыком я почувствовал, как плоть, вместо того чтобы отдыхать в посмертной тишине оргазма, снова наливается каменной, тяжелой кровью. Это было физически невозможно, это противоречило любому здравому смыслу — восстановиться за считанные секунды после такого сокрушительного разряда. Но рядом с Элом привычные законы материи рассыпались в прах, уступая место первобытному хаосу.       В его глазах видел чистое торжество и какую-то новую, хитрую искру, истинное значение которой пока не мог разгадать, да и, по правде сказать, не хотел. Мне было плевать на логику. Чувствовал прилив такой чудовищной, тектонической мощи, что казалось, будто я могу голыми руками расколоть этот небоскреб пополам, вырывая его стальной хребет из бетона.       Моя жизнь питала его изголодавшиеся клетки, заполняя каждую каверну в его теле. Его энергия возвращалась ко мне по нашему ментальному каналу, умноженная стократно на его восторг и экстаз, раскаленная добела его признанием. Начал двигаться снова — жадно, размашисто, вбиваясь в него с яростной благодарностью, чувствуя себя божеством, которое наконец-то нашло свой единственный источник бессмертия. Просто брал своё, упиваясь тем, что мы теперь — сингулярность плоти, где всё лишнее выжжено, остался только пульсирующий монолит.