​✧ Нить судьбы: Элион. Книга 1 ✧❄️💼☀️🌶️

Элион

      Ожидание Кайрена стало почти осязаемым — оно вибрировало в застоявшемся воздухе, как перетянутая до звона стальная струна. Массивный корпус подобрался, каждая связка в этом титановом остове была натянута в предвкушении изнурительной, дразнящей пытки, которой только что подверглись его конечности. В его затуманенном, тяжелом мозгу уже рисовались картины медленной, вязкой капитуляции: влажное скольжение губ, мучительные круги языка по раскаленной плоти, затяжное промедление. Он готовился к долгой, тягучей осаде.       Ох, и недооцениваешь ты меня, Кай. Тотальная ошибка. Время игр в милосердие выгорело дотла, оставив после себя только пепел и сухую жажду.       Голова рванулась вперед единым, коротким и яростным броском. Это не было входом — это было сокрушительное нападение, таран, пробивающий брешь в реальности. Поглощение произошло разом, на всю длину, безжалостным и тотальным махом. Твердая, горячая, пульсирующая от избытка крови плоть смяла барьер губ, пролетела мимо расслабленного языка, раздвинула нёбо и с размаху ворвалась в самую глотку.       Глух-х...       Звук получился влажным, тяжелым и окончательным. Широкая головка с глухим ударом встретилась с задней стенкой горла, впечатываясь в корень языка. Мгновенный, ослепляющий шок. Горло — горячее, плотное и невыносимо тугое — обхватило ствол целиком, не оставляя ни миллиметра для воздуха. Рефлексы взбунтовались, мышцы судорожно сократились, пытаясь вытолкнуть инородную массу, но воля подавила этот спазм, превратив его в живой, дробящий хват, из которого нет выхода. Вакуум образовался моментально, присасывая ткани к его коже так плотно, что они стали единым целым.       Кайрен захрипел. В этот миг система дала сбой: раздался сухой, хлесткий треск — шелк галстуков не выдержал, лопаясь на его запястьях под напором взметнувшейся мощи. Его тело выгнулось в бархатном кресле, прошитое сокрушительным резонансом от этого тотального осквернения. Бедра подбросило вверх, но мои пальцы уже впились в его плоть мертвой хваткой, удерживая Титана в эпицентре атаки, пока его освобожденные руки в слепом порыве искали опору.       Никаких пауз на адаптацию. Никакого воздуха. Началось движение — рваное, агрессивное, работающее на износ. Рот превратился в раскаленный, безумный поршень. Вбивание до самого упора и рывок обратно происходили с такой скоростью, что в глазницах полыхнуло багровым, а в ушах зашумела, закипая, тяжелая ртуть крови.       В глухой тишине спальни теперь властвовал лишь звук присвоения: влажное хлюпанье, глубокое горловое глотание и тяжелые шлепки масс друг о друга. При каждом движении вниз я с размаху впечатывался лицом в его лобок; кость ударялась о кость, в кожу въедался его запах и едкая соль пота. При каждом насаживании до предела чувствовал, как его плоть проскальзывает в самую глубь грудной клетки, раздвигая пищевод и заполняя всё существо до самого основания. Головка толкалась где-то возле самого сердца, выбивая из легких последние крохи кислорода и заменяя их его раскаленной тяжестью.       Горло издавало влажные, булькающие звуки, подавляя естественные спазмы — «Гхук... Гхх...». Каждый этот спазм использовался как инструмент. При подъеме головы мышцы глотки сжимались с невероятной силой, работая как жадный, пульсирующий капкан. Из него вытягивалась сама жизнь; ствол массировался самыми глубокими кольцами плоти, которые впивались в него, выжимая до капли. А на обратном пути внутренний зажим неохотно расслаблялся, позволяя ему провалиться в бездну, чтобы в нижней точке снова встретить безжалостный, дробящий кость упор у самого корня. Контраст этого давления стирал границы рассудка.       Тело реагировало на эту глубину судорожно, на излом. Из глаз брызнули слезы, горячие и едкие. Они потекли по вискам, смешиваясь с крупными каплями пота. Вязкая, раскаленная слюна скопилась мгновенно; она переливалась через края губ, заливая его кожу, превращая каждое движение в беспрепятственное, порочное скольжение. Влага текла по подбородку, пачкала его живот и собственные руки, но это вызывало лишь дикий восторг. Хотелось быть грязным, захлебывающимся, выпотрошенным до самого дна.       Пальцы впивались в бедра Кайрена с такой остервенелостью, что ногти уходили глубоко в горячую, влажную кожу. Завтра там зацветут багровые полумесяцы синяков — метки обладания. Это была единственная опора, рычаг, позволяющий удерживать этот убийственный, запредельный ритм. Таз Титана был жестко зафиксирован, пригвожден к бархату трона: ему не давали дергаться, его заставляли принимать эту атаку каждой клеткой.       В ответ его освобожденные руки, еще хранящие фантомное давление разорванного шелка, обрушились на мою голову. Это не было лаской — Кайрен вцепился в мои волосы, сминая череп в тотальном, слепом захвате. Его пальцы впились в скальп, фиксируя мою голову как в тисках, и с каждым толчком он вдавливал меня в себя всё глубже, не соразмеряя силу, едва не дробя кости под напором собственного безумия.       Стерпеть такое было невозможно. После мучительной, густой прелюдии с ногами этот резкий переход к грубому насилию плоти сорвал последние запоры. Знаменитая стальная выдержка Кайрена лопнула с оглушительным, костяным звоном.       Его тело выгнулось дугой, вминая лопатки в бархат с такой силой, что деревянный каркас трона отозвался протяжным, предсмертным треском под весом этой беснующейся мощи. Узлы мышц на его бицепсах вздулись уродливыми буграми, вены превратились в тугие черные канаты. Он больше не был на привязи. Он стал сгустком чистой, неконтролируемой материи, который сам диктовал глубину своего падения, вжимая мой скальп в свой пульсирующий пах.       В моменты резких подъемов ладонь скользила вниз, проникая под тяжелые бедра к самому паху. Пальцы сжимали мошонку, натягивая тонкую, горячую кожу до предела, добавляя к общему пожару остроту кожной боли.       «Смотри, как забираю тебя, — этот крик бился в Связи, пока глаза сквозь пелену соленых слез фиксировали каждое искажение на его лице. — Твоя плоть теперь — моя территория. Твое величие — лишь мясо в моих руках. Отдай мне всё, до последней капли».       Из самой глубины его легких вырвался рык — хриплый, первобытный звук, в котором не осталось ничего человеческого. — ЭЛ!!!       Бедра под ладонями судорожно дрогнули и мгновенно превратились в холодный гранит. Пульсация у самого корня стала рваной, участилась до предела — тот самый неизбежный финал, который глотка чувствует за доли секунды до детонации. Плотный, раскаленный член во рту налился нечеловеческой, свинцовой тяжестью, становясь монолитом, готовым к выбросу.       Критический предел был пройден. Произошел тотальный выброс — густая, обжигающая лава ударила прямо в глотку. Первая струя, мощная и резкая, как выстрел в упор, пробила слой влаги и врезалась в заднюю стенку горла. Спермы было слишком много — результат долгого накопления, перечного жара масла и этой изматывающей, садистской мясорубки. Потоки вязкого, кипящего семени заливали рот, не давая вздохнуть, превращая глотку в узкое горлышко бьющего наотмашь гейзера.       Губы прижались к его лобку с исступленной силой, лицо буквально впечаталось в горячую плоть. Горло работало на износ, совершая глубокие, давящие глотки: глок, глок, глок. Поток был слишком плотным, слишком обильным. Часть белесой, соленой жидкости выплеснулась наружу, когда на миг пришлось разомкнуть губы, чтобы судорожно глотнуть воздуха носом. Вязкие ручьи потекли по подбородку, смешиваясь со слюной и слезами, заливая шею и его содрогающийся, покрытый масляным блеском живот.       Ритм не замедлился ни на йоту. Даже когда его торс обмяк в первой волне ослепляющей аннигиляции, язык и глотка продолжали свои движения с той же убийственной, фанатичной интенсивностью. — Гр-р-рах!.. А-а-а!.. — Кайрен взвыл, окончательно запрокидывая голову, впечатываясь затылком в спинку кресла так, что дерево снова жалобно треснуло.       Его тело колотило крупной, дробящей дрожью; мышцы пресса сокращались в яростном ритме, выталкивая новые и новые порции раскаленного жара. Мой рот был переполнен им: его соком, его сутью, его концентрированным «Я». Горло, уже саднившее от запредельной глубины, принимало этот поток с бескрайней, ненасытной жадностью. Каждый глоток был актом окончательной аннексии его силы.       Выпивал его до самого дна, чувствуя, как его величие вливается в меня вязкими, горячими толчками. Весь мир вокруг перестал существовать — осталась только эта герметичная бездна, запах горького шоколада, жгучего перца и терпкий, металлический вкус его семени, заполняющий всё мое естество до последнего атома. Я не просто брал его — я становился его владельцем на клеточном уровне.       Пальцы по-прежнему впивались в его бедра, фиксируя этот финал, не давая ему просто закончиться. Глаза, мокрые и красные от напряжения, не отрывались от его лица, фиксируя каждый спазм, каждую гримасу этого великого падения. Это был момент абсолютного торжества плоти над разумом, где Кайрен был выпит до самого дна, лишен веса и воли, превращен в чистый, вибрирующий звук собственного экстаза.       Острота ощущений на обнаженной, пульсирующей головке достигла пика, превращая каждое мимолетное касание, каждый миг влажного вакуума в изысканную, садистскую пытку сладостью. Это было тотальное насилие удовольствием, методичное выжимание самой сути досуха. Горло продолжало свою работу, ритмично сокращаясь, массируя угасающую, прерывистую пульсацию и вытягивая из недр плоти последние капли силы, воли и самой жизни. Слизистая обхватывала ствол мертвой хваткой, не давая огню угаснуть, заставляя нервные окончания вопить от невыносимого блаженства.       Собственный предел в этот момент тоже оказался смят и растоптан. Сдерживать внутреннюю перегрузку больше не было ни физической, ни ментальной возможности. Пока рот жадно всасывал последние порции его существа, свободная рука, до боли сжимавшая собственный раскаленный член, перешла к быстрым, рваным и отчаянным движениям.       Вспышка аннигиляции оказалась ослепительной, выжигающей зрение до белых пятен. Оргазм накрыл сокрушительным ударом, детонируя почти одновременно с его финальным толчком. Горячая, густая и липкая жидкость заполнила ладонь, заливая пальцы и запястье. Произошло тотальное, физиологическое слияние: я выпивал его до дна, изливаясь в унисон с его рваным, затихающим пульсом, превращая нас в один пульсирующий сгусток разогретого мяса и бесконтрольного экстаза. Границы тел стерлись, оставляя только общую, бьющуюся в конвульсиях массу.       Отстранение вышло тягучим и медленным. В тишине комнаты раздался влажный, тяжелый и неприличный звук разрыва вакуума, эхом отразившийся от стен. Короткий чмок — и обмякшая плоть выскользнула из плена губ. Я, запредельно сытый и довольный, прошелся языком по всей длине, собирая остатки дара, тщательно слизывая белесые, соленые дорожки с собственных губ и подбородка. Каждая капля была впитана и вылизана до глянцевого блеска, пока его кожа не очистилась полностью.       Ладонь, полная собственного семени, не коснулась лохмотьев разорванной одежды — такое расточительство было недопустимо.       Взгляд поднялся выше. В кресле сидел сдохший ирбис: Кайрен, запрокинув голову, с затуманенными, полуприкрытыми глазами, бледный и абсолютно выпотрошенный. Тот самый Император, чья воля дробила гранит, сейчас выглядел безоружным и сокрушенным. Тело сползло по бархату, рот остался полуоткрытым в попытке поймать хоть каплю воздуха. Батарейка его жизни была на нуле, выпита мной без остатка.       Несмотря на затекшие колени, удалось подняться. Пальцы, испачканные в густой и теплой общей смеси, коснулись его сухих, пересохших губ. — Пей, родной... — шепот, лишенный всякой мягкости, сорвался в тишину.       Кайрен медленно, повинуясь лишь древним инстинктам выживания, приоткрыл рот. Пришлось скормить ему всё, до последнего грамма, наблюдая, как он жадно и медленно слизывает это с пальцев. По горлу его прошел тяжелый, осознанный глоток. Через ментальную Связь, всё еще раскаленную добела, хлынуло отчетливое ощущение: в его жилах начало разгораться, набирать силу затухающее пламя. Это было кормление собой, возвращение той самой искры жизни, что только что была вырвана вместе с мясом в этой беспощадной аннигиляции.       Только после этого ритуала, ощущая внутри странную, сытую полноту, удалось забраться к нему на колени. Его руки, неподвижные и тяжелые, как свинцовые плети, лежали на подлокотниках — кисти были свободны, но испещрены багровыми бороздами от недавно разорванного шелка.       Истерзанные запястья удостоились серии нежных, тягучих поцелуев. Язык медленно зализывал раны, нанесенные моим приказом, даруя прохладу и исцеление, пока я лениво и влажно собирал остатки его боли. Голова опустилась на его плечо, игнорируя липкую кожу и беспорядок. Запах пота, секса и пряного масла окутал нас плотным коконом. Прошло несколько минут, прежде чем сердце Кайрена замедлило свой бешеный, костоломный бег.       Палец лениво, почти бессознательно вычерчивал узоры на его мокрой, вздрагивающей груди, пока я впитывал его слабость. — Ну что, Керн? — мой голос, охрипший и сорванный, коснулся его уха, пока мокрый уголок рта бесстыдно вытирался о его кожу. — Как тебе на вкус эта деструкция? Достаточно ли глубоко зашел мой яд, или мне стоит вскрыть тебя еще раз, чтобы ты окончательно забыл, как дышать без моего разрешения?       Кайрен молчал, собирая воедино разлетевшееся по космосу сознание. Наконец его рука — огромная, еще подергивающаяся от пережитого шока — легла на спину, собственнически сминая ткань рубашки, вжимая мое тело в себя с такой силой, что затрещали ребра. Глубокий, шумный вдох расширил его мощную грудную клетку.       Взор Титана наконец сфокусировался. В нем не было нежности — там разгоралась бешеная, ледяная вьюга, шторм, который сметал остатки человеческого. Это было пугающее, пограничное состояние: ему было мало, его вывернутая наизнанку натура требовала новой порции этого яда. — Инкуб... — голос прозвучал как скрежет валунов на дне реки. — Чертов инкуб... Ты опаснее любой армии, Эл. Ты просто вынул из меня душу... пропитал её своим гребаным шоколадом и перцем... и вставил обратно, заставив меня сдохнуть и воскреснуть в твоих руках.       Нос этого одержимого мужчины уткнулся в мою макушку, вплавляя нас друг в друга. Его губы застыли в жестком, сухом изломе, а в Связи я почувствовал новый, рождающийся из пепла импульс — голодный и беспощадный: — Если твой яд таков на вкус, то я хочу захлебнуться в нем. Снова. И снова. До полной остановки сердца.       Новый поцелуй — соленый, горький и бесконечно тяжелый — впечатал нас друг в друга, ставя точку в этом акте, но лишь разжигая новую, еще более разрушительную бурю.