​✧ Нить судьбы: Элион. Книга 1 ✧❄️💼☀️🌶️

Кайрен

      Когда в сознании набатом отозвался приказ «ЗАМРИ!», система замерла не от сбоя. Мой фундамент был готов к рывку, чтобы сократить дистанцию и раздавить, и инерция этого броска была слишком велика. Тело задеревенело в долю секунды, но пальцы уже впились в воротник Элиона. Раздался сухой, агрессивный треск — тонкий бархат не выдержал этого статичного зажима и лопнул, обнажая его ключицы. Замер, глядя на разрушение, которое только что причинил, и внутри резонировало ошеломление: нежный Элион вдруг заговорил частотой, от которой рушатся империи.       Тяжелое тело опустилось в бархатное кресло, пропитанное смесью азарта и скепсиса. Вид шелковых лент, обвивающих запястья, вызвал лишь внутренний оскал металла. Одно резкое сокращение широчайших мышц спины, один рывок бицепсов — и дорогой шелк лопнул бы с треском, как старая паутина. Освободиться можно было за долю секунды. Но руки оставались неподвижны. Держал не шелк. Держало любопытство — темное, тягучее удовольствие от добровольной беспомощности. Человек, контролирующий каждый вдох миллионов на Керносе, сидел здесь, бесстыдно раздвинув ноги, и позволял решать свою судьбу в следующую минуту. Это был отдых. Извращенный, парадоксальный, но тотальный отказ от ответственности.       Я ждал, что он сделает с этой властью. И когда Элион, с этим новым, порочным блеском в глазах, подался вперед и в ответном жесте, грамм в грамм, рванул мой собственный воротник, заставляя пуговицы с треском разлететься по ковру, понял: игра будет стоить каждого вырванного нерва. Он зеркалил мою агрессию, впечатывая свое право на это вскрытие. Теперь мы оба были в лохмотьях, лишенные брони, готовые к самой разрушительной диффузии в нашей жизни.       Сознание захлебнулось, когда теплые ладони, скользкие от вязкого масла, сомкнулись на моих ступнях. В голове выжженная пустота. В жестком мире ноги всегда оставались лишь грубым остовом — сцепкой из мяса, костей и натянутых жил, созданной только для того, чтобы втаптывать врагов в мертвый грунт и прах сожженных городов. Это был «низ». Пыль. Стопы не имели права на ласку. Видеть, как это совершенство склоняется к натруженным, грязным частям моего тела с такой жаждой, было физически невыносимо. В груди клокотало желание рявкнуть, заставить его подняться, не позволять губам касаться того, что годами давило землю.       Ждал издевки. Казалось, сейчас последует грубая щекотка или смех. Но последовал захват. Влажный, широкий, раскаленный язык с силой прочертил борозду прямо по центру подошвы, вминая огрубевшую кожу. Тяжелая волна жара прошила хребет мгновенно, вышибая кислород из легких.       Массивный корпус с грохотом вжался затылком в спинку кресла. Глаза расширились, фиксируя, как реальность трещит по швам. Оказалось, что под толстой, мертвой броней кожи прячется обнаженная, живая ткань, пульсирующая от каждого движения его губ. Это не было болью. Это было нечто запредельно острое, вязкое и темное; оно ввинтилось в самую глубину живота, выворачивая нутро наизнанку и превращая литые мышцы в кусок безвольного, содрогающегося мяса.       Вид Элиона, вбирающего пальцы в рот, окончательно выжег остатки мыслей. Раздутые щеки, глаза, полные слез и яростной, безумной преданности... Это было грязно. Это было неправильно. Стало ясно: у него нет тормозов. Понятие «грязь» исчезало, когда дело касалось этой близости. Это было присвоение равного, который не боялся захлебнуться в собственной жажде.       Нить происходящего потерялась. Обычно всё было предсказуемо, но здесь почвы под ногами не существовало. Когда зубы сомкнулись на икре, прокусывая кожу до самого мяса, резкая боль отрезвила лишь на мгновение. Следом накрыла тяжелая волна животного экстаза. Клеймо. Маркировка. Дерево подлокотников трещало под хваткой пальцев, пока в жилах кипел расплавленный свинец. Хотелось, чтобы кусали сильнее, чтобы это дробление тканей не заканчивалось.       К моменту, когда губы добрались до коленей, пот заливал виски, разъедая глаза. Ощущение его подбородка на коленной чашечке и влажный выдох в подколенную ямку заставили всё массивное тело содрогнуться. Литые мышцы ходили ходуном, теряя опору просто от движения теплого воздуха. Это было унизительно для веса и веса собственного «Я». Стержень был вынут, разобран на запчасти и теперь переплавлялся в этой вязкой темноте заново.       Его руки на моих бедрах рванули ноги в стороны, шире, обнажая раскаленный чугун плоти. Член мучительно болел от прилива крови, наливаясь неподъемным весом, требуя финала, требуя немедленной разрядки. Но его губы прошли мимо, намеренно игнорируя пульсирующий ствол. Лицо Элиона с силой вжалось во внутреннюю сторону бедра; зубы сомкнулись, оставляя болезненную, собственническую метку у самого паха, вминаясь в живое мясо.       Горячий пар его дыхания обдал мошонку, заставляя мышцы живота судорожно сократиться, но мой стояк был демонстративно проигнорирован. Изощренная, физическая пытка — находиться в миллиметре от его мокрого рта и получать пустоту. Внутри, где-то за ребрами, завыл первобытный голод. Не дразни. Возьми. Просто сожри меня.       Вязкая тишина впечатала нас друг в друга. Элион вскинул голову, фиксируя мою беспомощность своим весом. В этом взгляде не осталось и тени покорности — только триумф того, кто полностью завладел массивной добычей, пригвоздив моё тело к креслу одной лишь волей. Натяжение между нами стало плотным, почти осязаемым, как гудрон, мешая сделать вдох. Его лицо, испачканное солью моего пота, находилось в опасной близости от паха, но он не двигался, заставляя меня захлебываться собственной жаждой. — Смотри на меня, — прозвучал приказ, тяжелый и низкий, как скрежет камня.       Взгляд намертво влип в эту бездну. Полная капитуляция перед тем, кто только что переписал правила моего мира, вывернув их наизнанку. Больше всего на свете хотелось, чтобы он наконец перестал выжидать и совершил свой последний, сокрушительный рывок, ввинчиваясь в мою плоть до самого хребта.       Захват последовал без предупреждения. Без тени ласки. Элион подался вперед всем весом, разом сминая пространство между нами. Момент, когда его горячее, невыносимо тугое горло всосало ствол до самого корня, стал точкой полного схлопывания. Всё, что я знал о себе, всё, что называлось «Кайрен Керн», перестало существовать в ту же секунду. Личность стерло в пыль, оставив лишь вопящее, оголенное мясо.       Шок впечатал затылок в спинку кресла с такой силой, что в зубах отозвалось крошевом. Запредельное давление вакуумного мешка, шум раскаленной ртути в ушах и полное исчезновение границ между нами. Реальность сузилась до одного-единственного ощущения — влажной, раздирающей хватки, которая высасывала из меня саму жизнь.       Глух-х.       Твердая головка пробила сопротивление плоти и с размаху впечаталась во что-то мягкое, пульсирующее и пугающе живое в самой глубине его горла. Вакуум возник мгновенно, присасывая ткани к моей коже с такой яростной силой, что массивное тело само собой выгнулся дугой, не выдерживая плотности этого всасывания. В этот момент, когда Элион начал свои быстрые, рваные движения, вбивая ствол до самого дна, мои руки рванулись в слепом, неуправляемом рефлексе. Шелковые ленты, впившиеся в запястья, натянулись до звона, угрожая вырвать связки, и наконец сдались под напором вздувшихся мышц.       С резким, сухим хлопком ткань лопнула, разлетаясь по сторонам грязными ошметками. Свобода ударила в голову вместе с безумием: мои ладони не упали на подлокотники, они обрушились на череп Элиона. Пальцы впились в его скальп, намертво фиксируя голову в тотальном, свинцовом захвате. Я не контролировал силу — я просто вжимал его в свой пах, превращая его лицо в часть своего скелета, вбивая его в себя всё глубже, пока кости моих пальцев не начали ныть от этого статичного, сокрушительного давления.       В пустоте черепа царили лишь влажные, жадные звуки глотки, пожирающей мой член заживо. Это был силовой захват, агрессивное присвоение ртом, лишенное всякой пощады. Вид Эла, который захлебывался моей плотью и плакал от раздирающей глубины, но продолжал атаку с фанатичным упорством, окончательно выбил почву из-под ног.       Попытки сохранить хотя бы каплю контроля рассыпались в пыль. Когда его горло начало работать на обратном движении, сжимая ствол мертвой, живой хваткой, воля лопнула с оглушительным, костяным звоном. Бицепсы окончательно превратились в монолитные куски гранита, кожа на них натянулась до прозрачности, обнажая пульсирующие черные канаты вен.       Взрыв произошел изнутри, выламывая ребра. Грудную клетку разорвал рык, в котором не осталось ничего человеческого — только первобытный, хриплый звук содрогающегося мяса, потерявшего всякую опору. — ЭЛ!!!       Это был крик полной, безоговорочной капитуляции. Финальное обрушение всех укреплений перед этой влажной, ненасытной бездной, которую я сам вжимал в себя до самого упора.       Семя хлынуло мощными, почти болезненными толчками, вымывая из вен остатки ментальной брони. Вместе с этой горячей лавой вытекала вся холодность, паранойя и напускное величие. Элион пил эту суть, глотал саму душу, содрогаясь всем телом, но не разжимая капкана. Даже после финала он продолжал тянуть, высасывать жизнь, превращая триумф в острую, мучительную агонию опустошения.       После влажного, хлюпающего звука разрыва вакуума наступило обрушение. Массивное тело превратилось в бесформенную материю, лишенную костей и воли. Всё, что я строил годами — Император, Сталь, Власть — в секунду обесценилось, превратившись в кусок податливой, содрогающейся плоти, утопающей в разломанном кресле. Мышцы налились свинцовой негой, а в выжженном сознании всплыло дежавю. Память мгновенно швырнула обратно в Республику Орисай.       Прошло совсем немного времени, но плоть помнила ту тотальную переплавку так отчетливо, будто кости хрустели под его весом лишь мгновение назад. Тогда в Орисае я, Железный Ирбис, привыкший к ледяному безмолвию и абсолютному контролю над каждым нервом, точно так же лежал пластом, не в силах оторвать голову от подушки. Элион устроил тогда показательную казнь через наслаждение.       Взглянул на свои руки, но перед глазами возникла картинка того утра: кожа, похожая не на покровы правителя, а на растерзанное поле боя. Синие пятна засосов, багровые, сочные отметины зубов. Эл тогда заклеймил каждый дюйм — вгрызался в грудь, вминался в бедра и икры, расписываясь на моем живом мясе. Его личный манифест, выжженный в самой подкорке: «Занято. Принадлежит Элиону».       И в эту негу ядовитой иглой вошла память о моей фатальной ошибке. Мое тошнотворно-будничное предложение пожениться в самолете. «Давай заскочим в среду, распишемся». Словно речь шла о покупке акций. Помню, как Эл тогда полоснул меня взглядом, выплюнув, что я сравнил наше венчание с гребаным походом к стоматологу — так же сухо, по-деловому, втиснуто в график между стратегическими совещаниями. Каким же идиотом я выглядел в тот момент со своей «деловой заботой». Пытался впихнуть тектонический сдвиг всей жизни в свободное окно в блокноте.       Элион объяснил всю глубину моей тупости в ту же ночь. Он буквально выбил, вытрахал из меня настоящее предложение, вминая моё лицо в подушки. В памяти до сих пор вибрирует тот мучительный, ломающий хребет ритм, когда муж входил сзади, ввинчиваясь в меня сокрушительными толчками и заставляя умолять. «Убеди меня, Кайрен. Проси так, чтобы я поверил». И я, распластанный на животе, захлебывался словами любви и мольбы, бредил, пока из меня каленым железом выжигали всю офисную шелуху. От меня тогда осталась лишь голая, звенящая костная истина и состояние беспомощной, пропотевшей «тряпочки».       Тот замес в Орисае и был нашим настоящим венчанием. Не чернила на бумаге, не вшивый контракт и не блеск колец. Нашим браком стали рваные укусы на моей шее и лопатках. Клятвой — полностью отданный контроль над собственным телом, когда я не мог даже пошевелиться под его весом. Элион тогда сказал яснее любых слов: «Ты мой. И это не бумажка. Это клеймо на самой сути».       И вот здесь, сейчас... всё повторилось. Моё естество обрушилось. Тотально. Элион снова напомнил, кто на самом деле держит поводок, впиваясь в мои жилы своим ртом. Опустошение было абсолютным, густым и тяжелым, как сырая нефть. Стало ясно: ничего не изменилось. Тяжелое тело всё так же принадлежит ему; он способен превратить мои мышцы в лужу удовольствия по одному щелчку пальцев.       Внутри воцарилась стерильная, тяжелая тишина. Никаких планов, ни одной стратегии в голове — только осознание, что этот брак заключен с прекрасным и ненасытным монстром. Он берет своё по праву сильного, сминая меня в обломки кресла. И это ощущалось чертовски правильно. Будто я наконец-то нашел свою гравитацию.       В момент последнего, выжигающего нутро толчка, через резонанс в костях донеслось, как рука мужа на его собственном члене ускорилась до предела, выжимая остатки жизни. Срыв в пропасть стал одновременным — тектонический разлом, поглотивший обе массы сразу. Его стон, приглушенный моим телом, стал финальным хрипом этого безумия.       Зрение прорезалось сквозь мазутную муть с трудом. Элион сидел напротив — размазанная слюна на подбородке, припухшие, налитые темной кровью губы. Он выглядел как тот, кто только что сожрал чужую суть и даже не подавился.       Эл не позволил мне соскользнуть в темноту, намертво вцепившись в моё выжженное сознание. Его пальцы, быстрые и цепкие, собирали с ладони горячую, густую и вязкую смесь — семя, только что выплеснутое в судорожном финале. Касание его кожи к моим пересохшим губам ощутилось как прикосновение раскаленного угля к оголенному нерву. — Пей, родной, — шепот, от которого остатки воли превратились в пар. — Тебе нужны силы.       Он вплотную поднес ладонь к моему лицу, принуждая принять эту соленую, пахнущую им жидкость. Повиновение было мгновенным, на уровне спинного мозга. Я жадно слизывал с его пальцев терпкий, тяжелый вкус, чувствуя, как по венам начинает разливаться вязкое тепло. Это было лучше любого лекарства. Эл вливал жизнь обратно в мое выпотрошенное тело, возвращая всё, что секунду назад было отдано ему без остатка через этот соленый, мужской сок.       Только после этого ритуала Элион наконец забрался на мои колени, прижимаясь всем своим жилистым весом. Сидя на мне, он медленно потянулся к моим рукам, всё еще неподвижно лежащим на подлокотниках. Его губы, влажные и горячие, начали поочередно касаться истерзанной кожи на запястьях, зализывая багровые борозды, оставленные разорванным шелком. Этот жест нежности после того, как он только что вывернул мой скелет наизнанку, прошил насквозь, окончательно превращая мои мышцы в беспомощную, ватную «тряпочку». Чувствовал, как его язык тягуче собирает остатки боли, превращая её в сонный, тяжелый кайф.       Он свернулся клубком на моей груди, пряча лицо в изгибе шеи. Сил хватило лишь на то, чтобы медленно, с трудом замкнуть руки вокруг его тела. Мои конечности казались чужими, налитыми свинцовой негой, но вжал его в себя, вплавляя в свою кожу каждый его позвонок.       В голове царила стерильная тишина, в которой не осталось места для стратегий. Голос, когда я наконец смог его вытолкнуть, напоминал скрежет валунов в глубоком ущелье: — Инкуб…       Единственное слово, которое имело вес в этой вязкой, пропахшей нами комнате. — Ты вынул из меня душу… пожевал её… и засунул обратно.       Внутри, вслед за влитой жизнью, начало разгораться новое, пугающее пламя. В мышцах, еще дрожащих от бессилия, проснулась нестерпимая, дикая жажда сожрать его в ответ. Тело требовало вбиться в него по самый хребет, выпотрошить так же безжалостно, как он только что сделал со мной, но сил хватало лишь на то, чтобы до боли вминать пальцы в его лопатки. Реванш был неизбежен; он уже пульсировал в паху тяжелым, глухим предвкушением, наливая член свинцовым жаром. — Если это твой яд... — слова вытолкнулись вместе с хриплым, ломаным выдохом в его шею, — то хочу им захлебнуться. Слышишь? До хрипа. До полной остановки этой чертовой мышцы под ребрами. Снова и снова, пока не сдохну окончательно.       Рука рванулась вверх, фиксируя его затылок и заставляя вжаться в свои губы, ловя чужое дыхание как единственный источник кислорода. В этот миг, сжимая в руках своего палача и свою гибель, удалось ощутить истинную массу этого союза. Жесткий, собственнический поцелуй впился в его рот, заявляя права на каждый вдох, на каждую каплю слюны этого существа. — Мой монстр, — выдох в его губы, окончательно присваивающий эту тьму.