back to no friends

Неделю назад

Гермиона ворвалась в его затворнический мир и с порога велела перестать часами сидеть неподвижно, склонившись над очередными «безделушками». Она по-хозяйски принялась наводить порядок: пара резких взмахов палочки — и его любовно взлелеянный творческий хаос превратился в педантичный, стерильный кошмар. Тео лишь наблюдал со стороны. Ему бы и в голову не пришло возразить этой суровой кудряшке. В конце концов, жизнь — штука ценная, а в гневе Грейнджер была страшнее любого Круцио. Оставшись довольным результатом, Тео следующие полчаса без устали изливал ей душу, пересказывая детали деловой переписки с мистером Каспарсом. Тот буквально пил из него кровь даже на таком внушительном расстоянии. — Энергетический вампир, — вставила она посреди его бурной тирады, вызвав на лице парня искреннее недоумение. — Это… Это люди, после общения с которыми ты чувствуешь себя морально выпотрошенным. Так они называются. Она активно жестикулировала, и её брови то и дело взлетали к самой линии роста волос, демонстрируя высшую степень негодования его «дремучестью». — Тео, тебе нужно почаще выбираться из четырёх стен, иначе твои мозги окончательно заплесневеют! Он лишь фыркнул, невольно усмехаясь, и покачал головой — она была невозможна. Совершенно, абсолютно невозможна. — Пойдёшь со мной? — парировал Тео, бросая этот вопрос как спасательный круг, лишь бы хоть на мгновение отвлечься от жгучего желания заставить её замолчать и прижаться своими губами к её. Гермиона застыла. Он буквально слышал, как шестерёнки в её голове панически вращаются, пытаясь предугадать скрытый смысл его слов и выстроить очередной контраргумент. Тео решил не затягивать пытку: — Простая прогулка, Грейнджер, не свидание, — произнёс он с лёгкой, беззаботной улыбкой. Тео почувствовал, как сердце болезненно сжимается в тиски, когда увидел, как её плечи едва заметно опускаются от облегчения. Как же отчаянно она старалась не подавать виду… Любая профессиональная актриса позавидовала бы такой безупречной игре. — Куда пойдём? — едва заметно покраснев, спросила Гермиона и принялась лихорадочно оглядываться в поисках хоть какой-то пылинки или мусора, который ещё можно было демонстративно убрать — лишь бы не встречаться с ним взглядом. — Я… Терпение. Тео всегда гордился своим железным терпением. Однако сейчас нервная система давала серьёзный сбой, норовя рухнуть хрупким карточным домиком от любого случайного микрокасания. Но он обязан был держаться. Это было жизненно необходимо. Потому что момент ещё не настал. Ответа на её вопрос не последовало, просто потому что Тео не испытывал ни малейшего желания покидать квартиру. Затворничество стало его зоной комфорта, а редкие вылазки в лавку через дорогу казались достаточной дозой социализации. Время, когда они с Гермионой выбирались куда-то буквально через день, безвозвратно прошло. Она больше его не звала. Теперь Тео принимал её визиты с горькой благодарностью, хотя в глубине души понимал: это было сродни подачке. А ведь раньше именно Грейнджер была вечным двигателем их отношений — музеи, выставки, шумные театры, кино, долгие прогулки в лесу и ночные походы по барам. Она тащила его за собой в жизнь, которой теперь для него не существовало. Со временем вся внешняя суета сошла на нет, и им стало гораздо комфортнее проводить время, не покидая его квартиры. Тео любовно обуютил каждый уголок своего одинокого прибежища, стремясь сделать так, чтобы Гермиона ни в чём не нуждалась. Он продумал каждую мелочь: от бесконечных заказов еды на любой вкус до огромной коллекции дисков с фильмами, чтобы коротать вечера. В гостиной её всегда ждал пушистый вязаный плед, в спальне — самая мягкая постель, а в гардеробной — отдельный шкаф, плотно забитый одеждой, купленной специально для неё. Каждый визит Гермионы начинался с одного и того же ритуала: она долго перебирала вешалки, выбирая наряд, но в конце концов её внимание всегда крала его полка. Поколебавшись пару минут, девушка вытягивала его широкую растянутую футболку и натягивала через голову, оставаясь под ней абсолютно обнажённой. Нижнее бельё на её теле не задерживалось, а чаще всего его там и не было изначально. Этот сценарий заучен до дыр, но начался всего год назад. Одно роковое предложение, ставшее спусковым крючком для грёбаной лавины, под которой теперь оказался Тео. Однажды она принесла кота. Сказала — чтобы скрасить одиночество. Но Тео не нужно было животное; ему до боли хотелось, чтобы сама Гермиона жила с ним. Он был готов каждое утро готовить ей правильные британские завтраки и варить кофе, лишь бы вторая половина постели всегда оставалась тёплой и не пустовала. Тем временем рыжее мурчащее нечто уже по-свойски растянулось на его диване, решив, что этот дом теперь принадлежит ему, и не обращая на них никакого внимания. Тео просто не смог отказать её большим грустным глазам. Она просила приютить это пушистое чудо, потому что у самой не хватало ни времени, ни моральных сил, чтобы взять ответственность за животное — да и за кого бы то ни было ещё. Тео сдался — против её просьб у него никогда не было иммунитета. В ответ Гермиона осыпала его поцелуями, коснувшись обеих щёк и на секунду заключив его лицо в капкан своих тёплых ладоней. Он так густо покраснел, чем вызвал на лице девушки глуповатую улыбку. Пара секунд, и она внезапно посерьёзнела, находясь в жалких дюймах от него и обдавая горячим дыханием его губы. Тео замер, не в силах пошевелиться. Пропало всё — окружающая обстановка, бормотание маглов в телевизоре, мурчание кота, активно осваивающего территорию. Было слышно только громкое, отчётливое сердцебиение, и пропади всё пропадом, если бы он знал, кому оно принадлежало. Её зрачки лихорадочно бегали по его лицу, то и дело задерживаясь на чуть приоткрытых губах. Он почти никогда не делал первый шаг — это было его негласным правилом, границей. Всё, что Теодор позволял себе в их странных отношениях — это мимолётные объятия, целомудренные поцелуи её костяшек и осторожное поглаживание волос. На всё остальное он просто не давал себе разрешения, боясь разрушить ту хрупкую иллюзию близости, что у них была. Гермиона была тем самым двигателем сюжета. Она медленно обвела большими пальцами его щёки, и Тео каждой клеточкой кожи прочувствовал уникальную текстуру её подушечек. Время замедлилось, а после и вовсе остановилось, превращаясь в один бесконечный миг. Всё пространство комнаты, все звуки и запахи сузились до её медовых радужек и расширенных, почти чёрных зрачков, до трепета её ресниц. До неё. Гермиона подалась вперёд, пригвоздив его к месту своим немигающим взглядом. Оставила невесомый, едва ощутимый поцелуй на его пересохших губах, а затем чуть отодвинулась — лишь для того, чтобы снова заглянуть ему в лицо, считывая реакцию. Тео пылал изнутри; мышцы живота болезненно напряглись, а возбуждение разливалось по телу резкими импульсами тока, выбивая из лёгких воздух. Она действовала на него наркотически, вызывая мгновенное привыкание, и пользовалась этой властью с поразительной ловкостью. И истинно гриффиндорской наглостью. А потом поцеловала снова. На этот раз по-настоящему: долго, влажно, мягко. Тео не нужно было даже стараться или думать о том, что делать — его губы откликались на каждое её движение абсолютно рефлекторно и самозабвенно. Казалось, даже если бы он спал беспробудным сном, то всё равно был бы в полной готовности, едва она окажется рядом. Гермиона была его личной константой, самым прекрасным и болезненным триггером в жизни, лишённой красок. Он прижал её к себе в собственническом порыве, зарылся рукой в копну мягких кудрей и слегка оттянул их назад, вынуждая запрокинуть голову. Он оторвался лишь на миг, чтобы тут же вновь впиться в эти персиковые губы с той первобытной страстью, которой в нём всегда было сверх нормы. Её ладони лихорадочно блуждали по его плечам, спине и волосам; кожу головы жгло, и было так щекотно, что на мгновение захотелось засмеяться — громко и заливисто. Но в паху уже ощутимо и приятно тянуло, а его член под тонкой тканью домашних штанов настойчиво упирался в её бедро. Тео приоткрыл один глаз, жадно ловя взглядом пунцовые щёки и веснушки, вспыхнувшие на лице девушки ярким пламенем. Они занимались сексом прямо на мягком ворсе ковра в гостиной. Кот, почуяв неладное, благополучно ретировался, отправившись на поиски приключений — благо, места для манёвров в квартире было предостаточно. Гермиона не сдерживала стонов, и в те мгновения Тео почти верил, что она не думает о Драко. Он жадно следил за тем, как редкие капельки пота струились по её лицу, шее и упругой груди, замирая на припухших от его укусов и поцелуев сосках. Наслаждаться этим зрелищем, обладать ею вот так Тео был готов всю оставшуюся жизнь. Но никогда бы не признался вслух. Гермиона, в лучших традициях горячих киносцен, исступлённо царапала ему спину, до боли впиваясь подушечками пальцев во влажную кожу. Тео изо всех сил гнал от себя воспоминания о том дне, когда застал её с Драко в похожем положении. Он даже не знал, спали ли они вообще, зашли ли так далеко… И, честно говоря, знать не хотел. Потому что тогда Гермиона была полностью с ним, принимала его в себя с громкими, томными стонами и сдавленными хрипами, обнажённая перед ним не только физически, но и морально. В этот миг она не скрывала ни единой эмоции, была как на ладони — хрупкая, ласковая и до безумия желанная. Гермиона до крови закусывала губу, а затем хрипло просила его ускориться. Тео вбивался в неё, с каждым толчком наращивая темп и балансируя на грани между чистым блаженством и сумасшествием. Он выходил почти полностью, чтобы в следующее мгновение войти снова, но нарочито медленно — издевательски дразня её, лишь бы услышать это жалобное поскуливание и почти обиженное рычание. Ковёр под ними стал влажным от их разгорячённых тел; они сплетались и меняли позы инстинктивно, без единого слова. Тео кожей чувствовал каждое её желание — как ей хочется лечь или, наоборот, перехватить контроль, а она всегда безошибочно знала, как заставить его потерять рассудок. После очередной разрядки они ещё несколько долгих минут просто лежали в тишине, пока реальный мир неумолимо наступал им на головы. Тео чувствовал, как с каждым выдохом магия момента рассеивается. Он не знал, о чём именно она думала, когда волны наслаждения окончательно спадали, но втайне мечтал лишь об одном: чтобы в её голове это был только их момент. Гермиона пару раз требовательно пощёлкала пальцами перед его лицом, спуская с ослепительных небес на холодную, промозглую землю. — Тео, тебя опять унесло? — с ноткой раздражения буркнула она. Однако в глубине её карих глаз он не заметил ни капли осуждения. Точнее, просто не нашёл. А если быть до конца честным — и не искал. — Прости. Никуда они тогда, в конце концов, не пошли. Гермиона осталась до позднего вечера, но теперь сидела непозволительно… далеко. Их разделял не один метр, а нерушимая стена, уходящая вглубь до самого ядра Земли и ввысь, прорезая стратосферу. Он знал, что она всё ещё отдалённо, но обижена на него из-за кота. Мистер Мур жил у него четыре месяца, и всё это время Тео сражался с собственной физиологией — судьба решила подшутить над ним, наградив жесточайшей аллергией на кошачью шерсть. Однако он послушно глотал горькие отвары и зелья, заботливо приготовленные Гермионой. Готов был терпеть любое адское жжение в горле, лишь бы рыжий комок продолжал спать у него на груди, напоминая о ней своим мурчанием. В их отношениях с котом царил негласный мир. Тео баловал его деликатесами, а Мур в ответ проявлял несвойственную кошачьим покорность: спокойно сидел во время вычёсывания и почти не сопротивлялся, когда кожаный хозяин брался за когтерезку. Эти процедуры редко заканчивались боевыми ранами — обычно Нотт отделывался парой царапин на руках. Их общим ритуалом стали рассветы на балконе. Кот растягивался на его коленях, подставляя бока первым лучам солнца, а Тео, вооружившись очередным зельем от аллергии, задумчиво перебирал рыжий мех, вглядываясь в горизонт. В эти моменты одиночество казалось чуть менее осязаемым. Он полюбил этого кота всем сердцем и уже не мог помыслить, что когда-нибудь его лишится. Это казалось невозможным, совершенно нереальным. Но кто же знал, что рыжий любитель вкусно поесть и подремать на открытой веранде однажды просто выйдет за порог и исчезнет в неизвестности. Сбежит, не оставив следа. И никогда не вернётся. С его уходом в квартире Тео стало тише ровно на одну жизнь. Гермиона рыдала в три ручья, захлёбываясь обвинениями в его халатности и безответственности. Для неё это было чем-то запредельно личным — ведь она уже два года как оплакивала Живоглота, и новая потеря вскрыла старые шрамы. В Тео летели подушки, ваза с сухоцветами, всё, что попадалось ей под руку. Когда сувенирная кружка «I <3 NY» разлетелась о стену вдребезги, он даже не вздрогнул. Тео смотрел на этот погром пустым, выгоревшим взглядом: он не спал почти сутки, лихорадочно придумывая, как смягчить этот удар, как уберечь её от боли. Не смог. В ту ночь он впервые с самого детства позволил себе заплакать, чувствуя себя абсолютно жалким, никчёмным. Ничтожным человеком, который не способен сохранить даже то малое, что у него осталось. Ему казалось, что пустая миска мистера Мура смотрит на него с немым укором. Бесчисленные игрушки, разбросанные по всей квартире, теперь служили лишь болезненным напоминанием о его кошмарном провале. В зубчиках расчёски застряла рыжая шерсть, а кошачий домик выглядел пугающе пустым. Было больно. Весь следующий день он вместе с Гермионой — притихшей, с покрасневшими от слёз глазами — бродил по кварталу, расклеивая объявления. Ему было не жаль никаких денег за вознаграждение, но оба понимали горькую правду: это магический Лондон. Любой уличный кот в руках умелого мошенника мог превратиться в «пушистого и рыжего», и пока Тео осознает подмену, радуясь возвращению любимчика, вор уже скроется. Доверие — это яд. Отец внушал это так часто, что уроки сплелись с его ДНК. И хотя Тео презирал Нотта-старшего, он следовал его заветам с механическим послушанием. Всё посеянное в детстве проросло, закостенело и превратилось в основу его мировоззрения, и детские установки со временем обрели плоть и кровь. Кота в итоге так и не нашли, словно он был лишь иллюзией воспалённого мозга Тео, как и Гермиона, и квартира с чёртовой плазмой, и вся его пустая, фальшивая жизнь. Редкие звонки не приносили облегчения; никто из «найденных» котов не был его мистером Муром. Не так уж часто ему доводилось встречать пушистиков с пронзительными и умными бирюзовыми глазами. Спустя несколько дней Гермиона наконец пришла в себя и заявилась к нему поздно вечером — после как минимум трёх шотов чистого виски. Когда он открыл дверь, девушка буквально рухнула в его объятия; она всё ещё крепко стояла на ногах, но была непривычно расслабленной и… просто смертельно уставшей. Тео обнял её без лишних слов, прижимая к себе так крепко, как только мог — на большее он был просто не способен. Гермиона смотрела на него своими влажными от слёз глазами-бусинками, и в этом взгляде читалось всё: от раскаяния за крики до немого извинения за разбитую любимую кружку. Тео не обижался. Не делал выводов и не строил планов. Он просто наслаждался её присутствием и в глубине души был полностью солидарен с каждой эмоцией девушки. Она уснула на его плече, а утром, изнывая от гремучей смеси похмелья и дикой усталости, отправила Кингсли патронус с короткой ложью: «Отравилась, беру выходной». Тео лишь открыл и закрыл рот, не зная, что сказать, но его губы непроизвольно дрогнули в полуулыбке. — Заткнись, Нотт, — хмыкнула Гермиона, даже не открывая глаз. Затем одним резким взмахом палочки задёрнула шторы, окончательно отрезая квартиру от раздражающего солнечного света. Уложив Тео обратно в горизонтальное положение, пристроилась рядом. В тот день они проспали до обеда, прерываясь лишь на элементарные физические нужды — секс в их список, к сожалению, не входил — и тут же заваливались спать дальше. Но всё это было тогда. Кажется, сто лет тому назад. В прошлой, счастливой жизни. А теперь она смотрела на него с грёбаным сожалением в глазах, и ему хотелось прикрикнуть: «Да срать я хотел на то, что ты больше не остаёшься. Срать хотел, что больше не спишь со мной. Я, блять, знаю, почему ты этого не делаешь. Но прошу, Гермиона, мать твою, я прошу тебя, перестань ТАК НА МЕНЯ СМОТРЕТЬ! ЭТО НЕВЫНОСИМО!» Но вместо того чтобы ответить, он просто молчал, жадно впитывая в себя каждую её неловкую улыбку, каждый взгляд, направленный куда-то сквозь него, и каждое нервное переступание с ноги на ногу. Для Тео это было хроникой крушения собственного сердца в режиме реального времени. В новой Гермионе он больше не видел ни отголоска былой чувственности, ни той обезоруживающей искренности. Когда девушка ушла далеко за полночь, наотрез отказавшись от предложения её проводить, то лишь коротко обняла его на прощание — так формально и холодно, что он едва почувствовал её тело. Она утекала сквозь пальцы, и Тео понимал уже тогда: времени катастрофически мало. И повторял это как мантру по десять раз на дню. А ещё то, что должен (читай: обязан) закончить работу над чёртовым кулоном. Благо, дражайший мистер Каспарс не скоро догадается о подделке, да и Нотт был уверен — вряд ли дойдёт до этого вообще. Работа была выполнена филигранно, качественно, выверенно до микроскопических деталей. Идеально. Осталось совсем немного, и он окончательно перенастроит эту дорогую безделушку под себя. Точнее — под неё. Он вылечит Гермиону, вернёт ей радость, сделает её счастливой, даже если ради этого придётся пойти против законов магии и морали. Пусть даже таким ужасным, искажённым способом. Решение подчинить магию кулона своей воле казалось ему единственно верным. В артефакте уже таилась колоссальная энергия, древняя и мощная. Оставалось лишь направить её в нужное русло. И только тогда Тео окончательно осознал: она больше не с ним. И никогда не будет. В тот миг ему стало плевать на дракклова Каспарса и на прочие бесполезные вещи. Зря Малфой считал его работу скучной и бесплодной. Этот напыщенный индюк его ещё поблагодарит.

***

Два дня назад

Кап кап кап. — Давай, Тео, очнись! Лёгкий удар по щеке. Шорох, стук, снова шорох. — Вот так! Хорошо! Вторая рука… Снова стук. Глаза застилала мутная, серая пелена. Спина изнывала от тупой боли, а голова раскалывалась так, словно по ней на полной скорости прокатились бульдозером. Время превратилось в вязкую, тошнотворную субстанцию, сквозь которую Тео пробирался с каждым вдохом всё медленнее. Заторможенные движения, одеревеневшие пальцы больше не слушались хозяина. Мерзость, да и только. А потом — снова провал. Темнота, чьи-то чужие, непонятные заклинания, звучащие прямо над его ухом. Резкий синеватый свет бил по плотно закрытым векам, вызывая новую вспышку боли. Ничего не понятно. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

***

Сегодня

Тео осторожно приоткрыл один глаз и прищурился. Внезапно всё стихло: больше не было ни изматывающего холода, ни палящего жара. Все ощущения просто сошли на нет, оставив после себя странный, непривычный вакуум. Он заставил себя распахнуть оба глаза — если эти две прищуренные щёлочки вообще можно было так назвать — и посмотрел прямо на неё. Гермиона сидела на самом краешке кровати, нависая над ним чертовски близко. Её зрачки беспокойно метались, сканируя каждый миллиметр его лица. В этих глазах плескалась такая необходимая ему забота, что он не мог сдержать порыва её обнять. Тео оторвал руки от кровати и только тогда понял, что больше не лежит ни на каком холодном и скользком полу ванной комнаты после неудавшегося оргазма с девушкой, которая была рядом только в фантазии — вечной спутнице, работающей на износ. Его руки встретили пустое ничего. Гермиона забегала глазами и тут же, в каком-то строгом порыве, пригвоздила его запястья к кровати. Если бы Тео не знал, с каким посылом она это делает на самом деле, то подумал бы, что пытается соблазнить. Хрена с два. Никаких обнимашек, мистер неудачник Нотт. В меню сегодня схема поинтереснее: 1. Арктический холод; 2. Неловкость; 3. Отчаянная попытка скрыть нежелание находиться здесь за ширмой привычной заботы. — Ты как? — обеспокоенно спросила Гермиона. — Всё-таки двое суток был в отключке… Когда Тео шаг за шагом вдалбливал в кулон свои безупречные намерения, изменяя его суть и сущность, он часто задавался вопросом: можно ли вернуть то, что было «до»? До его квартиры, ставшей началом их бесконечных посиделок, и до её предложения стать друзьями с привилегиями. До их первого секса и того самого первого — и, как оказалось, последнего — минета, когда она под просмотр фильма решила разнообразить вечер, сделав его одновременно особенным и мучительным. Мучительным, потому что строго запретила отрываться от экрана и томно пообещала задать вопросы по сюжету. Невыносимая ведьма. В мыслях он возвращался к тому первому грохоту сердца в ушах, когда её голова коснулась его плеча во сне. До первой общей ночи и первого сопения в его постели. До первого каштанового волоса, обнаруженного на подушке. Тео вспоминал всё. События неслись со скоростью Хогвартс-экспресса, но мысли были быстрее. Казалось, в нём сохранились все воспоминания настолько детально, что даже устрашало. На мгновение вспыхнуло эгоистичное желание присвоить кулон, оставить эту магию при себе, но Тео знал — его ждёт иная дорога. И сворачивать с выбранного пути он не собирался, какой бы сильной ни была надежда. — Я в порядке, — обречённо выдохнул Нотт, и волна неприятных ощущений накатила на него: в горле нещадно пересохло, губы потрескались, и ему пришлось несколько раз провести по ним языком, чтобы дать им хоть немного влаги. Но во рту было сухо, как в пустыне. — Тебе нужно отдохнуть, Тео. Не делай резких движений, — тихо попросила Гермиона. Она смотрела умоляюще, но всё равно чуть выше зрачков — он ощущал это смещение взгляда на подкорке. — Я зашла к тебе позавчера утром перед работой и… застала лежащим в ванной. Поняла, что ты… поскользнулся, а потом… — Почему ты пришла так рано? — перебил он, совершенно не заботясь о дальнейшем пересказе событий. Вспоминать подробности своего пребывания в ванной было невыносимо стыдно. Возбуждение грозило вернуться в ту же секунду, и тогда она точно сочла бы его конченым извращенцем (хотя раньше её бы это только завело). Тео был уверен — предательская краска уже затапливала его бледные щёки. Гермиона не могла этого не заметить. Самая умная ведьма поколения, слыхали о такой? — Я… Ну… Просто хотела убедиться, что ты в порядке… — Зачем? — Глупый вопрос, Тео, я часто прихожу! — Тебя не было пять дней. Пять дней… — выдохнул он, чувствуя, как ярость поднимается к самому горлу, но усталость тут же потушила порыв возмущения. — Почему? — Не знаю! — дерзко отозвалась она, глазами приказывая ему заткнуться. — Завал на работе, как обычно… Да и к тому же, у тебя было полно возни с кулоном… — продолжила девушка уже чуть спокойнее. Нотт окончательно потерял нить разговора — слушать её ложь больше не было смысла. Вместо этого он сосредоточился на собственных ощущениях и понял, что в боку противно саднит, но спина, на удивление, больше не болела так сильно, как тогда… Он пытался сопоставить эти два факта, пока голос Гермионы превращался в неразличимый шум. — Ты меня подлатала? — парировал с кривой ухмылкой. Гермиона пропустила его вопрос мимо ушей, лишь тихо фыркнув. Затем отодвинулась, указывая на склянки, выстроившиеся на прикроватной тумбочке. — Выпьешь эти зелья одно за другим через пару часов, ну или как проснёшься… Тебе надо ещё поспать. Я… загляну вечером. — Тео хотел было возразить, но девушка перебила: — Проверить, не угораздило ли тебя снова распластаться звёздочкой в ванной. Губы Тео расплылись в улыбке. Так прекрасно. Она всё ещё шутит с ним. Он всё ещё ей дорог… Может, всё-таки? Нет, абсурд. Парень тут же оборвал эту мысль, не давая надежде пустить корни. Иллюзии были его специализацией, и он слишком хорошо знал, как больно они разбиваются. Гермиона сдержанно улыбнулась в ответ и нежно потрепала его по щеке, задержав ладонь на секунду дольше положенного. Дольше, чем полагалось просто подруге с привилегиями. Но ей это и так известно, правда? Или он всё выдумал, и это касание — лишь очередной плод его воспалённого сознания? — Тео, — строго, безапелляционно, по-Грейнджеровски официально. — Выпью, выпью. Спокойно, Всезнайка, — усмехнулся Тео и взглянул в её глаза ещё раз. Так сложно было оторваться от карих омутов, порождающих в нём лучшее и худшее одновременно. — Ты напоминаешь мне Поппи. Не думала сменить министерское кресло на карьеру целителя? — Дурачьё ты, Нотт. — Ну вот, опять «Дурачьё Нотт», с той лишь поправкой, что сексом здесь больше не пахнет. И вряд ли когда-нибудь запахнет снова. — Я пойду, и так уже задержалась… — Хорошего дня, Грейнджер. — Собственная улыбка, по ощущениям Тео, больше походила на гримасу боли. Она напоследок приложила тёплую ладонь к его холодному лбу, уводя взгляд в сторону — словно сверялась с внутренним чек-листом здорового человека. Убедившись, что угрозы жизни больше нет, Гермиона поднялась, расправляя складки на серой юбке (которую он столько раз с неё снимал). Стук её каблуков, пока она уходила, раздавался в голове Тео оглушительным набатом. Стоило ей выйти за дверь, как Тео тут же сел на постели, рывком сбрасывая одеяло. На нём была одна из тех льняных пижам, которые он почти никогда не носил. Мягкая ткань не раздражала кожу, и Тео был мысленно благодарен ей за этот тихий акт заботы. До её возвращения он был обязан завершить начатое, а значит, времени на то, чтобы отлёживаться, просто не оставалось. Боль в спине всё ещё отдавалась глухими отголосками, но туман в мыслях постепенно рассеивался. Изначально он планировал доделать всё завтра, но визит Гермионы перечеркнул эти расчёты. Тянуть больше нельзя.

***

— Pretty woman, walkin' down the street… Pretty woman, the kind I'd like to meet… Тео напевал себе под нос, глядя в окно. Эту строчку он запомнил лучше, чем имя актрисы из фильма — просто потому, что стоило ей появиться на экране, как он тут же начинал сравнивать её с Гермионой. Она была чертовски на неё похожа. По внешности, а не по сфере деятельности, конечно же. Вечерело. Закатные огни мягким свечением разливались по мостовой, запах недавно прошедшего дождя приятно щекотал ноздри, а лёгкий ветерок трепал всклокоченные кудри. Он ждал. Тео знал назубок, сколько именно времени — ровно восемнадцать минут — нужно, чтобы добраться от Министерства до его дома, и ещё три с половиной, чтобы подняться к нему по лестнице. А ещё он знал, что совсем скоро этот маршрут станет ей попросту недоступен. Стук каблуков раздался за дверью, и Тео разозлился на себя за то, что не успел отследить её передвижения. Он хотел насладиться прекрасным видом из окна, запомнить эту картину — как Гермиона идёт к нему, и только к нему домой. Зафиксировать в памяти каждый её шаг по мостовой, прежде чем всё это превратится в… Тук-тук-тук. — Ты опоздала, — констатировал Тео с хитрой усмешкой, но на этот раз получил в ответ лишь короткое хмыканье, да уголок губы, поднятый кверху в какой-то вымученной полуулыбке. Никаких щекоток больше, жаль. — Ты долго открывал дверь, — парировала она, уже протискиваясь мимо него в гостиную. Тео по привычке потянулся, чтобы помочь снять её пальто, и в нос ударил аромат, который он не спутал бы ни с чем. Одеколон Малфоя. Вот так новости. Которые уже, в принципе, и не были новостями, но от этого в груди не переставало противно саднить. Он решил проигнорировать порыв скривиться и оскалиться, титаническим усилием возвращая на лицо привычную маску добродушия. Старый добрый Тео. Дружок-идиот. Весёлый терпила. Шут, который готов аплодировать даже собственной казни, пока вешает на крючок вещь с запахом другого мужчины. — Как прошёл день? — недвусмысленно поинтересовался он, стараясь лишний раз не дышать рядом с пальто. Повиси пока тут, Малфой. — Ааа… — Гермиона уже ступала по мягкому ворсу ковра на кухню — усесться на любимое место у островка в ожидании, пока джентльмен угостит её чашечкой ароматного чая. — Кингсли меня раздражает. — Дорогая моя Всезнайка, это уже общепринятый факт, а не новости, — хмыкнул Тео, следуя за ней по пятам. — Что на этот раз? Он заранее вскипятил воду, чтобы к приходу Гермионы всё было готово в лучшем виде — маленькая, незаметная победа его внутреннего затворника. Ароматный запах травяного чая расплылся по кухне, оседая на коже и одежде невидимой дымкой. Тео наблюдал за тем, как облако пара окутывает её лицо, смягчая черты, и на секунду почти поверил, что всё ещё можно исправить. — Не хочет даже просто обсудить мою идею насчёт ассоциации Оборотней и Вампиров, — она небрежно махнула рукой, словно отбивалась от назойливой мухи, и протянула ладони к горячей кружке, ища в ней опору. — При этом он бесконечно твердит о том, что я, видите ли, его правая рука. Пфф, скорее — парализованная от плеча до подушечек. Тео уселся напротив, едва не взвизгнув от боли в пояснице — та гуляла по всему телу, как ей вздумается, и, похоже, не планировала прекращать. Он лениво улыбнулся, на смех его сил уже не хватало, оставалась только эта приклеенная к губам гримаса. — Тебе давно пора его свергнуть, и дело с концом. У тебя есть все рычаги давления для этой авантюры, — попытался поддержать её Тео, стараясь, чтобы голос не дрогнул от очередной вспышки боли. — Какие? Трое сотрудников из ста за мою инициативу, ах, нет, подожди, — Гермиона комично нахмурилась, — уборщик Генри тоже! Устроим дебош и революцию, ура! — Она, забывшись, подняла руку вместе с кружкой, и кипяток выплеснулся на столешницу, окропив горячими каплями её кисть. — Твою мать! Гермиона вскочила с барного стула, активно махая рукой вверх-вниз, пытаясь унять резкую боль. Тео мгновенно оказался рядом, невербально призывая аптечку — как раз для таких случаев. У него в этом доме было припасено всё на любой исход, на каждую возможную трагедию. Ну, почти… Найдя нужную мазь от покраснения и ожогов, Тео по-свойски выхватил её руку, всё ещё парящую в воздухе, и властно притянул к себе для осмотра, игнорируя протестующий стон собственного позвоночника. — Тео, я могу… — Она попыталась отдёрнуть ладонь, но его хватка оказалась сильнее. — Ты буквально спасла мне жизнь, могу я хотя бы раз помочь тебе? — спокойно спросил Нотт, поймав её взгляд. Что бы он ни делал, как бы ни пытался отстраниться — эти золотистые радужки навек отпечатались на его сетчатке. Девушка молча кивнула и вновь опустилась на стул. Тео принялся обрабатывать её покрасневшую кожу, не пропуская ни миллиметра. Её тонкие пальцы лежали в его ладони так тепло и доверчиво, что сердце буквально просилось наружу, отчаянно восклицая: «Эй, Гермиона, возьми меня с собой, а? Я ему всё равно больше не понадоблюсь». Тео заставлял себя смотреть только на её пальцы, не смея поднять глаз к лицу или груди, ходившей ходуном от прерывистого дыхания. Что это было? Физическая боль или запоздалая борьба с чувствами, которые она так старательно прятала всё это время? Второй вариант казался ему абсурдным, жалким и бесконечно далёким от правды. То самое чёртово зерно надежды, брошенное ею в почву, когда Гермиона впервые заснула в его объятиях, всё ещё давало ростки. Но теперь он знал: ничего прекрасного из него уже не выйдет. В этой беспросветной тьме, под мертвенным светом луны, развивался лишь уродливый сорняк. А сорняки можно только срезать. Медленно втирая мазь, Тео ненароком внюхивался: запаха Драко на её рубашке не было. И хотя он не мог похвастаться предками-оборотнями, всё же прекрасно настраивался на нужные оттенки, умея различать каждый. Раз от неё пахло только самой Гермионой Грейнджер — хвоей с едва уловимой ноткой цитруса, — значит… они просто столкнулись где-нибудь в коридоре по дороге к лифту. Мысли грозились сорваться с предохранителя, но Тео как мог удерживал их от короткого замыкания. Они просто поздоровались, она — смущённо, он — обособленно, но с лёгкой нервозностью и кучей невысказанных чувств. Зашли в пустой лифт… Нет. Нотт, не смей! …он резко ударил по кнопке «Стоп» и вжал её в стену кабины, обнажая свою собственническую натуру и сжигая все мосты. Это было его истинное желание — забрать своё назад. Она попыталась сопротивляться лишь для вида, но её боль и грязные помыслы, годами копившиеся под спудом приличий, вырвались наружу стаей голодных зомби, восставших из могил. А затем Драко впился в её губы — сладкие, но всё ещё хранившие ту капельку горечи, что оставил Тео. Он ворвался в её рот, властвуя там своим острым языком и подчиняя себе каждый вдох, каждый выдох. Его ладонь, словно сама по себе, задрала её юбку, а вторая зарылась в тугой пучок, наматывая волосы на кулак и фиксируя затылок. Гермиона не сдержала тихий стон и вспыхнула — боги, как же умопомрачительно она краснела! — и в ответ с жадностью вцепилась в его волосы. Ей хотелось растрепать их, стереть этот проклятый гель, уничтожить его идеальность. Она сдалась, ведь жажда по нему стала невыносимой. Ей катастрофически не хватало его пальцев на коже, его поцелуев на шее и лице. А Малфой, совершенно не сдерживаясь, нащупал сквозь тонкое кружево белья чувствительный бугорок, затем сдвинул трусики чуть в сторону и ловким, уверенным движением скользнул пальцем внутрь. Туда, где для него уже всё было готово. И очень влажно. Гермиона подстраивалась под него, жадно ища близости, и тёрлась бёдрами о его пах, изнывающий от желания. Драко ввёл второй палец, ускоряясь и доводя её до предела именно так, как она обожала. В сумасшедшем ритме, среди рваных вдохов и хриплых выдохов, они снова стали единым целым. Снова стали самими собой из того прошлого, куда Тео доступа не было. И она кончила, содрогаясь на его пальцах. А он собирал её влагу, как чёртов нектар, распределяя по половым губам. В этом тесном пространстве не осталось ничего, кроме пульсирующего экстаза Грейнджер и триумфа Малфоя. Затем, едва отдышавшись, Гермиона поправила юбку. Драко, безбожно кончив в штаны, лишь слегка пригладил рукой причёску. Спустя мгновение, как ни в чём не бывало, они вышли в Атриум и, не говоря друг другу ни слова, направились в разные стороны, растворяясь в толпе. — Мне больно… Гермиона шагала по блестящей от дождя мостовой, нервно одёргивая юбку и стараясь дышать ровнее. Алая помада размазалась по коже вокруг губ. Взмах палочки — и все следы сексуального преступления и возбуждающего проникновения стёрты. С глаз долой. Из реальности — вон. Мокрое насквозь бельё напоминало о том, что она только что позволила с собой сделать. Нет, конечно, когда он ввалился к ней в министерский кабинет — Кингсли, чтоб его, удружил, — Гермиона обомлела. Он исчез из её жизни целую вечность назад, а теперь стоял тут, заполнив собой всё пространство. Этот его костюм — явно на размер меньше — облегал плечи так, что мысли путались, а в горле пересыхало. Она ненавидела его дурацкие глаза, но когда увидела в них неприкрытую, болезненную мольбу… Её броня дала трещину. Мысли превратились в диких пикси, жравших голову изнутри, пока она шагала по тротуару. Пальто предательски хранило запах мужчины, которого Гермиона вычеркнула из жизни годы назад, но чьё имя только что выстонала в кабине лифта. Осознание их «преступления» впивалось в мозг острыми иглами, не оставляя места для оправданий. Она задыхалась от памяти о его губах — влажных, горячих, до боли желанных. Гермиона ждала его годы, и теперь кожа пылала, храня следы обжигающих пальцев. Электрический разряд пронзал тело, игнорируя слои одежды и вгрызаясь в кости. Всё её сопротивление превратилось в труху, удерживаясь лишь на одном честном слове. И, Мерлин, как же сильно это её возбуждало… — Эй! Но потом… Он стал наведываться чаще. Кофе, кофе, кофе. Утренняя доза кофеина в пластиковом стаканчике специально для неё. Две чайные ложки сахара без горки. Печенька, стащенная из вазочки на стойке регистрации в Атриуме. Милые, маленькие жесты, чтобы заработать достаточное количество очков и в один прекрасный день конвертировать их в пропуск в её бельё. Любовь, застрявшая в школьных коридорах, никуда не делась. Она просто ждала за кулисами. Закостенела, а сейчас оттаяла, превращая её жизнь в подобие розового романа. И вот Гермиона шаркает, выдыхая горячий пар на морозный воздух, и соображает, лихорадочно соображает: как вообще сказать об этом Тео? У них ведь было железное, негласное правило — никакого Драко в этой квартире. И в любой другой. Нигде. Она понятия не имела, что сейчас связывает этих двоих и остались ли они друзьями вообще? Тео, её милый, безотказный Теочка старательно выстраивал вокруг неё этот кокон безопасности, окутывая Гермиону облаком блаженного незнания. И она была ему до смерти благодарна, хоть и… Хоть и по ночам, когда оставалась в своей пустой квартире, тело начинало изнывать от жажды. Её рука сама собой ползла под резинку шорт, находя тот самый чувствительный бугорок. И в этот миг перед глазами всплывал он: Малфой в коридоре третьего этажа, небрежно скрестивший руки на груди. Его взгляд — всего на секунду — задерживался на ней, прожигая в её теле сквозную дыру, а затем он как ни в чём не бывало возвращался к разговору с коллегой. А вот Малфой в очередной раз вваливается к ней в кабинет, как к себе домой, и флиртует. Флиртует из рук вон плохо, до смешного нелепо — точь-в-точь как на восьмом курсе. Только теперь за этими ироничными поддёвками скрывался мужчина, который наконец обрёл себя. У него было всё: стальная самооценка, здоровые отношения с собственной головой и тот самый лощёный «успешный успех». И вот он достиг своего грёбаного дзена, окончательно осознав: для полноты его идеальной картины не хватало только её. О, нет. Гермиона держалась из последних сил — исключительно официально, по-министерски сухо. Никаких вам хиханек да хаханек. Только хардкор, протокольное лицо и вечное фырканье вместо той самой улыбки, которой он так нагло пытался добиться. Однажды она сдалась. И Тео так ярко, так сочно обрисовал этот момент в своей голове! Малфой вошёл в кабинет и провернул ключ в замке. Силенцио отрезало их от остального мира. Гермиона возмущалась, велела ему проваливать, но он подошёл и резким движением разорвал на ней блузку — пуговицы разлетелись в разные стороны. Он притянул её горячее тело, тут же начавшее покрываться предательскими красными пятнами, вплотную к своему. Она сдавленно ахнула, понимая, что с Тео так не было никогда. Что он — всего лишь заглушка. Временная потеха. Минутным — ну ладно, затянувшимся на год — развлечением, чтобы не выть от одиночества. А этот проклятый блондин как был, так и остался её единственным чокнутым аристократишкой. И именно в тот миг, по расчётам самого Нотта, она и перестала у него оставаться. — ЧЁРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ! МНЕ БОЛЬНО! — закричала Гермиона, вырывая свою покрасневшую руку из его железной хватки. Тео не сразу разжал пальцы. Ещё мгновение он продолжал удерживать пустоту там, где только что была её ладонь, и его глаза оставались прикованы к багровым полосам на нежной коже. В ушах всё ещё звенел крик, но он казался приглушённым, словно доносился откуда-то издалека. Он моргнул, и нахлынувшая было волна ужаса — привычного страха её обидеть — вдруг замерла на полпути, наткнувшись на невидимую преграду. Что-то изменилось, как по грёбаному щелчку. Сознание накрыло плотным слоем тумана. Реальность превратилась в размытый снимок ночного города: только слепящие пятна фар, кроваво-красные сигналы светофоров и холодные точки уличных фонарей. — Прости, — произнёс он. Голос был таким ровным и бесцветным, что Гермиона осеклась. Она наверняка ожидала оправданий — длинных, путаных, типично «ноттовских», где он бы винил свои нервы, работу или проклятый недосып. Но его голос не дрогнул. Тео выпрямился и молча пошёл в гостиную. Даже походка изменилась — исчезла вечная сутулость и мягкость. Он был похож на солдата. Или на мертвеца. — Тео? Ты куда? Мы не договорили! — она шла за ним, яростно топая ногами. — Что это было? Ты чуть не сломал мне кисть! Он сел на диван, сложив руки на коленях. Гермиона ворвалась следом. Её волосы взлетали каштановым вихрем, в глазах пылало безумие — она была похожа на разгневанное божество, внезапно лишившееся привычной жертвы. Девушка металась перед ним из угла в угол, её жестикуляция стала рваной, на грани истерики. — Я просто устал, Гермиона, — спокойно ответил он. В голове промелькнула вспышка: кафель в ванной, ледяная вода, застилающая глаза, и тот парализующий холод, от которого сводило челюсть. Но теперь этот холод не обжигал. Он бережно укутывал каждое нервное окончание, остужал воспалённый мозг и шептал: «Всё хорошо, больно больше не будет». В комнате повисла тишина, такая плотная, что Гермиона инстинктивно поёжилась, но, хмыкнув, быстро вернула себе я-докопаюсь-до-истины лицо. — Устал? — она издала нервный смешок, подходя ближе. — Ты напугал меня до чёртиков, ведёшь себя как безумец, и всё, что ты можешь сказать — это «устал»? Тео медленно перевёл взгляд на неё и осознал страшную вещь: он просто устал её любить. Устал панически, до тошноты вклиниваться в жизнь Гермионы, выпрашивая те жалкие крохи внимания, которыми раньше она щедро разбрасывалась. Устал рисовать в голове одну и ту же пытку: как Малфой завладевает ею прямо на рабочем столе, а её глаза закатываются в экстазе точно так же, как это было с ним. Устал вести этот бесконечный, болезненный счет её шагам. Вся накопленная чернота сконцентрировалась в солнечном сплетении тяжёлым свинцовым шаром, увлекая его на самое дно. Он хотел вышвырнуть её за дверь, стереть сам факт её существования в этой квартире. Но прежде — поставить на колени. Чтобы она, эта гордая министерская львица, умоляла его хотя бы о слове. Чтобы она задыхалась от его безразличия. Чтобы она… — Что с тобой происходит, а? — тихо спросила Гермиона, делая первый шаг в его сторону. Потом ещё. И ещё. Он не позволит себе сдаться в этот раз. Ни за что. — Ты всегда делился всем со мной, Тео. Я не узнаю тебя в последнее время, — вкрадчиво пробормотала она, продолжая сверлить его взглядом. Ещё шаг, и фантазия стала реальностью — его палач в серой юбке навис над ним, спрашивая, можно ли уже рубить голову или стоит хорошенько смазать лезвие гильотины. — Поговори со мной. — Её указательный палец мягко коснулся подбородка Тео, слегка приподнимая его и сталкивая их взглядами. — Дай мне понять, что происходит, прошу. И он, чувствуя такую крохотную, но всё же опору, немного расслабился и, прикрывая веки, произнёс на одном дыхании: — Я люблю тебя, Гермиона. И ненавижу. Я хочу запереть тебя в этой квартире, чтобы ты больше никогда не виделась с этим ублюдком, который испортил тебе жизнь, а теперь, я уверен, падает перед тобой на колени, умоляя вернуться… — секундная передышка, но не больше, чтобы не передумать. Её палец всё ещё придерживал его подбородок, заставляя замереть в этом позорном признании. Тео знал: открой он глаза сейчас — и захлебнётся в отчаянии её любимых омутов. — Я пиздец как хочу быть с тобой. Ненавижу эту твою «дружбу», ненавижу, что ты меня больше не подпускаешь. За то, что ты больше не спишь со мной, и плевать я хотел, что мы не занимались лю… трахались уже слишком давно. Мне кажется, я просто сдохну, если ты сейчас уйдешь, а ещё я… — Заткнись, — колючим, как кактус, голосом отрезала она. И он открыл глаза навстречу самоуничтожению. Его подбородок потерял опору в виде её пальца, и Тео почти успел разочароваться, вот только она… …опустилась перед ним на ковёр и посмотрела снизу вверх, упёршись ладонями в его коленные чашечки. Её глаза мгновенно наполнились влагой — Гермиона действительно переживала за него. Чёрт. Неужели он зря так поступил? Повёл себя как… скотина. В голове заворочалась мысль: может, она его любит? Может, Тео всё надумал, и это был вообще не запах Малфоя, а просто один из тысячи ароматов Министерства? Гермиона медленно поглаживала его колени, водя ладонями выше по бёдрам и обратно. Успокаивающий жест, почти смирение. Тео не верил своим глазам, но не успел остановить нарастающее возбуждение. Снова. Больной. Он искренне считал себя неисправным, конченым человеком, но ей… Похоже, ей это нравилось? Потому что её взгляд, только что полный слёз, потемнел и впился в набухающий бугорок его штанов. Она медленно облизала губы, смакуя реакцию, которую вызывала у него. Всегда. — Если ты за все эти годы не понял, что я тоже тебя люблю так отчаянно, так страстно, то ты настоящий идиот, мой милый Нотт, — зашептала она, переводя на него томный взгляд. И Тео замер. В ту же секунду он захотел отменить всё, что наговорил. Отмотать время назад. Выбросить к чёрту этот кулон! Если Гермиона призналась в любви, значит, всё это было зря. Мерлин, это был лучший день в его жизни, но он едва ли мог пошевелиться. Боль в спине внезапно дала о себе знать, несмотря на несколько выпитых склянок обезболивающего, и в квартире почему-то снова стало холодно. Неприятные мурашки замаршировали по коже, заставляя вздрогнуть в попытке снять непонятное напряжение. Наверное, где-то открыто окно, — мелькнула мысль и тут же погасла. Гермиона слегка приподнялась на коленях и обхватила ладонями его щёки. — Не нужен мне никакой сраный Драко Малфой. Я всегда любила только тебя, идиот, — прошептала она, глядя ему в глаза, и тут же поцеловала. Боже, как она это делала… Её мягкие губы жадно впились в его сухие, а язык вытанцовывал во рту какой-то безумный пируэт. Тео не успевал дышать. Он поддался мгновенно, зарываясь пальцами в её затылок и прижимая к себе так сильно, что Гермиона сдавленно охнула от этого напора. Тео поверить не мог, что девушка его мечты наконец С НИМ. Что спустя столько времени она всё-таки призналась. Мерлин, сколько нервных клеток он сжёг, убеждая себя, что не нужен ей! Теперь это казалось смешным и абсурдным, ведь прямо сейчас Гермиона была в его руках. Она целовала его так страстно, и он точно знал, во что всё это выльется. О, ДА, ЧЁРТ ПОБЕРИ, ДА! Кап

Кап

Кап

— Тео, очнись! Шарканье. Кап. Кап. Что за хрень… — Тео, открой глаза, Тео! Блять, что?! Тео разлепляет веки, чувствуя, как эйфория последних минут испаряется, словно её и не было. Вместо мягких губ Грейнджер — холодный воздух и чей-то голос, вырывающий его из самого лучшего сна в жизни. Или из самого страшного кошмара. Тео лежит на холодном кафеле ванной. Чертовски голый, прижатый лопатками к ледяному полу. Его глаза округляются от шока. Бам. — У тебя жар… Почему ты лежишь здесь? Такая нежная. И такая ненастоящая. Да и хрен с ней. Так хочется спать… Так. Сильно. Хочется… — Тео?! Спать.