Скольжение

      Всю дорогу до дома и прощание с Димой парень не запомнил. В голове стоял шум — как у старого телевизора. Тело казалось необычайно лёгким, а свет из чужих окон и стоящие по сторонам лампы смешивались в одно пятно. Стало хорошо и как будто безмятежно. Резвые снежинки, что всю дорогу осыпали парней, становились наградой — освежающей и приводящей в чувство. Перед глазами застыла картина: лежащий на полу ангел, укрывший своё тонкое тело пеленой из неисчислимого количества перьев — крыльев, росших из самих лопаток. Антон ассоциировал себя с ним.       Шастун не успел осознать, как уже лежал в одиночестве на своей кровати. Окно было открыто. Порывы морозного ветра шевелили листы тетради на рабочем столе. Помещение готово было покрыться инеем — холодные дуновения заполнили всё пространство. Но Антон этого не чувствовал — он жил в ледяном теле уже много лет. Несмотря ни на какую погоду, его руки замораживали всё, к чему прикасались. Парень считал, что это побочный эффект спорта — фигурного катания: он стал таким же, как и сам каток. А может, это был побочный эффект голубых глаз, ледяных скал Арсения, что заразили своим безразличием.       По ощущениям время замедлилось, а все люди на планете вымерли. Весь мир молчал в эту полночь — с улицы не доносилось ни одного звука, кроме одинокого воя ветра, такого же одинокого, как и сам Антон.       Парень лежал и гипнотизировал разводы на потолке. Опьянение всё ещё не спало и, по ощущениям, только нарастало. Голова начала раскалываться, в горле пересохло. Зелёные глаза с лопнувшими капиллярами не сверкали живым бликом; Шастун изредка моргал, увлажняя их. Антон чего-то ждал — то ли утра и звонка друга, а следом давящей тишины кладбища и рядом сидящих призрачных ангелов, то ли собственной смерти, желательно от истощения, желательно под взглядом голубых глаз и отчаяния в них. Антон хотел внимания от этого мужчины, которого хотел намного больше, намного больше того, что имелось сейчас. Вдыхать прохладу тёмных волос, трогать загоревшую кожу, ощущать чужую, незнакомую щетину на шее, а — после горечь Попова от утраты. Это была месть — вязкая, липкая, сдавливающая, во всём мерзкая и отвратительная для получателя, но такая сладкая и желанная для отправителя.       Шастун не заметил, как провалился в сон. Беспокойный — такой же тягучий, как его желание отомстить. Любить и одновременно желать расплаты трудно, но Антон умещал всё в себе.       Парень, пролежав в уличной одежде на чистой постели до самого утра, то просыпаясь, то засыпая обратно, в один момент не выдержал и вскочил после очередного кошмара. Первым, что Антон почувствовал после пробуждения, был невероятный холод — будто он спал на улице. Следом Шастун ощутил боль: голова трещала и гудела, спазм и сухость сковали горло, а тремор рук никак не проходил.       Антон резко встал с кровати и, сквозь чёрные пятна и отсутствие координации, дошёл до окна и с грохотом закрыл его, напоследок услышав обрывки птичьего щебетания, что будто насмехавшегося над состоянием парня.       Шастун, собрав все остатки сил, с кружащейся головой по памяти дошёл до ванной комнаты. На ощупь включил свет и с пыхтением стянул с себя одежду — та с характерным шорохом упала на пол. Антон залез в ванну и включил слегка прохладную воду. Сильные струи стали биться о спину парня, создавая брызги. Тело Шастуна покрылось мурашками, но он не делал воду теплее. Терпел.       Темнота в глазах со временем ушла, гул в ушах тоже. Но тремор рук только усилился. Предательские урчания раздавались из совершенно плоского живота. Антон попытался вспомнить, когда в последний раз в него попадала еда. В голову ничего не приходило. Парень предположил, что в последний раз ел где-то неделю назад.        Пустота в желудке ассоциировалась с чем-то чистым, белым, совершенно невинным, и образ Ангелины нарисовался на белых плитках сам по себе.       Закончив с отрезвляющим душем, Шастун убрал влагу полотенцем, игнорируя зеркало и не желая смотреть на своё отражение. Парень не видел своё лицо уже несколько дней.       Мамы всё ещё не было дома. Возможно, она задерживалась на работе. Но сегодня привычная тишина в квартире начала надоедать. Молчание стен сдавливало тело, не давая вздохнуть. Антон хотел сбежать из этого чужого места. Или, может, Антон хотел оказаться снова в том дне, когда пришла Ира, и за стенкой раздавался ненавязчивый женский смех, подтверждающий, что Антон сейчас не один.       Телефон парня зазвонил. Лёгкая мелодия прервала тишину. Антон вздохнул с облегчением и ответил на вызов от Димы:       — Тох, выходи, я на улице жду, — парень ответил коротким и ёмким "хорошо", сбросил вызов и направился в комнату одеваться. Предварительно зайдя в ванную, он схватил гору одежды, что оставил, принимая ванну.       Шастун по привычке оделся в то, что первым попалось на глаза, и выскочил в подъезд. Зашёл в лифт, глядя в пол, дабы случайно не увидеть своё лицо в отражении зеркала. Несколько секунд спуска вниз завершились, и Антон уже стоял на улице, глупо глядя на друга. Тот подошёл ближе и шепнул:       — Я же говорил вчера про коньяк? Так вот... — Дима аккуратно достал бутыль из кармана, заполненную наполовину жгучей жидкостью пламенного цвета.       — Придурок, спрячь обратно! — Антон потянулся дрожащими руками к бутылке, обратно запихивая её в карман Позова. — Ты же говорил, что если мать заметит, то отпиздит! — Шастун строго посмотрел в лицо товарища. Тот лишь виновато пожал плечами и ответил:       — У меня была причина сделать это. Надеюсь, родаки тоже помнят про годовщину, — парень символично глянул в небо и двинулся в сторону метро. Шастун молча последовал за другом.       — Садимся, доезжаем до конечки. Потом пешком минут десять — и на попутку, — проговаривал план Позов. — Как-никак на кладбище едем. Оно далеко.       Через несколько минут парни уже ехали в электропоезде, сидя на свободных местах.       Быстрое движение убаюкивало. Антон посмотрел в сторону Димы: тот прикрыл карие глаза, касаясь головой стены позади. Его руки находились в карманах, а колени были слегка раздвинуты в стороны. Лицо Позова было необычайно расслаблено, будто это не он ехал навестить могилу своей сестры. Шастун ещё несколько секунд поглядел на умиротворённого друга и последовал его примеру — закрыл глаза и начал представлять что-нибудь хорошее. Так время пройдёт быстрее.       Не по своей воле в голове появились голубые глаза. Яркие, мерцающие, спокойные волны — такие, какими они были у Арсения несколько лет назад. Следом возникли тёмные густые волосы, лёгкая щетина, строгий, но ласкающий уши голос, идеальное, подтянутое тело, широкие плечи, сильная шея. Но всё скрылось после резкого воспоминания утреннего кошмара: Попов кинул на парня взгляд, переливающийся оттенками ненависти и отвращения, и хриплым, леденящим, чужим голосом прошипел: "Шастун, ты отвратителен. Ты никогда не получишь хорошего отношения от взрослых. Ты их отталкиваешь собой" . — Арсений злостно посмеялся и продолжил: "Похудей — и ты станешь приятнее для людей. Они увидят в тебе чистоту и сами притянутся к тебе", — Шастун почувствовал, как его спина покрылась холодным потом. Парень хотел открыть рот и ответить, но не мог. Мышцы не слушались, а голубые льды всё больше раздирали сердце.       — Просыпайся, Шаст, на следующей выходим, — Дима потрепал друга за плечо. Тот вздрогнул, резко распахнул зелёные глаза и измученно выдохнул, — Не пугай так, — подал голос Шастун и встал рядом с Позовым. — Мне кошмар приснился. — Друг посмотрел на дрожащего Антона и приобнял его.       Парни вышли из вагона и направились к выходу на улицу. Всю дорогу, почти до самого конца города, людей становилось всё меньше, а проезжающих машин — всё больше. Ещё пару километров — и они бы вышли за пределы города. Тут Позов остановился:       — Теперь ждём попутку. Никакие автобусы не едут, а такси дорого, — объяснял Дима, потирая лоб тыльной стороной ладони. Он встал у дороги и протянул руку, ожидая, что какая-нибудь машина заметит и остановится у бордюра. Шастун поддержал друга и встал точно так же.       Пару минут прошли безуспешно. Ещё через пару ребятам показали фак из окна. Антон устало протёр глаза, убирая затёкшую руку в карман куртки.       — Я думаю, всё же вызвать такси, — парень отвернулся от дороги, продолжая тереть веки.       — Тох, стой, погоди, — Шастун повернулся к голосу друга, раздражённо убирая кисть от лица, и заметил, как к дороге всё же подъехала машина. Небольшой фургон серого цвета. Оттуда, из приоткрытого окна, выглядывало лицо лысого мужчины с бородой, который приветливо помахал и бодро крикнул, глядя в сторону парней:       — Эу, молодёжь! Подвезти авось куда надо? — мужчина ещё больше опустил окно.       Первым отозвался Дима:       — Да, нужно! Можете подкинуть до кладбища, тут, неподалёку, — Позов откинул руку, будто показывая расстояние. Мужчина с бородой хмыкнул и начал закрывать окно, как Дима продолжил:       — Мы заплатим! — растерянно добавил парень, заметив, что фургон начал уезжать. Бородач, услышав про деньги, бодро открыл окно обратно:       — Сколько? — мужчина снова хмыкнул, сверкая золотым зубом. Позов торопливо достал из заднего кармана брюк пару помятых соток и протянул их водителю:              — Двести, хватит? — Шастун, грызя до маленьких капель крови сухие губы, с долей страха молча поглядывал то на друга, то на незнакомца.       Мужчина пару секунд повертел купюры, вновь сверкнул золотым зубом:       — Залезай, молодёжь! Парни быстро оказались внутри машины, на задних сиденьях. В салоне пахло чем-то древесным, и играли песни Цоя.       Спустя пару минут молчания мужчина задал вопрос:       — А что это вам, молодёжь, на кладбище понадобилось? Небось сатанисты? — водитель усмехнулся и стал ждать ответа.       — Да вот... — Дима жадно вздохнул воздух, посмотрел задумчиво в окно и отозвался:       — Сестра моя там лежит, — по ногам парней прошёл холод, будто ангел взмахнул тяжёлым крылом.       — Ясненько, — качнул головой бородач. — Я-то подумал, что действительно оккультисты, а то, вон, твой дружок молчаливый, бледный дрыщ! — Шастун, услышав что речь пошла о нём, забился в угол сиденья.       — Ох, а про сестричку-то, — продолжил незнакомец, — У меня тоже там знакомые лежат... — дальше монолог мужчины Антон не слушал.       Парень знал, что всю дорогу между водителем и Димой был оживлённый диалог. Он обрывками слышал рассказы про семью, работу, учёбу. Так легко быть открытым перед человеком, которого видишь в первый и последний раз?       Фургон остановился.       — Вылезайте! — махнул рукой куда-то в сторону бородач. Друзья быстро вышли из машины, а сама машина так же быстро скрылась вдали дорог. Парни шагнули в сторону, и перед их лицами появилась табличка: "Рамонское кладбище".       Позов аккуратно прикоснулся к табличке, провёл по ней кончиками пальцев, а потом резко отдёрнул руку, неловко посмотрев на Антона.       — Пошли, — прервал тишину Дима и первым пошёл по тропинке. Шастун последовал за ним. Весь путь окружало множество голых кустов и деревьев, кучи снега, которые никто не убирал.       Следом показались кресты. Деревянные, металлические, каменные. Становилось неуютно. Фамилии, имена, портреты людей, которые больше никогда не вдохнут морозный воздух. Сердце начало биться быстрее. В глубине кладбища начали появляться портреты детей. Один из них умер в день своего рождения. Кислорода в лёгких Антона начинало не хватать. Перед глазами появилась особенная могила: снег вокруг полностью очищен, свежие цветы лежат на камне рядом — кто-то посещал её недавно. На цветном портрете светлыми глазами глядела миловидная девушка. Длинные, бесцветные локоны рассыпались по её хрупким плечам. Шастун посмотрел ниже: под портретом, печатными буквами было написано — "Ангелина Позова". Холод этого места начал вжиматься в кости.       Парни сели на очищенный от снега участок. Дима достал из кармана проклятую бутылку коньяка, в которой переливалась медная жидкость. Позов, приложив усилия, открыл крышку и отпил жгучую жидкость, после чего поморщился и протянул её Антону. Тот принял предложение и тоже сделал глоток. Коньяк своим пламенем прожигал горло, сводил мышцы лица; Шастун хотел выплюнуть, но сделал вдох и сглотнул.       — Ты скучаешь? — Антон посмотрел на Диму, который разглядывал портрет Ангелины.       — Да, скучаю, — Позов потянулся за бутылкой и сделал ещё один глоток.       Голые ветки с каждой каплей алкоголя становились всё больше, всё выше нависали над парнями, будто хотели убрать двоих из этого неподходящего для них тихого места. Шастун ещё пару секунд поглядел на шатающиеся от морозного ветра деревья и нарушил тишину:       — Ты бы хотел её вернуть? Ну... — Антон снова перевёл взгляд ввысь, формулируя вопрос, и отпил из бутылки, морщась. — Снова встретиться и поговорить с ней?       — Я бы хотел, — Позов прикоснулся к лицу девушки на фотографии, мизинцем прошёлся по волнам волос. — Но она, наверное, не хочет. — Парень наморщил брови и посмотрел вниз — туда, где, предположительно, должен лежать гроб. — Родители ночью были здесь, вон, видишь цветы? — Шастун проследил взглядом за указательным пальцем Димы. — Хризантемы. Белые, её любимые, — парень слабо улыбнулся. Рядом с надгробием небрежно лежали две хризантемы. Они сливались своими белоснежными лепестками с окружающей белизной; только тёмно-зелёные стебли выделялись на фоне снега.       Нагнетающая тишина кладбища давила на голову, неизвестное чувство вины появилось в сердце Антона. Мир опять начал шататься — алкоголь проник в кровь.       Размытыми зелёными глазами парень посмотрел в светлые глаза девушки. Всё смешивалось в кучу. Антон постарался сконцентрироваться и взглянул ещё раз. В ответ на него посмотрели холодные льды. Лёгкие, светлые локоны сменились тёмной короткой причёской. А в ушах раздался чужой рык: "Похудей — и ты станешь приятнее для людей. Они увидят в тебе чистоту". Чистоту. Антон сделал крупный глоток из бутылки. Чистоту.

Чистоту.

Похудей.

      — Поз, ты считаешь меня грязным? — Шастун сквозь горячие слёзы, что застряли где-то в ресницах, спросил.       — Нет, — Дима оторвал взгляд от могилы и посмотрел в сторону друга, — С чего ты взял?       — Да так, — Антон сделал ещё один глоток, — На всякий.       В горле стало сухо, будто оно сжималось спазмом. Голова закружилась ещё сильнее, а видимость начала покрываться тёмными пятнами. Тело пробило крупной дрожью. Антон готов был умереть — сейчас, грязно, на кладбище. Не из-за истощения, а из-за передозировки алкоголем. Организм выдержал бутылку пива, но не мог выдержать огненную жидкость. Шастун чувствовал, как портрет Ангелины изменялся: её ясные глаза посинели, прямо как у Арсения, а светлые брови неодобрительно изогнулись, будто парень нарушил ангельский обет.       Лопатки Шастуна начали болеть — тупо, как от синяка. Парень был готов услышать ангельское пение, пересказ Ветхого Завета, судный приговор Ангелины, но услышал лишь взволнованного Диму, а боль в спине оказалась следствием удара ладонью — чтобы привести его в чувства.       Пушистые перья на спине могли бы стать символом свободы. А истощённое тело — знаком отречения от "грязной" еды людей. Антон пожмурил глаза и посмотрел на обеспокоенного друга, который что-то лепетал, не умолкая. Шастун сделал вдох, сухо покашлял, привстал на ватных ногах и заговорил:       — Давай домой поедем?