Скольжение

      Весь остаток вечера и всю ночь горло раздирало адской болью. Простой глоток воды становился настоящим испытанием: холодная жидкость попадала в рот, стекала в горло, задевая разодранную ногтями слизистую. Жгло.       Антон ненавидел себя, по-настоящему. За слабость, за маленькую силу воли, за потерю контроля.        Воспоминание о вкусе проклятого батончика отдавалось крупной дрожью в теле и рвотными позывами. Он был такой же приторный, как тот горячий шоколад. И то и другое было принято от Арсения. Это была проверка? Проверка, выдержит ли Шастун искушение? Он не выдержал.       Горячий шоколад становился противным: с каждой секундой вкус искажался в памяти, а батончик, что заставил Антона поесть, вызывал боль.       Шастун вскочил с кровати. Кошмар. Ему приснилось, что он снова ест. Его живот увеличивался, распирал во все стороны из-за пищи, воздух всё реже поступал в лёгкие, а изящные скулы сменились мягкими щеками.       Парень тревожно ощупал своё лицо. Щёк нет. Спустился пальцами к животу, потрогал складки кожи, провёл по бедрам, вернулся наверх и ущипнул ключицы. Пульс возвращался в норму. То, что было вчера, останется навсегда пятном на сердце, пятном на собственной репутации перед собой. Заклеить рот скотчем или запереть себя без еды казалось чем-то логичным.       Антон вышел из комнаты, прихватив полотенце и сменную одежду, и направился в ванную.       Яркий свет ослеплял, не давая раскрыть глаза полностью. Щурясь, Шастун осмотрел последствия вечера в зеркале: лицо отекло, живот вздулся. Он поморщил брови, стараясь сжать талию по бокам. Стиснул зубы, поверхностно дыша. Внутри горело. Горело стыдом и горечью. Весь прогресс ушёл в стерильный унитаз в квартире Иры. Лишь пару капель крови блестели на кафеле, от кашля. Антон забыл убрать.       Парень залез в ванну, настраивая холодную воду. Он не достоин тепла — сейчас нет. Возможно, когда он сбросит пять килограммов, то позволит себе почувствовать его.       Вода сталкивалась со спиной Антона и разбрызгивалась по сторонам. Он покрылся мурашками. Струя с напором обволакивала тело, проникая под кожу. Шастун дрожал, обнимая себя руками. На холоде организм сжигает больше калорий.       Карательный душ не продолжился долго. Когда на нижней губе не осталось тонкой кожицы, а рот заполнялся насыщенным вкусом металла, Антон выключил воду дрожащими руками. В глазах темнело сильнее обычного, каждое действие давалось с трудом. Он знал, что скоро конец. Он ждал.       Собравшись как можно быстрее, Антон уже шёл в школу. Долго, не торопясь. Его в ней никто не ждал.       Шаг за шагом головокружение усиливалось. Больше всего на свете парень не хотел упасть прямо сейчас в обморок. Не вовремя, если падать, то только перед Арсением. Пусть видит плоды своих стараний.       По словам Иры, Попов видел в Шастуне себя.       — «Так странно», — Антон покачивался из стороны в сторону: ещё пару метров — и он упадёт.       Сухой морозный воздух отвлекал. Он был похож на Арсения: такой же сухой, если речь идёт о чувствах, такой же обдающий холодом, заставляющим укрыться чем-нибудь, если сделать что-то не так. А Антон всегда косячил.       Арсений видел в Антоне потенциал? Почему он видит себя в нём?       — «Убил бы он меня своими руками...»       Кажется, что-то оборвётся. Или уже оборвалось. Хруст снега под ногами напоминал скрежет металла. Жарко. Сухой морозный воздух царапал лёгкие. Резал ножом.       Попов своими руками возвёл ледяную стену — непроходимую, непробиваемую. Ему так противен он из прошлого?       — «Душно...» — Антон расстегнул куртку. Воздуха не хватало.       Если это конец, то такой спокойный? Без криков, без боли. В одиночестве, на улице, перед воротами школы. Ангел-хранитель спуститься к нему?       — Антон!       А вот и ангел-хранитель.       Дима, спеша, преодолел сугробы и стоял перед Шастуном, держа его за плечи с обеих сторон. Бледное лицо Антона смахивало на недельный труп, грудь изредка поднималась и опускалась. Дышит.       — Идти можешь? — парень вяло пошевелил губами и замер, опустив голову вниз.       Через пару секунд на белые кроссовки приземлилась красная капля. Шастун поднял голову и посмотрел на Позова. Из носа тонкой струёй вытекла кровь, стекая по губе. Дима достал из кармана носовой платок и начал оттирать лицо Антона. Тот, покачиваясь, оттолкнул друга и вытер кровь над губой тыльной стороной ладони.       — Почему он сказал мне остановиться? — Антон смотрел на ошарашенного Позова. Резко в голове стало так пусто. Тело оказалось необычайно лёгким. Шастун поверил, что может взлететь. Под одеждой было холодно и мокро, но это привлекало. Навязчивая пульсация в голове прошла. Чужие руки на лице ощущались как что-то инородное. Хлопок. Щека отдалась острой болью. Антон приоткрыл глаза, стараясь сфокусироваться на Диме.       — Антон, блять!       Шастун упал в сугроб.       Парень почувствовал, как Позов поднял его. Через пару минут мороз улицы сменился теплом помещения. Он хотел сам встать на ноги, но они не слушались. Кто-то стянул с него куртку.       В нос ударил едкий, раздражающий запах. Антон раскрыл глаза, оглядывая румяное лицо медсестры.       Женщина отодвинулась от лежащего, выкидывая белую ватку в мусорку. Она позвала к себе Диму:       — Позов, верно? — медсестра обратилась к другу, записывая что-то на жёлтую бумажку.       — Да. А это Шастун. Из одиннадцатого "Б". — Она кивнула.       Антон привстал на локтях, щурясь от ослепительного белого света и запаха антисептика.       — Молодой человек, когда вы последний раз ели? — женщина подошла ближе, стискивая бумажку в руках с аккуратным маникюром.       Антон сжал губы, вглядываясь в белую обивку кушетки.       — Вчера. — Медсестра оглядела с ног до головы Шастуна и покачала головой. Не поверила.       Она молча послушала сердце стетоскопом и всунула в подмышку градусник.       Антон поднял голову в сторону Димы. Тот опёрся об стену, задумчиво созерцая движение жалюзи.       Тишина кабинета давила на психику, сводила с ума. Мысли становились слишком громкими.       Страшно. Страшно услышать правду.       Медсестра вынула градусник и свела брови к переносице.       — Тридцать пять и четыре. — Женщина подошла к своему столу и что-то дописала, а потом всунула бумажку Диме.       Страшно стать непонятым.       — Шастун, у тебя предположительно анемия. Сейчас тебя до дома проводит Позов, а завтра ты идёшь в больницу. На бумажке всё написано, пойдёшь к терапевту. Классной руководительнице всё объясню. — Медсестра поправила очки на переносице и скрылась за шторкой.       Страшно, что мысли о мести слышны всем.       — Татьяна Михайловна, я сам к Юлие Евгеньевне схожу, — Дима подал голос.       Медсестра выглянула из-за шторки, одобрила и спряталась обратно.       Страшно раскрыться.       Парни вышли из кабинета. Позов остановил Антона:       — Скажи, что с тобой. — Дима прищурил карие глаза, держа юношу за плечи.       Антон прикусил губу, стараясь не издать жалкого писка. От ужаса быть пойманным, раскрытым, распотрошённым в поиске правды.       — Нормально. Просто забыл поесть вчера.       — И сколько уже дней подряд ты забываешь? — бегущего зверя поймали, словно приставив к шее ствол, давя.       Страшно случайно разболтаться. Маска куклы слетит. Полностью и безвозвратно. А белые пушистые крылья так и никогда не вырастут из тощих лопаток. Вдали школьного коридора шелестнулись длинные волосы проклятого ангела.       — Иди к Юлие Евгеньевне, я в туалет схожу.       — Антон, не убегай от ответа! — громкий голос Позова отдавался эхом по школе. Его карие глаза казались темнее чёрной гуаши.       И Шастун убежал. Вырвался из цепких рук друга, больно сжимавших тонкие плечи. Сквозь противную чёрную пелену обморока, сквозь строгий, но родной голос Димы, сквозь собственную, сдавливающую ложь.       Бег закончился тогда, когда сзади прекратилась погоня. Коридор наполнился прерывающимся дыханием и биением сердца. Антон схватился за грудь. Больно. Больно от того, что сделал Диме. Соврал, убежал. Он похож на Ангелину?       В глазах Позова было то же самое, что и на той крыше. Боль, застывшие слёзы и мольба.       Сзади раздались торопливые шаги. Дима догнал его. Шастун обернулся, искренне желая извиниться.       Но это не Дима.       Парень армянской наружности предстал перед ним. Он с ухмылкой оглядел Антона, засунув руки в карманы брюк. Его низкий рост не пугал, короткие чёрные волосы и лёгкая щетина добавляли брутальности.       Но Антону было страшно. Дыхание стало глубже и с задержкой. Он узнал парня как только повернулся к нему. Серёжа. Тот, из-за которого Шастун ненавидит себя ещё больше, тот, из-за которого он перевёлся в другой класс, тот, который безумно напоминал Арсения. Его трясло.       Не страшно растоптать себя ещё больше.       — Шастунишка, где твоя юбка? — Серёжа ухмыльнулся ещё больше, переступая с ноги на ногу. Зверь убежал из-под дула ствола в лапы другого зверя.       Шастун развернулся, желая скрыться, но сильные руки, припечатавшие его к стене, не дали.       — Тошенька, ты истощал! — Серёжа скривил удивление и жалость на своём лице.       — Так больше любит твой парень? — он залился смехом.       — Мне, правда, тебя безумно жаль, — Матвиенко продолжил корчить своё лицо, — ты прыгаешь на льду среди кучи худющих девиц, неудивительно, что твой парень заглядывается на них.       Не страшно убить себя.       — Чего ты добиваешься? — Антон собрал весь воздух, стараясь выстоять под этим напором. Ноги подкашивались, намереваясь уронить всё тело.       — Ты мерзкий. Блядский и отвратительный. — Серёжа схватил за шиворот Антона, наклоняя к себе:       — Я хочу очистить этот мир от таких, как ты. Одна моя знакомая... — его взгляд резко из задорного стал меланхоличным, — она считала, что всё мужское — чисто мужское, всё женское — чисто женское. А ты нарушаешь этот закон, — шёпот Матвиенко превращался в шипение.       — Какого хуя ты несёшь?! — Антон оттолкнул Серёжу, пытаясь скрыться в проёме туалета. Его потянули назад за капюшон толстовки.       — Похуй что ты не понимаешь. Ты педик! Я затопчу тебя! — глаза Серёжи пылали яростью и ненавистью.       Шастун упал на холодную плитку, ударяясь копчиком. Голова гудела от напряжения. Серёжа был сильнее, намного.       — Тебе, фигуристочка, должно быть поебать, из-за чего ты меня бесишь. Просто знай... — Серёжа уселся на корточки рядом с полу лежащим на полу Антоном, — тебе нужно благодарить за то, что тебя бьёт мужчина.       В скулу прилетел удар кулаком. Рот Антона моментально заполнился горячей кровью. Боль задевала разодранную ногтями глотку. Шастун покашлял на плитку, окрашивая её в красный горошек. В сознании всплыл вчерашний вечер: Ира, еда, туалет, рвота, блеск крови на кафеле.       Шастун потянулся рукой к скуле. Область удара горела, начинал расцветать фиолетовый синяк.       — Фигуристочка, почувствуй настоящую мужскую боль. Не сравниться с падением от прыжка на льду, верно? — Серёжа улыбнулся и замахнулся для ещё одного удара. Он был безумен.       — Какого хуя, блять! — рука Матвиенко замерла в воздухе. Он повернулся назад. К парням бежал Дима, громко матерящий их обоих.       Ангел-хранитель.       Серёжа встал, бормоча что-то несвязное. В него влетел Позов, заталкивая того обратно в туалет. Дима осмотрел Антона, сморщил брови и защёлкнул дверь.       Шастун остался один. Сидящий на холодной плитке в коридоре школы. Из закрытых кабинетов раздавались звуки учёбы. Учитель что-то монотонно объяснял, дети громко отвечали. В туалете звучала ругань. Всё наслаивалось друг на друга и сводило с ума.       Серёжа похож на Арсения. Тот давит силой, а Попов — словами. Их тёмная щетина. Колючая, притягивающая. Их глаза отличались разрезом, формой, цветом, но их объединяла кричащая надпись, встроенная в радужку: «здесь прав только я». Их объединяла цель: уничтожить Шастуна.       Не страшно умереть.       Антон продолжал сидеть на плитке. К лежащим рядом каплям крови добавились прозрачные слёзы. Щёку прожигало острой болью, растерзанная глотка рвалась. Всё тело дрожало от всхлипов.              Больно, обидно, бессильно.              Всем можно отомстить. Все испробуют горькое блюдо вины. Вины за смерть Антона.       Шастун не знал, сколько уже так сидит. Не знал, сколько времени, какой сейчас урок, видел ли его кто-то в коридоре. Неважно. Он сидел в трансе, гипнотизируя раскрашенную белую плитку. На ней свернулись капли крови и блестели слёзы.       Шастун не знал, сколько раз закрывал глаза и открывал их вновь, в надежде не открыть. Тошнило от металлического вкуса, заполнявшего полностью рот. Голова кружилась и притягивалась вниз. Холодно. Он прижал ноги к груди и положил голову на колени.              Антон потянулся к карману джинс и трясущейся рукой вынул телефон. Экран немного треснул. Время — восемь тридцать два. Всего лишь. Полчаса могут быть такими мучительными и долгими.       Он смахнул пальцем влево сообщение от Арсения. Не прочитает. Попов писал про тренировку. Антон не пойдёт.       Шастун не готов встретиться вживую с голубыми глазами. Не готов показать фиолетовый синяк на своей щеке. Не готов прохрипеть сквозь разодранное горло: «извините за опоздание». Не готов дать прикоснуться к своей душе. Не готов ощутить всей поверхностью тела невыносимую жалость к себе.       Впервые за несколько лет не пойдёт. Не ответит. Поведёт себя не как верная псина, жрущая любое отношение к себе.       Соревнование по фигурному катанию? Плевать он хотел. Это мечты Арсения, а не Антона. Скрежет лезвия об лёд, сверкающие камнями костюмы, холод ледового дворца — всё въелось так глубоко внутрь, что начало искривлять сознание. Шастун выступит перед Поповым. Покажет своё нутро, своего падшего ангела, свою отверженную любовь, пожертвует собой полностью ради мести, даже если умрёт не только он.       Смерть — это не страшно.       Это будет карательно. Ещё пару килограммов, и ангельская тонкость ляжет ему на плечи, уберёт волосы за ухо, огладит лопатки, нежно улыбнётся и окунёт в вечный сон.       Антон почувствовал, как сзади повеяло холодом. На плитку, рядом с пятнами крови и слёз, рассыпались белоснежные, почти прозрачные, волосы. Она дёрнула крыльями и приблизилась ещё больше. Ангел шептал что-то ласковое, что-то протяжное и мелодичное. Ангелина?       Девушка говорила, но Шастун не понимал ни слова. Но это успокаивало. Вводило в транс, убаюкивало. Голова стала пустой: Ира, со своими кудряшками и розовыми щеками, бесконечными секретами пропала; Дима, охотник за правдой, тоже. Вслед за ними пропали тревожные мысли о Серёже, что расковырял старые раны. Но голубые глаза невозможно стереть. И не нужно. Они всегда должны быть перед лицом — они мотивация, цель в чистоте и порядке.       Если это Ангелина, ангел, то кажется, она всё же Бог.       Антон очнулся, когда растрепанный Дима выбежал из туалета. Он шепнул что-то про "Нет времени объяснять, надо валить", поднял Шастуна с пола, наспех вытер носком ботинка кровь с плитки и побежал, держа друга за плечи.       Они помчались к запасному выходу и вышли на улицу.       — Ты можешь здесь пока постоять без одежды? — встревоженно посмотрел Позов. Антон кивнул.       Дима ушёл в раздевалку. Шастун присел на край холодной бетонной ступеньки. Всё смешивалось в голове в вязкую кашу. Сердце покрывалось коркой льда от безнадёжности. Если бы он сейчас оказался в крепких объятиях сильных рук, которых никогда не ощущал, укольнулся бы об щетину шеей, вцепился бы пальцами в твёрдый торс, вдохнул бы поглубже знакомый аромат духов — ненавязчивый, запоминающийся. Нельзя. Нельзя так думать про Арсения. Будет лишь больнее.       Дима вернулся, держа в руках куртку Антона. Шастун благодарно улыбнулся и принял одежду. Оделся. Морозный воздух перестал теперь проникать так глубоко.       Выходя из ворот школы, Антон первый тихо подал голос:       — Прости. Прости за всё, — он повернул голову в сторону Позова. Тот чуть изогнул губы, излучая расположение и понимание.       — Пошли ко мне, — Дима завернул в сторону своего дома. — У меня поговорим.