Скольжение

      Квартира Димы встретила теплом. Аромат сушёной гвоздики ласкал обоняние, согревал. Нотки дерева и бальзама погружали в покой. Можно так легко вдохнуть полной грудью. Ангел-хранитель должен жить в рае.       Позов стянул с себя одежду и ушёл в сторону ванной, не разуваясь.       Антон повторил за другом, но снял мокрые кроссовки. Нельзя здесь всё запачкать.       — Где родители? — громко спросил Шастун, обращаясь к Диме на другом конце коридора.       — К тётке умотали, — ангел-хранитель выглянул из ванной и подошёл ближе к Антону, почти вплотную. Он держал в руках ватные диски, большой пластырь и пузырёк с прозрачной жидкостью.       — Больно? — Дима смотрел прямо в глаза, попутно смачивая вату в перекиси. Шастун в ответ закивал. Больно было в душе.       Позов потянулся руками к высокому парню. Он обхватил пальцами подбородок Шастуна, аккуратно повернул в бок, чтобы рассмотреть синяк. Место удара опухло и покраснело, где-то проглядывалась запёкшаяся кровь. Дима бережно прошёлся по синяку ваткой, убедился, что вся рана обработана, и наклеил пластырь.       — Спасибо. — Антон улыбнулся уголками губ. В ответ Дима прищурил карие глаза и отвернулся.       — Не за что. — Он пригнулся, снял сапоги и направился на кухню. Шастун пошёл за ним.       Сидеть напротив Димы было неловко. Их разделял стол, накрытый цветастой клеёнкой. Шипение газовой плиты, кипятившей воду в чайнике, мешало завести разговор.       Вина за трусливый побег от правды всё ещё мучила Антона. Он плыл так же, как эти причудливые узоры на столе. Парень огладил пластырь на скуле и посмотрел на Диму. Тот всё это время сверлил его взглядом.       — Дим, прости меня. Ещё раз. — Извинение на одном выдохе вышло из груди.       — Я всё понимаю, — Позов подбадривающе улыбнулся, но от него исходила тревожность. Он отвёл взгляд к окну.       — Я боюсь за тебя. Мне страшно думать, что с тобой может что-то произойти. И сегодняшний день подтвердил все мои опасения. — Дима положил руки на стол, пытаясь сократить расстояние между ними.       Шастун прокрутил в голове все события, произошедшие за последний час. Его вновь накрыла слабость. Он откинулся на спинку стула, стараясь унять головокружение.       Чайник раздражающе засвистел. Дима поднялся с сиденья и выключил газ. Через пару минут перед Антоном со стуком опустилась кружка. На звук парень раскрыл зелёные глаза.       — Что это? — Шастун заглянул в кружку, в которой плавала долька лимона. Чай. Ароматный и горячий.       — Не волнуйся, от этого ты вес не наберёшь. — Дима потёр край клеёнки и задумчиво оглядывал Антона. Тот поёжился от того, что друг сказал вслух. Позов продолжил:       — Это чай с лимоном и ложкой мёда. Не больше пятидесяти калорий на всю кружку.       Антон с опаской прильнул губами к горячей жидкости, перед этим пару раз подул. Чай наполнил рот — сладкий и с цитрусовой ноткой, — и стёк по горлу в пустующий и ноющий желудок. Согревает и напоминает дом.       Шастун поднял глаза на Позова. Перед ним, на столе, ничего не стояло. Напиток предназначался только Антону.              — Ты подрался с Серёжей?       — Почти, — его выражение лица резко стало угрюмым.       — Мы, скорее, поговорили.       — О чём?       — О прошлом... — Дима свёл брови к переносице.        — Я знаком с Матвиенко уже несколько лет. Нас... — Позов не смотрел в глаза Антона. Он продолжал щупать край клеёнки. — Нас связала одна ситуация. — Он был бледен, но щёки горели алым цветом. От стыда?       — Куда ты дел бумажку от Татьяны Михайловны? — Шастун перевёл разговор на другую тему. Он видел, что Дима чувствует себя плохо, когда речь идёт о Серёже.       — Секунду, — Позов поднял руку со стола и потянулся к заднему карману штанов. Через пару секунд он вынул сложенную бледно-жёлтую бумагу и протянул её другу.       Антон забрал её и тут же раскрыл. На всю страницу размашистым почерком было написано направление к педиатру. Шастун хмыкнул и смял её, убирая в свой карман.       — Не пойдёшь? — Позов вернул руки на стол, ещё больше приближаясь к юноше.       Антон спрятал лицо в пустой кружке из-под чая:       — Нет, конечно. — В ответ Дима ещё больше нахмурился.       — Шаст, это всё из-за фигурного катания? — следом Шастун убрал кружку от лица и несколько секунд помолчал. Дима давил.       — Не совсем.       Позов поднялся с места и убрал пустую посуду в раковину. Стоя спиной к Антону, он задал вопрос:       — Ты выбрал кричать о любви или избегать?       Парень прикусил нижнюю губу и погладил пластырь на лице, немного надавливая — острая боль отрезвила. Он задумчиво вглядывался на дольку лимона на дне кружки.       — Сейчас — избегать. Меня проигнорировали. — Антон не мог прочитать, что сейчас было на лице Димы.       — Ты понимаешь, о ком я говорю?       Позов повернулся к Шастуну, пряча взгляд с тенью, залегшей в складках губ. Он опустил голову вниз, не давая прочитать свои эмоции.       — Арсений. Твой тренер. Ты раньше часто упоминал его, — он облокотился на столешницу сзади и продолжил:       — Я тоже избегаю.       В голове Антона что-то щёлкнуло. Кого же его друг мог избегать из-за неразделённой любви?       — Серёжу. — Шастун произнёс вслух имя своего и не только мучителя, оставившего цветущий синяк на его скуле.       Дима поднял голову. В его ресницах заблестели слёзы, карие глаза казались янтарными и по-волшебному чистыми, напоминали ложку приторного мёда. Его бледное лицо излучало смесь чувств: горе, стыд, гнев. Он прочистил горло и тихо произнёс, меняя тему:       — Покурим? — Антон удивился, но не стал задавать глупых вопросов и только коротко кивнул.       Позов удалился в свою комнату, Шастун последовал за ним.       В комнате Дима подошёл к кровати и сел на корточки, ища что-то под ней.       Антон оглядел всю комнату: светлые стены, аккуратное рабочее место, цветы за полупрозрачными шторами на подоконнике, заправленную постель, тусклый свет от настольной лампы, которую включил друг. Мило.       Позов встал с пола и взмахнул рукой, привлекая внимание Шастуна.       — На балкон, — объяснил Дима. Антон кивнул и первый вышел из комнаты.       Приложив усилия, он открыл белую дверцу с окошком. Балкон встретил дуновением ветра; тело сразу покрылось мурашками после нагретого помещения. На его плечи опустилась тяжёлая куртка. Чужая. Сзади встал Дима:       — Не заболей, — он протиснулся внутрь, шурша упаковкой сигарет.       Позов открыл окно и осторожно вытянул тонкую сигарету с кнопкой, протягивая её Шастуну. Тот принял её, зажав между тонких пальцев. Друг поднёс к кончику сигареты парня язычок пламени. Едкий дым стал улетучиваться.       Дима зажёг свою сигарету, перед этим лопнув кнопку со вкусом вишни зубами, и блаженно затянулся. Он выдохнул клубы ароматного серого дыма в окно, слегка улыбаясь.       Антон повторил за ним, безмятежным и удовлетворённым другом, и затянулся тлеющей сигаретой. Горло резко закололо, зацарапало, разрывая незажившие раны. Он начал судорожно кашлять, до капель слёз на уголках зелёных глаз. Это первая сигарета в его жизни.              Антон удивился, как Позов с лёгкостью позволил едкому дыму проникнуть в лёгкие, без малейшего изменения мышц лица в кашле. Ещё раз прокашляв, Шастун хрипло заговорил:       — Сколько ты куришь?       — Около двух лет, — его взгляд помрачнел, но потом сразу вернулся к безмятежности, — Серёжа подсадил.       Их обоих связывала боль. Шастун любит Арсения. Его имя синоним безразличия и отречённости. Он возводит лёд вокруг себя после каждой эмоции, после каждой неудачи парня, после каждого лишнего слова. Безнадёжно.       Дима любит Серёжу — кто его знает, что между ними было, но Антон видел эту боль, исходящую от друга, после каждого упоминания Матвиенко, раздирающую от запретных чувств. Но есть явное различие — Позов не ищет мести.       — Меня Арс ненавидит. Он любит Иру, — Шастун затянулся ещё раз, но уже увереннее. Лёгкие привыкали к табаку.       Дима усмехнулся:       — Не поверишь, но Серый меня тоже ненавидит. Наверное. Он же гомофоб.       Остался только фильтр. Антон вытянул руку из окна, потушил окурок о кирпичную стену снаружи и расслабил пальцы. Окурок поймал порыв ветра и улетел.       На улице было около десяти утра. Солнце слепило. Простое человеческое общение оживляло. Шастун понял это ещё тогда: сидя на холодном кафеле, с раздирающей горло болью, он слушал спокойный голос Иры, её смех, её слова о беспокойстве.       Тепло. Тепло быть рядом с человеком, который понимает без слов, что не будет дотошно расспрашивать о каждой мелочи. С таким легко говорить, слова сами вылетают изо рта. Но опасно. Нельзя сказать лишнего: про месть, про вечных ангелов вокруг, про тяжкое желание умереть ради возмездия. Быть открытой книгой тоже плохо.       — Так как ты познакомился с Серёжей?       — У всех должны быть секреты, — Дима улыбнулся, смотря в сторону Антона и шурша пачкой сигарет. В ней — последние две.       — Ты будешь ещё? — Позов, держа сигарету губами за фильтр, поджёг её.       — Да. — Шастун принял ещё одну порцию табака.       Антон понял Диму. Понял, почему ему так безмятежно стоять на холодном балконе и курить, выдыхая густой дым с привкусом вишни. Этот ритуал давал повод жить.       — Можно я останусь у тебя на ночь? — Шастун не хотел уходить. Вернуться в одиночество, в пустую квартиру, что душила своим молчанием.       — А мама?       — На смене.       — А если тренировка будет?       — Прогуляю. Не хочу его видеть, — Антон нервно затянулся.       — Ну ты шалун, — Дима по-доброму улыбнулся и выпустил едкий дым в лицо Шастуна. Тот прищурился и ухмыльнулся в ответ.       И правда, так хорошо, что даже физическая боль уходит на второй план: голова не раскалывается, желудок не сжимается в голодном спазме, острая боль под пластырем совершенно не беспокоит. А может, это магия от чая с мёдом?       — Сходим вечером в магазин? — Шастун грустно созерцал окурок, с которого сыпался пепел. Пора покинуть этот балкон, покинуть это хрупкое благополучие.       — Почему вечером? — Позов смял в руках пустую пачку из-под сигарет и убрал её в карман.       — Я сейчас поспать хочу. — Шастун улыбнулся и, не дожидаясь ответа, вышел с балкона. Подошёл к входной двери, стянул с плеч куртку Димы и повесил её на крючок.

***

      Комнату тускло освещала круглая луна за окном. Они лежали на одной кровати. Антон чувствовал, как касается спиной руки Димы. Этот момент ощущался как что-то по-настоящему интимное.       Шастун не мог провалиться в сон. Он думал, и это мешало расслабиться. Хотя, может, он пару раз засыпал, но просыпался после каждого шороха.       Успокаивало одно: он сейчас не один. Рядом Позов, который поддержит, если нужно, скажет мудрый совет и обнимет. Может, это мешает? Мешает полностью погрузиться в себя, в своё несчастное похудение, в свою горькую месть. Все мешают, все липнут со своей мерзкой едой и жалостью. Неудобно.       Как поступила Ангелина? Как же она ушла из жизни? Она резко отвернулась от всех и закрылась в себе или продолжила держать на лице маску «всё в порядке» до самой смерти?       Антон представлял её максимально хрупкой: она — нежный ангел, что сверкала своей невинностью перед всеми, что излучала боль на грани удовольствия. Она убирала длинную светлую прядь за ухо, трогала свои бледные, впавшие щёки, поправляла подол белой ночнушки и ждала смерти. Она долго решалась на прыжок?       Ангелина могла бы обхватить своё бедро двумя руками. Её острые рёбра царапали нежную плоть. Осталось научиться летать. Расправить крылья и взлететь вверх, до уровня безграничных звёзд.       Она подошла к краю крыши. Высота небольшая, но если удачно приземлиться...       Ангелина не жалела. Это было её жизненное предназначение — смерть ради высшего. Мысли о коротком полёте до земли успокаивали.       Антон резко вскочил. Ангелина упала на землю, из её головы вытекла алая кровь, впитываясь в ткань ночнушки. Из её сухих губ вылетали обрывки тихих просьб о помощи.       Шастун прерывисто дышал, сердце безумно билось в груди. В голове прокручивался момент падения Ангелины. Он старался успокоиться, но паника охватывала его. Юноша пытался хоть на чём-то сконцентрироваться: прозрачные шторы не цепляли, пол, чистый, без единой пылинки, на рабочем столе Димы — фотография. Антон старался разглядеть: что на ней? Рядом с бежевой рамкой лежала чёрная лента. На фотографии Позов ярко улыбался, прищуривая глаза так, что в их уголках образовывались маленькие морщинки, рядом так же светло улыбалась она: длинноволосая белокурая Ангелина, сияя жизнью.       Антон задышал ещё громче. Поперёк горла встал ком. По лицу стекал пот, а плечи жалобно дрожали. Страшно.       Из зелёных глаз без остановки потекли предательские слёзы, заставляя парня в них захлёбываться.       Сзади протянулись руки и обвили вокруг груди Антона, следом притянули к себе. Шастун почувствовал, как Позов уткнулся в его спину лицом, горячо дыша.       Антон на секунду поверил, что они встречаются. Интимность превышала все пределы дозволенного.       — Пошли в магаз, — прохрипел Позов. — Он же не заметил слёз?       Антон медленно вытер глаза. Дыхание выровнялось.       — Пошли, — тихо ответил Шастун, стараясь не дрогнуть в голосе. Нужно срочно подышать свежим воздухом.       Быстро собравшись, парни вышли на улицу. Снаружи заметно стемнело. Мороз просачивался сквозь куртку и покрывал мурашками тонкую кожу.       Деревья мирно покачивались в такт ветру. Мерцали фонари. Под их светом можно разглядеть снежинки, отражающие свет, похожие на звёздную пыль.       Их окружала тишина. Трудно завести разговор первым — страшно, что речь зайдёт про Антона и его тихий плач, про небольшую слабость, что он проявил невзначай.       Игнорируя все возможные запахи запретной еды, Шастун не заметил, как очутился напротив прилавка с шоколадом. Взгляд зацепил один батончик: тот самый, который Арсений ему подарил. От одного вида заболело горло и скрутило живот. Он поморщил нос и отвернулся. Мерзко думать о еде, но тот чай с лимоном от Димы, что остался лишь одним привкусом на языке, не вызывал ничего негативного. Он был оживляющим.       Завидев Позова на другом конце магазина, Антон подошёл к нему. Друг держал в руках корзину с продуктами: молоко, хлеб, курицу и ещё что-то, что Шастун не разглядел, потому что Дима убрал продукты в другую руку.       — Ты чего-нибудь хочешь?       — Сигарет, — Антону понравилось курить. Густой дым, заполняющий лёгкие, сладкий запах вишни и спокойствие — всё манило.       — Ты же спортсмен, — Позов усмехнулся и направился в сторону кассы.       — Назло Арсу, — одними губами произнёс Антон вслед уходящему Диме и последовал за ним.       Дурно. На сердце в виде осадка остался тот кошмар — Ангелина. Сердце стучало в висках — от страха. Стало страшно. Жутко. Смерть — это не какая-то шутка. Он видел Ангелину, живую и пышущую здоровьем на фото, такой похожей на своего брата.       Антон подошёл к Диме. Тот достал пару купюр и протянул их кассирше. Шастун поднял глаза на женщину напротив, но увидел его – ангела. Вновь он стоит здесь. Его лицо исказилось в зловещей улыбке, глаза широко раскрыты и смотрят прямо в зелёные глаза, в душу. Ангел махнул перьями и улыбнулся ещё шире, подавая тощую руку Позову. На ладонь приземлились деньги.       Шастун не мог долго на него смотреть. Нет, это не Ангелина — по-красивому истощённая и чарующая. Это он сам, у ангела его лицо. Антону неприятно его видеть, он пугал. Сердце начинало бешено биться, каждая царапина на теле начинала жечь сильнее.       Юноша старался скрыть, что он боится самого себя, в воплощении ангела. Он опустил взгляд в пол, на грязную плитку. Кошмар, про смерть Ангелины, который приснился у Димы дома всплыл в сознании.       Ангелина действительно хотела умереть?       Позов обратился к парню:       — Ты зайдёшь домой, чтобы на завтра вещи взять? — Шастун коротко кивнул. Нужно поменять тетрадки, взять сменную одежду...       Пара направилась к выходу. Антон напоследок посмотрел в сторону кассы. За ней, вместо ангела, стояла миловидная женщина и листала что-то на телефоне.       В лицо вновь ударил морозный ветер. Холодно. Шастун подрагивал после каждого дуновения, проходящего сквозь плотную куртку. В какой момент стало так невыносимо зябко?       Антон переступал высокие сугробы, что с каждым шагом всё больше хрустели под тонкими подошвами кроссовок. Сейчас бы ощутить горячее дыхание на шее от голубоглазого мужчины, что насквозь бьёт током малейшим прикосновением и пронзает грудь каждым своим ледяным словом.       Чужой район сменился знакомыми кварталами. Мерцающих фонарей с каждым пройденным метром становилось всё меньше. Знакомые тени многоэтажных зданий ложились чёрным пятном на парней. Шастун коротко попросил Позова подождать на улице перед подъездом, не нужно ему показывать свой холодный дом.       Через несколько минут Антон очутился напротив своей двери — одновременно родной и чужой. Отворив ключом тёмную скрипучую дверь, в нос ударил знакомый аромат квартиры: пыль, затхлость и одиночество.       Парень вошёл в неё и нащупал на стене выключатель. Люстра бледно осветила небольшой коридор. Помещение отличалось от тёплой квартиры Димы. Здесь хотелось лечь на пол и зарыдать от безнадёжности. Окна смотрели в глухой двор, громко гудел старый холодильник.       Антон не разулся и побежал в свою комнату. Нельзя здесь оставаться надолго.       Шастун, не включая свет, стянул со своей спины рюкзак и на ощупь стал загружать в него всё, что лежало на столе. От паники всё вываливалось из рук. Он наклонился, чтобы подобрать тетрадь, упавшую на пол. Под столом, отразив тусклый свет луны, сверкнули лезвия коньков.       Парень дрогнул. Пришло осознание, что он реально пропустил занятие и тренировку по фигурному катанию. Он опомнился и потянулся рукой, шурша рукавом куртки, к конькам, чтобы надеть на лезвия чехлы.       Пыхтя, он выбежал из комнаты с набитым рюкзаком на спине, желая поскорее скрыться от этого удушающего пространства — одиночества, что выбивало из груди весь воздух и сводило горло в спазме от обиды.       Шастун прикоснулся кончиками пальцев к холодной ручке двери, но через пару секунд переместил их к карману брюк, доставая из него смятую жёлтую бумагу. Он постарался разгладить её, но тщетно. Тяжело выдохнув, Антон положил листок на край старой тумбы с надеждой, что мама обратит внимание на размашистый почерк и направление к педиатру, обратит внимание, что Антон не ночевал дома, обратит внимание на то, что он готов умереть ради мести и наконец спросит о его самочувствии.       Дверь с грохотом закрылась, а в замочной скважине прокрутился ключ. Целая ночь рядом, в компании с Димой, обещала быть со вкусом вишни.