Там, где пахнет Новым Годом

      Дом Полины был в самом конце улицы. Красивый, двухэтажный, но видно, что старинный, с резными наличниками. По рассказам Морозовой, тут она жила со своим дедушкой. Антон подошёл к деревянному забору, опоясывавшему участок. Свет в доме можно было увидеть через окна — горел он только в одном из них, на втором этаже. Если прислушаться, то можно было уловить приглушённые голоса и музыку из телевизора. Возможно, Полина смотрела какое-нибудь шоу или сериал.       Она ведь даже и не подозревает о том, что на самом деле происходит в городе. Да и Антон, по чести, сам понятия не имел. Вот кто действительно мог дать ему ответы, так это Алиса. Но сейчас Петров не хотел никакой мистики. Её хватило в морге на долго.       Ещё секунд десять Антон стоял у калитки, а затем всё-таки решил её открыть. На удивление, никаких замков или щеколд не было — просто деревянная задвижка. Но если так подумать, зачем они? Дверь в дом закрывается, а на участке, кроме старой обнажённой яблони да сугробов, похоже, ничего и нет.       Антон уже подходил к крыльцу дома. Он жутко волновался. Как он будет объяснять эти тёмные, засохшие пятна на его одежде? Отмазка про краску в голове крутилась, но звучала дико даже для него самого. И тем не менее он нажал на кнопку звонка.       Через пару секунд послышался быстрый топот по лестнице внутри, и дверь открылась. Почему-то Антону на мгновение показалось, что сейчас вместо Полины на него выглянет кто-то другой, что он перепутал адреса и его начнут гнать. Но нет. За дверью стояла Морозова в своей домашней футболке и мягких спортивных штанах. На футболке была нарисована Сейлор-Мун — какой-то девчачий мультик, Оле он вроде нравился... или нравится до сих пор. То ли дело «Человек-паук» или покемоны...       — Ой, привет! Ты не стой на морозе, проходи, — Полина взяла Антона за рукав и буквально втянула в дом, в тепло и свет.— Привет, — сказал Антон уже когда Морозова закрывала тяжёлую дверь за ним, отсекая морозную ночь.       Дом внутри выглядел меньше, чем снаружи, и был очень уютным. В плотной, набитой вещами прихожей пахло деревом, печкой и чем-то печёным. Прямо над зеркалом висела внушительных размеров голова кабана с желтоватыми клыками. Сразу видно — здесь жил дед.       — А я уже думала, ты не придёшь, — Полина хоть и улыбнулась, но какая-то усталая тоска всё равно была слышна в её голосе. Её взгляд скользнул вниз. — А что это у тебя на куртке и штанах?       — А это? — Антон машинально потрогал одно из пятен. Оно было твёрдым и шершавым. — Я... упал и испачкался. В краске. Там красили забор, да. — Прозвучало это настолько неубедительно, что он сам поморщился. Пока он шёл, чёрная субстанция окончательно застыла и стала действительно больше похожа на странную, глянцевую краску, нежели на что-то органическое. Если Полина её видит, значит, всё, что произошло в морге, было не массовой галлюцинацией. Решить, хорошо это или плохо, Антон решил потом. Сейчас у него были дела поинтереснее.       — Краске? — Полина прищурилась, изучая пятна. — Кто красит забор зимой? — Было видно, что она не купилась на дурацкую отмазку, но задавать дальнейших вопросов не стала. Она просто вздохнула и кивнула вглубь дома. — Ладно... Раздевайся, проходи. Чай будешь? У деда отличный травяной сбор остался.       — Да, спасибо, — Антон говорил это уже в спину Полине, которая скрылась в дверном проёме, ведущем на кухню, чтобы поставить чайник. Вскоре и он сам, сняв куртку и оставив её на вешалке рядом с дедовским тулупом, проследовал туда.       Кухня пахла яблоками, корицей и старой древесиной. Здесь было ещё уютнее. Антон прислонился к дверному косяку, пытаясь принять расслабленную позу, но его спина была напряжена, как струна.       — Ты извини, что так поздно, просто... там дела были... неотложные, — он выдавил из себя, глядя на затылок Полины. Воспоминания о битве с ожившим трупом учительницы нахлынули с новой силой. Там, в морге, осознания не было — был только чистый инстинкт, страх и адреналин. Но пока он шёл сюда, по тихим заснеженным улицам, мозг начал методично раскладывать всё по полочкам. Кадр за кадром. Звук рвущейся плоти под когтем-амулетом. Чёрная, вонючая жидкость. Он вспорол живот своей математичке... Нет, если он будет много думать об этом, то точно в психушку загремит. Он просто защищал себя и своих друзей. Вот, теперь формулировка звучала лучше, почти оправдательно.       — Купался в краске? — Полина хохотнула, повернувшись к нему, и Антон тоже невольно ухмыльнулся. Её смех был таким... нормальным. Исцеляюще нормальным.       — Да, типа того.       — Чем займёмся? — спросила она, доставая из шкафчика две кружки с зайчиками. — Мне дедушка из города недавно настолок привёз, сказал, с подружками играть буду... — Полина как-то отстранённо посмотрела в сторону тёмного окна, за которым, кажется, уже начинали кружить первые снежинки.       — Можем поиграть в них, если хочешь.       — На самом деле не очень хочу, — честно призналась она, засыпая в кружки что-то травяное с горкой. — Настольные игры меня утомляют.       Чайник зашипел, затем громко засвистел. Полина ловко налила в обе кружки кипяток, и кухню тут же заполнил терпкий аромат мяты, ромашки и чего-то ещё, лесного.— Пока не пей, пусть остынет и заварится получше, — предупредила она, ставя перед Антоном его кружку. Он лишь молча кивнул, наблюдая, как над напитком поднимается густой пар.       — Пойдём пока в зал.       Антон снова просто молча последовал за ней, неся свою кружку, от которой ладоням стало жарко. Зал был куда просторнее кухни и прихожей. На полу лежал большой, невероятно красивый ковёр с замысловатым восточным узором — явно не из дешёвых. Бабушка Антона обожала ковры и гобелены, и за такой экземпляр она бы, без сомнения, кого-нибудь прибила. У стены стоял широкий, потертый, но уютный диван, а перед ним — низкий деревянный столик, на котором, свернувшись калачиком, спала сиамская кошка.       — Это Джоанна. Познакомься, хотя вообще лучше не надо — характер ещё тот, может поцарапать, — сказала Полина, указывая на кошку. Затем кивнула на диван: — Тут обычно спит дедушка. Моя комната на втором этаже.       — Здорово тут у тебя, — пробормотал Антон, оглядываясь. — Так просторно и... интересно. — Он почти всегда чувствовал себя неловко в обществе, но сейчас уровень неловкости был на критическом максимуме и вот-вот должен был пробить условный потолок. Он стоял посреди этого тёплого, мирного мира, весь в засохшей «краске» от неведомого монстра, с ключом от неизвестной двери в кармане и магическим когтем на шее.       — Спасибо... — Полина переминалась с ноги на ногу. — Если хочешь, можем пройти в мою комнату. Там телек есть.       — Да, давай, — с готовностью согласился Антон. Гораздо проще было быть наедине, чем в этом просторном зале, полном чужих, взрослых вещей.       Полина удалилась на кухню. Через некоторое время она вышла, держа в обеих руках по чашке, а во рту — углом зажатый пакет с печеньем. Она подошла к Антону и передала одну из кружек, что-то пробормотав вроде «аккуратнее, горячий», но из-за пакета во рту расслышать было невозможно.       Забрав свою кружку, Антон освободил ей одну руку. Полина тут же вытащила пакет зубами и ловко поймала его. И улыбнулась ему — немного смущённо, но по-настоящему. Антон в ответ не смог сдержать улыбку. Впервые за этот бесконечный день что-то внутри него дрогнуло и начало потихоньку отпускать. Может быть, здесь, в этой комнате под крышей старого дома, кошмар ненадолго отступит.       Ребята поднялись на второй этаж по узкой, но крепкой деревянной лестнице, которая мягко поскрипывала под ногами. Комната Полины странным образом напоминала зал внизу, будто была его уменьшенной, более личной копией. Здесь тоже царил порядок и ощущение основательности, но с оттенком девичьего вкуса.       Посреди комнаты снова лежал ковёр — не такой роскошный, как внизу, но мягкий, с высоким ворсом, в который так и хотелось погрузить босые ноги. У левой стены, под полкой с аккуратно расставленными книгами и парой потертых плюшевых игрушек, стояла кровать. Она была аккуратно заправлена покрывалом спокойного синего цвета пастельного тона, того самого оттенка, что бывает у неба ранним летним утром.       Напротив кровати, в другом конце комнаты, на невысокой тумбе стоял телевизор — плазма. Он не был огромным, но определённо был больше и современнее того, что пылился в гостиной у Антона. Первое впечатление подтверждалось: жила Полина, по крайней мере, в материальном плане, неплохо.       В стене, что была прямо перед ними, зияло большое окно, сейчас тёмное, отражавшее свет комнаты. Под ним был широкий, внушительный подоконник, заставленный горшками с какими-то неприхотливыми комнатными растениями. А рядом с окном, почти касаясь потолка, стоял шкаф — большой, тёмный, массивный. Такой же громоздкий и пахнущий нафталином шкаф Антон помогал отцу тащить из бабушкиного дома после её смерти. Он казался инородным телом в этой уютной комнате, хранителем каких-то других, не детских историй.       Но самый интересный предмет стоял в углу, прислонённый к стене рядом со шкафом, — продолговатый чёрный футляр. По форме было ясно: скрипка.       «Было бы здорово услышать, как Полина играет», — промелькнула у Антона мысль, яркая и тёплая, как луч солнца. Этот образ — она, сосредоточенная, смычок в руке, заполняющая комнату музыкой — казался полной противоположностью тому хаосу, из которого он только что вырвался. Здесь пахло не формалином и смертью, а деревом, старыми книгами и, чуть уловимо, смычковой канифолью. Это был другой мир. И Антон отчаянно хотел в нём задержаться на подольше.       — Ну, я не часто гостей принимаю, — призналась Полина, слегка смущённо проводя рукой по покрывалу. — Дедушка не очень их любит. Он говорит, шумно. — Она посмотрела вбок, обдумывая что-то, а затем предложила: — Можем фильм глянуть какой-нибудь.       —Да, давай, — с готовностью согласился Антон. Ему сейчас как раз нужно было что-то, что полностью захватит внимание и не даст мыслям снова уползти в подвал морга.       Полина подошла к телевизору, опустилась на корточки перед низкой тумбой и открыла её дверцы. Внутри, аккуратно стопками, лежали диски в коробках. Она стала вынимать их, ставя рядком на пол. — Дедушка, когда ездит в Москву, привозит мне всякое. Иногда вот такие фильмы. У меня уже тут собралось много. — Она улыбнулась, откидывая непослушную прядь волос за ухо, и в её движении было что-то удивительно милое и домашнее.       Затем она собрала стопку самых интересных, на её взгляд, коробок и подошла к кровати. — Ну, даю тебе на правах гостя выбрать фильм. Не опозорься. — В её тоне снова зазвучала лёгкая, почти неуловимая игривость.       Полина разложила перед Антоном на синем покрывале коробки с дисками. Их было действительно много. Среди них преобладали старые советские фильмы в простеньких упаковках — видимо, вкус деда. Но были и более новые, яркие, явно купленные специально для внучки: какие-то зарубежные комедии, фэнтези, пара хорроров (Антон мысленно отметил их — «нет уж, спасибо, сегодня хватило»).       Антон присел на край кровати, и лёгкий запах чистого белья и чего-то цветочного — может, кондиционера — донёсся до него. Он стал перебирать коробки, будто археолог редкие артефакты. Его пальцы скользили по прохладным, глянцевым поверхностям. Выбор фильма внезапно показался ему невероятно важным, почти судьбоносным заданием. Нужно было что-то нейтральное, но не скучное. Что-то, что позволит им просто сидеть рядом в темноте и не думать ни о чём.       Выбор пал на несколько фильмов: «Криминальное чтиво» — классика, и Антону он очень нравился; «Тёмный рыцарь» — интересно, Полине действительно Бэтмен нравится, или дедушка просто не смотрит, что выбирает; «Гарри Поттер и философский камень» — Антон решил, что это, вероятно, самое безопасное из всего списка, идеально подходящее его цели — расслабиться и забыться.       — Давай «Гарри Поттера», — произнёс Антон.       — Я думала, ты «Тёмного рыцаря» выберешь, — Полина улыбнулась и убрала коробки с дисками, оставив только нужную. Затем она подошла к телевизору, точнее, к DVD-плееру под ним, вставила диск и включила сам телевизор. Полина снова села на кровать, взяла пульт и начала что-то нажимать. На экране замелькали рейтинги и предупреждения, Антон особо не всматривался, и затем начался сам фильм с фирменной заставки Warner Bros.       — Я обожаю «Гарри Поттера», особенно первые части, — Полина вдруг заговорила, пригнувшись, чтобы достать из-под кровати плед.       — Я тоже. У них такая тёплая и сказочная атмосфера...       Только Антон это договорил, как в доме погас свет. Телевизор умолк, экран погас, погрузив комнату в почти абсолютную темноту, нарушаемую лишь тусклым отсветом снега в окне. Тишина, наступившая после внезапного исчезновения гимна Хогвартса, была оглушающей.       — О нет, только не сейчас, — Полина расстроенно взвыла, глядя на потолок. Ребята выглянули в окно. За стеклом бушевала настоящая метель, снег хлестал по стёклам с такой силой, что казалось — вот-вот их пробьёт. Весь мир за окном растворился в белой, неистовой пелене.       — Да уж, ты извини, но «Гарри Поттера» мы, видимо, не посмотрим, — глаза ещё не привыкли к темноте, но Антон разглядел, как Полина приободряюще ухмыльнулась. Её улыбка в мерцающем свете метели казалась призрачной. — У меня есть свечи, погоди.       Морозова достала телефон и включила фонарик. Луч света выхватил из тьмы знакомые очертания комнаты, сделав тени длинными и угрожающими. Она встала с кровати и снова подошла к тумбе под телевизором, откуда на этот раз достала не фильмы, а небольшой кованый подсвечник и две толстые восковые свечи.Она поставила подсвечник на широкий подоконник, вставила свечи и, достав откуда-то зажигалку, подожгла фитильки. Сначала пламя было маленьким и робким, но быстро набрало силу. Свет залил всю комнату, удивительно тёплый, живой и трепещущий. Он отбрасывал на стены огромные, пляшущие тени, превращая знакомую комнату в пещеру с тайнами.       — Ну, зато атмосферненько, — Полина повернулась лицом к Антону и неловко улыбнулась, будто это была её вина, что поднялась метель. Её глаза в свете свечей казались огромными и глубокими, как тёмные озёра. — Раз уж с фильмами не получилось, то я могу рассказать тебе историю какую-нибудь. Мой дедушка историк, так что я много чего знаю... и не только из учебников.— Расскажи что-нибудь на свой вкус, — Антон был готов слушать что угодно, главное, чтобы это говорила она.       — О, знаю, — её лицо вдруг стало серьёзным, почти торжественным. Она уселась в позу лотоса прямо на ворсистом ковре и жестом подозвала Антона присесть рядом. Он, после секундного колебания, повторил её действия, опустившись на пол. Пламя свечей освещало их снизу, отчего черты лиц казались резче, а взгляды — значительнее.— Ты что-нибудь слышал о Вендиго? — спросила Полина, и её голос стал тише, почти шёпотом, будто она боялась, что само это имя может что-то призвать из-за вьюги, бушующей за стенами дома.       — Вендиго? Вряд ли, — ответил Антон. Он был из тех, кто считал своим долгом разбираться во всём, и когда в разговоре упоминали что-то, о чём он не был осведомлён, Петров принимал это почти на свой счёт, как личный промах. Но сейчас это чувство сменилось другим — холодным, щемящим беспокойством.       — Это миф индейцев кри, — продолжила Полина, её голос стал тише, нарочито таинственным. Она явно пыталась нагнать жути, и у неё неплохо получалось. Тени от свечей на её лице удлинялись и извивались, делая выражение серьёзным и отстранённым. — Вендиго — злой дух голода. Бесконечного, ненасытного. Он захватывал тела людей, когда те... совершали акт каннибализма. Потому что, съев плоть себе подобного, ты открываешь душу для самой тёмной пустоты.       Антон невольно поёжился. Выбор истории, которую решила рассказать Полина, конечно, был случайным. Должен был быть случайным. Но в свете последних событий — запаха сырого мяса из гаража, гигантской мясорубки, того, что они сделали в морге, — это совпадение било прямо в нерв. Ему показалось, что коготь-амулет на его шее под свитером на мгновение стал чуть теплее, будто подавая сигнал.       — Вообще про Вендиго много историй, — Полина, не замечая его реакции, продолжала, приставив к подбородку сложенные пальцы в задумчивой позе. — Дедушке нравилось изучать фольклор коренных жителей Северной Америки, и он мне постоянно рассказывал про индейцев, их верования... — Она замолчала, видимо, перебирая в памяти самые яркие сюжеты. Пламя свечи дрогнуло от сквозняка, и тени на стене метнулись, словно испугавшись чего-то.       — О, вспомнила одну, — её глаза в полумраке сверкнули отражённым огнём. — Ну, слушай.       Зима в тот год пришла не просто рано — она пришла со злобой. Небеса над озером Тёмной Воды раскололись, изрыгая не пушистый снег, а колючую, мелкую крупу, что впивалась в кожу, как песок. Мороз сковал землю железной хваткой, выжимая из неё последние соки. Леса, некогда полные жизни, стояли мёртвые и молчаливые. Следы на снегу вели не к норам, а к замёрзшим, скрюченным трупам лис, зайцев и даже некогда грозного лося — его огромная туша была обглодана до голых рёбер самим холодом. Голод поселился в селении кри. Он витал в дыме очагов, слишком слабых, чтобы согреть; смотрел пустыми глазами детей; урчал в пустых желудках воинов.       В вигваме старейшины, Чёрного Ворона, воздух был густым от отчаяния и дыма священных трав. Перед ним, склонив головы, стояли трое: Быстрая Река, Молчаливый Медведь и Соколиный Глаз — лучшие охотники, чьи щёки теперь ввалились, а рёбра проступали под шкурами.— Духи леса спят или отвернулись, — голос старейшины был хриплым, как скрип старого дерева. — Но вы должны идти. Идите туда, куда не ступала нога. За священным хребтом, в долину Теней. Там, может быть, ещё есть жизнь. Вы — последняя стрела нашего племени. Не возвращайтесь с пустыми руками. Иначе возвращаться будет некому.       На третий день пути, в кромешной белизне мира, у охотников кончились жалкие припасы — горсть вяленого мяса и сушёных ягод. Лес за священным хребтом был не просто пустым. Он был враждебным. Деревья, покрытые ледяной коркой, стояли как кривые стражи, ветви их хватали за одежду, словно костлявые пальцы. Тишина была зловещей — ни чирика птицы, ни шороха мыши под снегом. Только вой ветра в ущельях, похожий на плач голодного духа.       Отчаяние — кислый металлический привкус во рту — начало затмевать разум. Именно тогда из-за сугроба, с тихим рыком, вырос он. Волк. Но не обычный лесной санитар. Этот был размером с молодого медведя, его шерсть, слипшаяся в ледяные сосульки, была грязно-белой, а глаза горели не жёлтым, а тусклым, больным зеленоватым огнём голода. Он не просто напал. Он обрушился.       Соколиный Глаз, самый молодой и быстрый, не успел даже вскрикнуть. Чудовищная пасть с шипением сомкнулась на его горле с хрустом ломаемой ветки. Кровь, алая и обжигающе горячая на фоне белого снега, хлынула фонтаном, запекаясь на морде зверя. Быстрая Река и Молчаливый Медведь метнули копья, забили томагавками — лезвия со звоном отскакивали от костей, лишь раня, но не убивая. Зверь, сжимая в пасти уже обмякшее тело товарища, лишь злобно сверкнул глазами и скрылся в метели, оставив свою добычу.       Они не смогли его похоронить. Не смогли исполнить обряд. Двое оставшихся, с пустотой в глазах, завернули окровавленные останки в шкуру и потащили с собой — тяжёлый, позорный груз, единственная связь с домом. Голод становился физической болью, сводящей желудок судорогой, затуманивающей зрение. Видениям они уже не удивлялись.       На пятый день блужданий Молчаливый Медведь, его лицо, некогда широкое и доброе, теперь представляло собой череп, обтянутый серой кожей, остановился. Его глаза, запавшие глубоко в орбиты, уставились на свёрток.— Мы умираем, — его голос был шепотом, полным тихого безумия. — Земля отдала нам тело брата. Не чтобы его тащить. Чтобы... чтобы мы жили. Быстрая Река, человек огромной физической силы, чей дух ещё тлел где-то внутри, содрогнулся. — Нет! Это... это путь духовной смерти! Мы съедим свою душу! — У мёртвых нет души! — прошипел Медведь. — А у нас скоро не будет и тел!       Он сделал шаг к свёртку. Быстрая Река встал у него на пути. Не было благородного поединка. Была отчаянная, грязная, животная драка двух измождённых зверей. Они катались по снегу, царапались, хрипели, вырывая друг у друга клочья волос. Сила, подпитанная безумием голода, взяла верх. Молчаливый Медведь, сидя верхом на поверженном товарище, вытащил свой томагавк. В его глазах не было торжества — только всепоглощающая, пустая потребность.       Он не отрезал кусок. Он рубанул — со всей яростью отчаяния — в бедро бездыханного тела Соколиного Глаза. Раздался не хруст, а тупой, влажный чвяк. Кость поддалась.       И тогда началось изменение.       Молчаливый Медведь впился зубами в свежую, синеватую плоть. Звук, который он издавал, не был человеческим — это было хлюпающее, чавкающее урчание. И пока он ел, его собственное тело начало двигаться. Кожа на его спине зашевелилась, как будто под ней копошились черви. Позвонки хрустнули, вытягиваясь, искривляя позвоночник в неестественную, скрюченную дугу. Рёбра начали проступать сквозь кожу, не как у худого человека, а как острые, выпирающие шипы. Пальцы, сжимавшие мясо, удлинились, ногти почернели и закрутились в хищные когти.       Быстрая Река, придавленный к земле, смотрел на это, и его охватил леденящий душу, чистый ужас. Это был не его брат. Это было нечто, что надело его кожу. Оно обернулось. Глаза Медведя теперь горели тем же больным, зеленоватым огнём, что и у волка. Но в них была не животная злоба, а бездонная, разумная пустота — голод, ставший личностью.       Существо, бывшее Молчаливым Медведем, издало звук — не рык, не крик, а низкий, леденящий душу шепот, будто ветер сквозь мёртвые деревья. Оно поняло. Поняло, что с ним происходит, и в его глазах на миг мелькнул остаток человеческого ужаса. Затем инстинкт выживания, уже не человеческий, а нечто древнее и чудовищное, взял верх.       Оно рвануло с места. Не побежало — оттолкнулось от земли с такой силой, что снег взметнулся фонтаном. Его новое, искажённое тело двигалось с паучьей, неестественной быстротой, скрываясь между деревьями, оставляя на снегу не следы ног, а глубокие, разорванные борозды от когтей.       Быстрая Река лежал на спине, глядя в свинцовое небо, чувствуя, как холод проникает в кости, а в ушах стоит тот нечеловеческий шепот и чавкающий звук поедания плоти. Он знал, что голод теперь будет преследовать его всегда. Не в желудке. В самой тени леса. И что в племя на озере Тёмной Воды вернулось нечто гораздо худшее, чем смерть.       Посреди рассказа Полины, в самый зловещий момент, когда в комнате витал призрак Вендиго, а тени от свечей плясали, словно в шаманском обряде, — в доме вдруг щёлкнуло и зажглась люстра. Яркий, невыносимо обыденный свет мгновенно растворил таинственную атмосферу.       Ребята в непонимании зажмурились, затем начали осматриваться, будто вынырнув из другого измерения.— Блин, до самого интересного так и не дошли, — с искренней досадой сказала Полина, потушив свечи. Антон же был этому даже рад. Его нервы и без того были натянуты как струны, а история о каннибализме и трансформациях б ыла слишком близко к пережитому.       Тут он решил проверить время на своем телефоне и похолодел. 23:47. И 17 пропущенных вызовов от мамы. Дома его точно ждёт не просто разговор, а целый трибунал. Встреченный зомби в морге больше не вызывал в нём такого леденящего страха, как предстоящее объяснение с родительницей.       — Полина, мне очень жаль, но кажется, мне мама... — Антон закусил язык. Молодчинка, теперь она будет думать, что ты маменькин сынок. — В общем, мне кранты, если сейчас же домой не явлюсь.       — Да, конечно, иди, — в голосе Полины не было ни досады, ни насмешки, только понимание. Видимо, она и сама сталкивалась с подобным родительским контролем.       Антон, словно на пожар, сорвался с места, в два прыжка спустился с лестницы, натянул на себя шапку, ботинки и куртку. И тут его догнала новая мысль, ударившая, как обухом по голове: он весь был измазан в засохшей чёрной «краске» — крови учительницы-зомби. Мама его точно прикончит лазерами из глаз. И это, пожалуй, был бы не самый худший исход.       — До встречи в школе, Полина, — Антон развернулся всем корпусом, чтобы попрощаться. Та стояла, оперевшись об угол стены в прихожей, задумчивая и немного грустная в резком свете лампочки.       — До встречи, Антон. И спасибо, что пришёл, было весело, — Полина улыбнулась лучистой, тёплой улыбкой, которая на секунду растопила весь его внутренний лёд. Она сделала шаг вперёд и… завела руки ему за спину.У Антона сердце в груди совершило кульбит, грозясь выпрыгнуть через горло. «Она меня обнять пытается?!» В панике и смутной надежде Петров уже инстинктивно выставил руки вперёд, чтобы ответить на объятие.       Но оказалось, Полина просто хотела поправить ему замятый капюшон куртки. Её пальцы легонько потянули ткань, расправив её.       Уровень неловкости мгновенно взлетел до небес и таки пробил пресловутый потолок. Антон почувствовал, как уши наливаются жаром. Он молча, почти машинально кивнул, в последний раз взглянул на её смущённо улыбающееся лицо и быстро ретировался, захлопнув за собой дверь.       На улице его встретил колючий мороз, но вьюга утихла, оставив после себя искрящиеся, неподвижные сугробы и непривычную тишину. Петров ускорил шаг почти до бега, его следы одни нарушали девственную белизну свежевыпавшего снега.       Полина, оставшись одна, поднялась в свою комнату. На подоконнике стоял уже остывший чай и нетронутое печенье, о котором они благополучно забыли. И тут её взгляд упал на ковёр. Среди густого ворса что-то блеснуло тусклым металлом.       — Это что такое? — Полина пригнулась и подобрала… ключ. Простой, советского образца. — Кажется, у Антона выпало. Надо его быстро догнать и вернуть!       Не раздумывая, она стремглав слетела вниз и, не одеваясь толком — только в домашних футболке и штанах, — выскочила на мороз. Но Антона уже и след простыл. Улица была пустынна и безмолвна.       — АНТО-О-ОН! — её крик, хриплый от холода, потерялся в зимней ночи, никем не услышанный. — Ну ладно, отдам ему завтра в школе.       Вернувшись домой и захлопнув дверь, она хотела уже положить ключ на столик в прихожей, но пальцы нащупали на обратной, потёртой стороне какие-то неровности. Первой мыслью было, что это просто гравировка с названием завода. Но что-то заставило её поднести находку поближе к свету.       Это были не буквы. Это были цифры, аккуратно выцарапанные острым предметом. Координаты. Широта и долгота.       — Это ещё что такое? — прошептала Полина, и по её спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с уличным морозом. — Наверное, не моё дело…       Но руки действовали сами. Она схватила первый попавшийся клочок бумаги — старый чек — и быстро, чётко переписала числа. «На всякий случай», — убеждала она себя, пряча и чек, и сам ключ в дальний карман своей сумки.       Тем временем Антон стоял у входной двери своей квартиры, боясь заходить, как провинившийся пёс. Мама наверняка уже высматривала его в окно и сейчас кипит, как котёл.       Петров набрал в лёгкие воздух, пересилил себя и открыл дверь.В прихожей его ждал материнский гнев. Мама стояла, скрестив руки на груди, её лицо было бледным от бессонницы и ярости. А за её спиной, в полной полицейской форме, невозмутимо и строго, стоял тот самый старший лейтенант Тихонов, Константин Владимирович, с вчерашней лекции.       — Ах ты придурок! — Мама ринулась вперёд, не давая ему снять обувь. — Да ты хоть понимаешь, как я волновалась? На улице маньяк шастает, учительницу убили, а ты гуляешь допоздна! Так мало того что допоздна, так даже мать не предупредил! Выпороть бы тебя по-хорошему, да вот только ты всё равно не поймёшь мою боль! — Её голос срывался на крик, она тыкала пальцем в область своего сердца. — Вот здесь ты мне больно сделал! Признавайся — пил? Только честно!       — Нет, не пил, — тихо, но твёрдо сказал Антон.       Мама подошла вплотную и начала судорожно нюхать его дыхание и одежду. Кроме запаха пота, холода и лёгкого отголоска травяного чая, ничего не было.       — Так значит, всё-таки наркоман, — уже без прежней уверенности, но с отчаянием в голосе заключила она, вглядываясь ему в глаза, пытаясь найти хоть намёк на неадекватность.       Всё это время на заднем плане стоял Тихонов. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, был прикован к Антону. В нём читалось не только официальное осуждение, но и что-то ещё… усталое сострадание? Или профессиональное любопытство?       — Значит, так, — Мать выдохнула, сбитая с толку его чистым видом, но не сдавая позиций. — Сейчас ты идешь в комнату. А на улицу ты будешь выходить только в школу и назад. Ясно? Слово «гулять» для тебя теперь не существует.       Перечить в такой ситуации было и бессмысленно, и опасно. Антон коротко, без выражения кивнул и, сняв только ботинки, прошмыгнул в свою комнату, оставив куртку с уликами в прихожей.       За дверью он услышал приглушённые голоса.       — Карина, не сердись так на пацана, — это был низкий, спокойный голос Тихонова. — Себя в детстве не помнишь?       — Помню, Костя, — голос мамы дрогнул, в нём появилась усталая, беспомощная нота. — Но тогда не было маньяка. Я очень переживаю…       — Спасибо, что приехал, — добавила она уже тише. — Дальше я уже как-нибудь сама.       Послышались шаги, щелчок замка — полицейский ушёл.       Антон прислонился к двери, закрыв глаза. В голове стоял гул. Ключ пропал. Вероятнее всего, выпал у Полины на ковре. «Надеюсь, она его нашла. Завтра надо будет во что бы то ни стало забрать…»       Сегодня был официально самый странный день в его жизни. Страннее, чем встреча с Алисой. Страннее, чем первое посещение Чёрного гаража.       Лёжа в темноте и глядя в потолок, Антон поймал себя на одной мысли, которая сформировалась с кристальной, невесёлой ясностью:       «Кажется, дальше будет только страннее».