Там, где пахнет Новым Годом

      Утром всё тело ныло, будто его проехал каток. Каждая мышца, каждый сустав болезненно напоминали о вчерашнем падении, бегстве и отчаянной схватке в морге. К этой физической боли примешивалась тяжёлая, свинцовая усталость в голове — следствие двухчасового сна, прерываемого кошмарами, в которых чёрная жидкость смешивалась со снегом, а лицо Галины Ивановны появлялось в окне.       Как бы Антон ни хотел провалиться обратно в постель и проспать до следующей недели, нужно было вставать. Нужно было делать вид. Вид того, что вчера был обычный день, что он просто загулялся с друзьями, а не вспарывал живот ожившему трупу.       Стоном сорвавшись с кровати, он нащупал очки на тумбочке и побрёл на кухню, волоча ноги. Там мама доваривала кашу. Гречка. Тёплый, земляной запах наполнял кухню, такой обыденный и успокаивающий, что казался почти издевкой. Пар из кастрюли густой белой струёй поднимался к потолку, где разбивался о бетон, растекаясь и исчезая. Антон почему-то заострил на этом внимание, заворожённо следя, как простое физическое явление — испарение — создавало призрачный, недолговечный образ.        — Ну, что, гуляка? Выспался? — голос матери заставил его вздрогнуть. Былой ярости в нём не было. Осталась лишь усталая, едкая издевка, странным образом смешанная с заботой — такой знакомый и противоречивый микс.       — Да не особо, — честно признался Антон, опускаясь на стул. Это была чистая правда. — Мама, извини меня, пожалуйста. Я так больше не буду.       Он извинялся, как маленький, нашкодивший ребёнок. В каком-то смысле он им и был. Просто его «шалости» вышли на совершенно новый, немыслимый уровень.       — Я тебя прощаю, — вздохнула мать, ставя перед ним тарелку. — Но наказание своё не отменяю. Сидишь дома, пока убийцу твоей учительницы не поймают. — Она вернулась к плите и начала сливать с кастрюли воду, аккуратно и методично. — Садись за стол, гречка готова.       «Чёрт.» Мысль ударила, как ток. Сегодня он должен был найти Алису. Слишком много вопросов повисло в воздухе, и ответы знала, кажется, только та странная девочка в маске лисы. План начинал трещать по швам ещё до начала дня.       — Но мама, это был единичный случай! Телефон на беззвучном стоял, я не слышал, как ты звонила, а предупредить забыл! — Антон отчаянно пытался уговорить её, в голосе прорывалась паническая нотка.       — Нет — значит, нет. Я всё сказала, и ты меня услышал. — Мать оставалась непреклонной. Она поставила перед ним тарелку с дымящейся кашей. — Сегодня к трём, чтобы был дома. Не минутой позже. Я позвоню в полчетвёртого соседке, чтобы проверить.       Видимо, встречу с Алисой придётся отложить. Нужно было быстро придумать новый план. Спорить дальше было бессмысленно. Антон принял своё поражение в этой отдельной битве. Но войну он выиграет обязательно. А пока… пока нужно было сыграть роль примерного, послушного сына. Ослабить бдительность. Проявить покорность.       Он взял ложку, копнул кашу, но есть не хотелось. Нужно было сменить тему, отвлечь её, показать, что он не злится.       — Ты… знакома с полицейским? Он тебя по имени называл, — осторожно спросил Антон, не поднимая глаз от тарелки.       Лицо матери странным образом смягчилось. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, ностальгической улыбке.— Да… Костя. Мы с ним учились вместе, с первого класса. Дружили. Но потом как-то… потеряли связь. Жизнь развела. А тут так вышло, что он в полиции работает, в нашем городе. — Она на мгновение задумалась, её взгляд стал отсутствующим, будто она смотрела сквозь стены кухни в далёкое прошлое этого маленького городка, где прошло её детство, до Москвы, университета и встречи с отцом.       — Понятно, — тихо сказал Антон. Этой информации было пока достаточно. Слишком достаточно. Он быстро встал со стула. — Кажется, мне пора уже. Опоздаю.       — Погоди, ты же к каше даже не притронулся! — воскликнула мать, но Антон уже сбежал из кухни, унося с собой тяжёлую голову, ноющие мышцы и новую, ещё более сложную головоломку, которую предстояло решить сегодня.       На полу в комнате валялись грязные джинсы и куртка с ужасными пятнами — видимо, вчерашняя пелена злости и беспокойства не дала матери заметить этот вопиющий компромат. Антон, сжавшись внутри, схватил их в охапку и затолкал на самое дно комода, под груду других вещей. Главное, чтобы матери вдруг не взбрело в голову заняться уборкой или поиском чистых носков в его личных вещах.       Затем он наспех, почти механически, натянул на вчерашнюю футболку школьную рубашку, надел чистые штаны и пшыкнулся одеколоном — дешёвым, резким, маскирующим любые посторонние запахи. Схватив рюкзак, набитый невыученными уроками, он наконец выскользнул из комнаты.       — К трём! — донёсся из кухни материнский голос, уже без злости, но с железной интонацией.       — Да, мам, — бросил он в ответ и выбежал из квартиры.       Прийти сегодня в школу раньше обычного было хорошей идеей — надо было всё обдумать в тишине. Да и дома с каждым часом становилось всё душнее. Путь в школу прошёл без происшествий, что в нынешних обстоятельствах было уже маленькой победой. В само здание он зашёл, когда там почти никого не было. Тишина была густой, нарушаемой только скрипом половиц и далёким голосом уборщицы. Тёмные, пустые коридоры, освещённые редкими лампочками, навевали нездоровые воспоминания о больничных — такие же длинные, безлюдные и отдающие холодом.       И тут возле двери их класса он увидел Катю. Та обычно появлялась одной из последних, с важным видом. Возможно, и ей сегодня захотелось поразмыслить в одиночестве, или же последствия вчерашнего уже давали о себе знать. Антон замедлил шаг. Здороваться с ней было неловко — в нормальных обстоятельствах они почти не пересекались, если не считать её язвительных комментариев на всю классную комнату.       — П-привет, — выдавил он, подходя ближе.       Катя глянула на него своим обычным взглядом, полным превосходства и снисходительного раздражения, будто говорившим: «Вы все идиоты, одна я тут умная». Но сегодня в нём читалась не просто надменность. Была усталость, досада и что-то ещё, что заставило её тут же отвернуться от Антона, делая вид, что она снова погрузилась в раздумья. Она явно его игнорировала.       — Насчёт вчерашнего, я... — начал Антон, чувствуя, как неловкость сковывает язык.       Катя резко подняла голову, не давая ему договорить.— Если я с тобой не поздоровалась, это значит, что я не хочу говорить. Очевидно же, — она процедила каждое слово сквозь стиснутые зубы. Злоба в её голосе была настолько плотной и осязаемой, что Антон невольно отступил на шаг.       — Ты злишься? — глупо спросил он, уже зная ответ.       — Ха! Злюсь ли я? — её голос сорвался на высокую, истеричную ноту. Она оторвалась от стены и сделала шаг в его сторону. — Не-ет, ты что! Меня же всего-то наказали за порванную куртку, которую не зашить, а мама говорит, новая — только к лету. И теперь я не смогу выйти погулять ещё с месяц, так точно. А впереди, между прочим, новогодняя дискотека! — Она выглядела не просто злой. Она была взбешённой. Казалось, она готова была прямо сейчас не словесно, а физически разорвать его на клочья.       — Но почему ты злишься на меня? — попытался возразить Антон, чувствуя, как внутри поднимается ответное раздражение. — Между прочим, ты сама напросилась на нашу вылазку!       — А на кого мне ещё злиться? — она язвительно скривила губы. — На дважды мёртвую Гальку?       — Ну… да, — пробормотал Антон, понимая, насколько это звучит абсурдно.       — О, Господи, — Катя закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в плохой мыльной опере. — Просто отвали, Петров. Если ты беспокоишься, что я кому-то расскажу, — её голос снова стал низким и опасным, — то я буду молчком. Ровно до тех пор, пока вы трое — ты, Пятифан и Будаев — тоже молчите. Понял? Один лишний звук — и по всей школе разнесётся, чем вы вчера занимались в морге. И поверь, я найду способ подать это так, что вам мало не покажется.       Угроза висела в воздухе, чёткая и недвусмысленная. Антон молча кивнул. Слова были лишними. Это был не договор, а ультиматум. И он, связанный общей страшной тайной, был вынужден его принять.       Вскоре подошли и остальные учащиеся, их гулкий, нестройный гомон заполнил совсем недавно безлюдные и тихие коридоры, словно прилив, смывающий следы ночных тайн. Шум голосов, скрип дверей, грохот рюкзаков — обыденный школьный хаос, в котором так легко было затеряться и спрятать тревогу.       В их числе была и Полина. Она вошла в коридор, огляделась и, заметив Антона, сразу направилась к нему. На её лице сияла лёгкая, счастливая улыбка — отголосок вчерашних посиделок, который она, видимо, пронесла через всю ночь.— Привет, Антон, — приветливо улыбнулась она, подходя ближе.       — Привет, — ответил он, и на секунду его собственные тяжёлые мысли отступили, уступив место тёплому чувству. Но тут же он вспомнил о ключе. — Полин, а ты ничего не находила необычного дома? Вчера, после моего ухода?       — Я поняла, о чём ты, — из неё вылетел лёгкий, смущённый смешок. Она залезла в свою объёмную сумку, покопала там немного и выудила наконец тот самый, заветный ключ. — Вот, держи. Будь аккуратнее со своими вещами. — Она протянула его Антону, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ключ был холодным.       Полина на секунду задумалась, её взгляд скользнул по потёртой поверхности металла. «Стоит ли говорить ему о координатах?» — мелькнуло у неё в голове. Но нет, вдруг это что-то личное, интимное, о чём он не хочет распространяться. Она решила промолчать.       — Спасибо огромное, — Антон с облегчением сжал ключ в кулаке, чувствуя, как груз ответственности слегка откатывается. — Я уж думал, на улице потерял.       — Да не за что, — она улыбнулась. — Тебя мама не сильно ругала? — Беспокойство в её голосе было не наигранным, искренним.       Антон почувствовал прилив глупого, мальчишеского желания показаться круче, чем он есть. Пусть думает, что он самостоятельный, а не загнанный под домашний арест «маменькин сынок».— Да нет, она... Меня вообще мама не ругает давно, я же взрослый, — он попытался придать голосу небрежные, бунтарские нотки. — Да и гуляю я так допоздна часто. Она знает, что со мной всё нормально будет.       — Да ну? — Полина приподняла бровь, и в её глазах мелькнула весёлая искорка недоверия. — А вчера ты выглядел ненашутку испуганным, когда про маму вспомнил. — Быстро же она его раскусила.       Антон только собрался что-то ответить, как их разговор грубо перебил знакомый голос, полный напускного восторга.— Полинка! Какая радость! А ты тут какими судьбами? — Ромка подошёл к ним, широко улыбаясь. Антон узнал бы этот голос из тысячи.       Полина мгновенно переменилась в лице. Лёгкая, открытая улыбка сменилась плохо скрываемым раздражением. Её плечи напряглись.— Я тут учусь, Рома. И мы видимся почти каждый день, — она устало, почти механически вздохнула, глядя куда-то мимо него.       — Ну да, точно, — Ромка на секунду задумался, его взгляд перебегал с Полины на Антона и обратно. Он уже открыл рот, чтобы озвучить какую-то, вероятно, неуместную мысль, но Полина его опередила.       — Мне пора, пока, — бросила она раздражённо, даже не взглянув на Ромку, и быстро зашагала прочь, растворяясь в толпе у кабинета.       — Играет в недотрогу, — Ромка проводил её взглядом и ухмыльнулся. Затем он повернулся к Антону. — Привет, Тоша. А вы о чём это болтали так душевно?       — Да так, ни о чём, — быстро отмахнулся Антон, пряча ключ в карман. Раскрывать Пятифану, где он был вчера после морга, означало бы поставить жирный крест на их дружбе и, возможно, на собственной жизни. — Обсуждали Галину Ивановну. Все обсуждают.       — Ты же ей не рассказывал о морге? — глаза Ромки сузились, в них вспыхнула мгновенная подозрительность.       — Нет, конечно, — Антон фыркнул. — За идиота меня не держи. А где Бяша?       Лицо Ромки тут же просветлело, зловещий блеск в глазах сменился весёлым озорством.— Оооо, его дома так отлупили! — он понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг и так стоял гул. — Даже сказали в школу сегодня не идти. Вместо этого он поедет с отцом чистить снег где-то за городом. Целый день на морозе, представляешь?       — Ого, не завидую я ему, — искренне пробормотал Антон.       — Слушай, Тоша, то, что вчера случилось в морге... это точняк надо обдумать, но давай как-нибудь потом, а? У меня голова до сих пор раскалывается, будто по ней тем стулом из морга долбанули. Да и Бяши сейчас нет. Без его... гм, уникального взгляда на вещи как-то не то.       — Да, ты прав, — с облегчением согласился Антон. Он и сам был не против передышки. Мысли путались, и прежде чем строить какие-то планы с друзьями, ему нужно было поговорить с той, кто, возможно, знала ответы.       В этот момент громкий, дребезжащий звонок прорезал гул в коридоре. Почти одновременно с ним щёлкнул замок, и дверь в их класс распахнулась. Как стадо, почуявшее свободу, ученики густой волной ввалились внутрь, унося с собой последние обрывки разговоров, смех и скрип снега с подошв. Обыденность, словно тягучая смола, снова начала затягивать вчерашний кошмар.       

***

      Утро старшего лейтенанта Тихонова начиналось не с бодрящего кофе, а с резкого, назойливого звонка начальника. Телефон вибрировал на тумбочке, разрывая тягучий, неглубокий сон, в котором уже не оставалось места для отдыха.«Опять. Что же такого важного могло произойти в семь утра? — мысль пронеслась тяжёлой, привычной горечью. — Как обычно, пьяная мокруха, драка у ларька или потерявшийся дед. Наверняка».       За долгие годы работы в полиции маленького городка цинизм въелся в Константина Владимировича, как ржавчина в металл. Та самая юношеская жалость к потерпевшим, что когда-то заставляла сердце сжиматься, давно выветрилась, сменившись усталой профессиональной холодностью. Трагедии стали рутиной, крики — фоном, смерть — бумажной работой.       — Алло? Старший лейтенант Тихонов на связи, — он ответил усталым, невыспавшимся голосом, который за последние годы стал для него обычным, будничным. — Морг? Понял. Уже еду.       Он положил трубку, и в его глазах, наконец, мелькнула искра интереса, затмевая усталость. А вот это уже было действительно что-то.В Кашире в принципе редко случалось что-то из ряда вон выходящее. Максимум — украли велосипед со двора, подрались мужики у пивного ларька, потерялась корова. Но эта неделя била все рекорды. Сначала жестокое, странное убийство учительницы математики — дело, от которого уже пахло нехорошо. А теперь — пропажа трупа из морга. Прямо как в каком-то дешёвом детективе. «Что же будет на десерт?» — с горькой усмешкой подумал он.       Тихонов, не тратя времени на раздумья, наспех накинул на себя отглаженную, но уже порядком поношенную форму. Туфли, потёртые на пятках, но начищенные до блеска. Он был хорошим полицейским. Честным. В том смысле, что никогда не брал взяток, не закрывал глаза на серьёзные нарушения и старался делать свою работу, несмотря на то, что система чаще мешала, чем помогала. Именно поэтому из этой провинциальной «дыры» он и не мог выбраться уже который год — слишком прямолинейный, неудобный. Но и смирившийся.       Машина, старая, но исправная «Лада», завелась с полуоборота, фыркнув клубами белого пара в морозный воздух. Тихонов тронулся с места. Ехать пришлось недолго — в Кашире в принципе никуда долго ехать не приходилось. Весь город можно было проехать за двадцать минут. Уже через десять он сворачивал на пустынную улицу, ведущую к больничному комплексу, где одинокое, мрачное здание ждало его с новой, совершенно бредовой загадкой.       Тихонов заехал на пустую, подёрнутую льдом парковку у больничного корпуса. Его уже ждала небольшая группа: заведующий патологоанатомическим отделением — мужчина лет пятидесяти, в белом халате, накинутом на уличную куртку, который сейчас нервно теребил связку ключей; его напарник, лейтенант Доронин по прозвищу Михалыч — тучный, основательный мужчина с густыми, седыми усами, чья пенсия маячила уже на горизонте, как спасительный берег; и высокая, стройная девушка в тёмном деловом костюме и лёгкой дублёнке, явно не по погоде — судмедэксперт из области.       — Ну вот вы где, заждались уже, — первая заговорила девушка, обращаясь к Тихонову. Ни приветствия, ни представления. Сразу к делу. Типично для приезжих специалистов — чувство собственной важности и вечная спешка.       — И вам доброе утро, — сухо парировал Тихонов, оценивающим взглядом окидывая троицу. Его внимание сразу привлёк заведующий. Тот не просто нервничал — он был на грани. Бледный, под глазами синяки, взгляд бегающий, избегающий прямого контакта. Это был не просто испуг от происшествия на работе. Это было что-то глубже. — Так, и что у нас стряслось? — спросил Тихонов, доставая блокнот.       — Обстановка, Константин Владимирович, анекдотическая, — густым басом вступил Михалыч, потирая руки от холода. — Как в плохом кино.       Девушка-эксперт, не дав ему продолжить, чётко и быстро изложила суть:— Я приехала для проведения повторного вскрытия трупа по делу — учительница математики, Кружилко. Но тела в указанной камере нет. Мы с лейтенантом Дорониным уже проверили записи с камер наблюдения за последние сорок восемь часов. Ничего. Ни входа, ни выхода посторонних с грузом соответствующих габаритов. А заведующий отделением, — она кивнула в сторону бледного мужчины, — у которого есть полный доступ и к архиву записей, и ко всем помещениям, утверждает, что ничего не знает и никого не видел.       Тихонов медленно перевёл взгляд на заведующего. Тот сглотнул, и его кадык заметно дёрнулся.— Баатар Будаев, так? — уточнил Тихонов, поглядывая на бейдж на халате. — Расскажите-ка подробнее. Как труп мог просто испариться из морга с круглосуточной охраной и камерами?       — Я уже отвечал на этот вопрос, — Баатар Будаев отрезал, и в его голосе явственно проступило раздражение, прикрывающее более глубокий, животный страх. Его пальцы непроизвольно сжали ручку двери. — Понятия не имею. Его там как будто и не было. — Он сделал паузу, его взгляд метнулся к полицейским, затем в сторону пустынного двора. — А вообще, это ваша работа. Так что занимайтесь ею. Если что понадобится — я в своём кабинете. Всегда к вашим услугам.       С этими словами он резко развернулся, рывком открыл тяжёлую дверь и скрылся в полумраке больничного коридора, словно спасаясь бегством. За ним, неспешной, но целенаправленной походкой, проследовали полицейские и судмедэксперт.       — Зачем морг делать на втором этаже, — скорее констатировал, чем спросил, Михалыч, тяжело поднимаясь по лестнице. Его дыхание стало чуть шумным. — Неудобно же. И покойников таскать, и… всякое.       Никто ему не ответил. Ответа на этот вопрос, как и на многие другие в этом деле, действительно не существовало. Просто странная планировка старой советской больницы.       Поднявшись в стационарный корпус и пройдя по длинному, пропахшему антисептиком и тишиной коридору, они оказались перед тремя одинаковыми металлическими дверями. Судмедэксперт, не колеблясь, направилась к средней, откуда, по её словам, и пропал труп. Дверь, уже открытая, зияла тёмным проёмом.       — Вот, взгляните, — её голос прозвучал в полумраке помещения, прежде чем она щёлкнула выключателем.       Флуоресцентные лампы заморгали, затем зажглись, выхватывая из темноты картину беспорядка. Комната была не просто пустой — она была перевёрнута с ног на голову. В углу неестественной грудой валялся металлический стул, будто отброшенный ударом большой силы. По полу, рядом с лужами высохшей… чего-то тёмного, были раскиданы медицинские инструменты: зажимы, скальпели, пустые упаковки от перчаток.       Тихонов, сохраняя каменное выражение лица, прошёл в центр комнаты, к массивному металлическому столу для вскрытий. Его опытный взгляд скользил по деталям, выстраивая гипотезы. «Не ограбление. Ничего ценного не тронуто. Борьба?» Он медленно обошёл стол. И тут его внимание привлекло крошечное, нелогичное пятно на сером линолеуме.       Он присел на корточки. На полу, около ножки стола, лежала маленькая кучка белого, синтетического пуха. Аккуратная, почти не тронутая. Такого пуха не бывает в больничных подушках или халатах. Это был пух от современной зимней куртки. Дорогой, качественный.       — Гляньте-ка, Михалыч, — тихо сказал Тихонов, указывая на находку. — А это что такое? Совсем не медицинский атрибут.       Затем он подошёл к столу у стены, где лежал толстый журнал учёта. Он был раскрыт как раз на той странице, где среди прочих записей красовалась фамилия: Кружилко Галина Ивановна. Камера хранения: 190.       Тихонов почувствовал холодок, не связанный с температурой в помещении. Всё было слишком… нарочито. Он подошёл к ряду массивных, нумерованных холодильных шкафов. Его палец быстро пробежал по цифрам: 188, 189… Его движение замедлилось. Между 189 и 191 ничего не было. Тихонова подозвала судмедэксперт, указывая на шкафчик рядом с ней, он был без номера.       Он взялся за массивную ручку-скобу. Холодный металл обжёг пальцы. С глухим щелчком защёлка поддалась. Он потянул на себя.       Выдвижной металлический поддон выехал плавно и бесшумно. Он был пуст. Абсолютно, кристально пуст. Ни следов пребывания тела, ни намёка на то, что там что-то когда-либо лежало. Только иней на металле да леденящая пустота, которая, казалось, всасывала в себя весь свет и звук из комнаты.       — Ну, что скажете, лейтенант? — обратилась к Тихонову судмедэксперт, скрестив руки на груди. Её взгляд выражал чёткий, невысказанный вопрос: «Ну, и как вы это объясните?»       Тихонов ещё раз медленно обвёл взглядом комнату: пустой ящик, беспорядок, пятно пуха, те самые тёмные, засохшие разводы на полу… Его мозг, отточенный годами рутинных и не очень дел, механически складывал факты в единую, пусть и бредовую, картину. — Что труп действительно похищен, — констатировал он сухо, избегая любых спекуляций. Его взгляд снова задержался на пятне чёрного, растёкшегося и застывшего, будто густая смола или… что-то органическое, но не кровь. В памяти что-то ёкнуло, слабая, но назойливая ассоциация.  «Где-то я это видел. Совсем недавно.» — Оснований для возбуждения дела по двести сорок четвертой более чем достаточно. Михалыч, составь протокол осмотра места происшествия. Подробный.       — А почему я-то? — возмутился Доронин, тяжело переводя дух. Бумажная работа была его личной аверсией.       — Ну, а кто, если не ты? — Тихонов парировал, уже направляясь к выходу. — А я в следующий раз. Честное слово. — По Тихонову этого, может, и не было заметно, но свою работу он любил — ту её часть, где нужно было думать, искать, вытаскивать правду из подворотен и людской лжи. А вот бумажную волокиту, эти горы протоколов и отчётов, он терпеть не мог и старался по-братски «делегировать», где только возможно.       Тихонов уже перешагнул порог морга, как его окликнула судмедэксперт, её голос прозвучал резко в тишине коридора:— А вы куда? — В отдел, — не оборачиваясь, бросил Тихонов. — Вы тут вдвоём справитесь. Нужно всё задокументировать, взять образцы этих пятен, пух на экспертизу…       Судмедэксперт открыла рот, чтобы сказать что-то явно нелестное о распределении обязанностей, но тут же его закрыла, лишь презрительно хмыкнув. Она явно была возмущена такой бесцеремонностью, но возражать опытному оперативнику, который явно считал дело уже переходящим в иную плоскость, не стала.       Спускаясь по лестнице, Тихонов поймал на себе тяжёлый, недобрый взгляд. Внизу, в тени у стойки администратора, стоял Баатар Будаев. Их взгляды пересеклись на секунду. Во взгляде заведующего читался не просто страх или раздражение — там был немой, но яростный упрёк, будто во всём происшедшем был виноват именно Тихонов со своим визитом. Мужчина что-то буркнул себе под нос, явно не для посторонних ушей — что-то вроде «вредители» или «доигрались». Работая в полиции, Константин Владимирович привык ко многому: и к трупам, и к лжи, и к немой ненависти в глазах тех, кто считал тебя своим врагом. И к этому в том числе.       Уже сидя за рулём своей старой «Лады», Тихонов не завёл мотор сразу. Он позволил себе пару минут тишины, глядя на серое здание больницы через запотевшее стекло. Мозг продолжал работать, раскладывая пазл. «Итак. Жестокое, вероятно ритуальное, на грани безумия убийство учительницы. Её труп доставляют в морг. На следующий день тело бесследно исчезает из запертого помещения на втором этаже. При этом на месте — явные следы борьбы. Не грабежа — борьбы. Стул отброшен, инструменты разбросаны, на полу пятна неизвестной чёрной субстанции и пух от современной куртки. Записи с камер, которые должны были всё зафиксировать, отсутствуют. А единственный человек с доступом к архиву — заведующий Баатар Будаев — или в стельку лжёт, или сам до смерти напуган».       Логика кричала о причастности самого Будаева или кого-то из персонала. Но инстинкт, тот самый, что вырабатывается после сотен дел, подсказывал Тихонову, что всё гораздо страннее. Эта чёрная субстанция… «Откуда же я её помню? Совсем недавно видел.»       По всем правилам, сейчас нужно было опросить каждую медсестру, санитара, ночного сторожа, каждого пациента, кто мог что-то видеть или слышать. Это дало бы гору бумаг, десятки противоречивых показаний и, скорее всего, ноль реальных зацепок. А времени — в обрез. Дело уже пахло громким скандалом, и начальство требовало результатов.       Тихонов глубоко вздохнул и повернул ключ зажигания. Мотор заурчал. «Пусть этим сначала занимаются следователи из области. Пусть погрузятся в эту трясину с головой. Если скажут «Тихонов, занимайся опросом» — тогда и займусь.» А пока у него было своё, смутное подозрение, которое требовало проверки. И первым делом ему нужно было найти, где же он встречал эту странную, чёрную, засохшую слизь раньше. Память не подводила — он видел её. И это было ключом.       Целый день Тихонов катался по городу, выполняя функции скорее социального работника, чем оперативника. Разнимал пьяную драку у ларька «У Васи», где два мужика орали друг на друга из-за последней бутылки портвейна. Полчаса втолковывал бабке Агриппине Степановне, что скамейка под её подъездом — муниципальное имущество, и она не имеет права гонять с неё подростков, даже если они «жутко галдят». Отвозил потерявшегося и перепуганного трёхлетнего карапуза в соседний двор — к счастью, мамаша уже билась в истерике у подъезда.       Рутина. Серая, унылая, знакомая до тошноты. Ничего, что зацепило бы ум, отвлекло от навязчивой картины пустого морга и чёрных пятен на линолеуме. Уж лучше бы он остался там, ковыряясь в деталях, чем слушал матерные тирады алкашей. Но долг есть долг.       Уже вечером, когда темнота уже наступила, на его личный телефон поступил звонок. Тихонов взглянул на экран и почувствовал знакомое, лёгкое напряжение. Карина.       Она переехала обратно в Каширу три года назад, после развода. А Тихонов узнал, что она здесь, совсем недавно — может, недели две назад, случайно столкнувшись в магазине. И с тех пор… она звонила. Куда чаще, чем того требовала простая вежливость старых знакомых. То в субботу попросит кран починить — «сама не справлюсь, Костя, ты же мужчина». То в панике сообщит, что сын, Антон, домой к ночи не вернулся, и Тихонову, скрипя зубами, приходилось делать официальный запрос, а потом звонить и успокаивать её, что мальчишка уже на пороге. А вчера — передала с оказией домашний пирог, «чтобы ты хоть иногда нормально питался».       Такое настойчивое, излишнее внимание доставляло ему явный дискомфорт. Дискомфорт, который, казалось, был очевиден всем, кроме самой Карины. Она словно не замечала его скупых ответов, вежливых отговорок. И отказать ей он тоже не мог. Не только потому, что они были знакомы с детства. А потому, что видел её ситуацию: разведённая женщина, одна с подростком на руках, в чужом, а для неё — в забытом старом городе. Ей нужна была опора. Помощь. И он, по долгу службы и, может, по остаткам какой-то детской привязанности, оказывался этой опорой.       «Карина — хороший человек», думал он, принимая вызов. «С ней можно было бы о многом поговорить. О старом городе, о том, как всё изменилось. О жизни.» Но не более. Никакого «более» в его перегруженном работой и цинизмом мире не существовало и не могло существовать. Это была чёткая, незыблемая граница, которую он сам для себя провёл. И которую она, кажется, совсем не замечала.       — Алло, Карина, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-деловито, как у участкового, а не у старого друга.       — Алло, Костя, привет, — её голос в трубке звучал напряжённо, сбивчиво. Она замялась, явно чувствуя неловкость от того, что снова его отвлекает. — Тут такое дело… — Снова пауза, будто она собиралась с духом. — Тоша… Антон. Он до сих пор не вернулся. Я его после вчерашнего наказала, строго-настрого велела быть дома к трём. А его до сих пор нет. Уже восемь вечера, Костя. Он не отвечает на телефон.       Тихонов зажмурился и взялся за переносицу, чувствуя, как нарастает знакомая головная боль. Конечно, с формальной точки зрения он не был обязан бросаться на поиски подростка, который прогулял пять часов сверх родительского «комендантского часа». Парню пятнадцать, не пять. Но как можно было отказать этой женщине, в чьём голосе слышались уже не просто волнение, а настоящая, нарастающая паника? Карина всегда описывала Антона как тихого, умного, домашнего мальчика. Но за последние двое суток этот «хороший мальчик» успел устроить матери два сердечных приступа: сначала ночная гулянка, а теперь — откровенное неподчинение.       «Идеальный шторм для подросткового бунта», — мысленно констатировал Тихонов. Но что-то щёлкнуло у него внутри. Слишком много странного происходило в городе за последние дни. Слишком много.       — Хорошо, Карина, я всё понял, — сказал он, заставляя свой голос звучать спокойно и обстоятельно. — Просто скажи, где он примерно может быть. Хотя бы предположения.       Благо, Кашира — город маленький. Пропавших здесь обычно находят быстро. Правда, иногда — в разных состояниях. Оставалось надеяться, что маньяк, расправившийся с учительницей, не расширил круг своих интересов на её учеников. Мысль была леденящей.       — Ну… у него друг есть. Рома Пятифан. Он живёт на улице Калиновского, 5. Это недалеко от…       — Я знаю, где это, — перебил Тихонов, уже представляя себе этот дом. — Попытайся ещё раз дозвониться до своего сына. А я съезжу, поговорю с Пятифаном.       Он положил трубку, завёл машину. Мотор заурчал в вечерней тишине. Улица Калиновского была ему хорошо знакома. Пятифана он знал лично — тот стоял на учёте в ПДН, и Тихонов как участковый раз в пару месяцев заезжал к нему или к его родителям для профилактических бесед.       Попал Рома на учёт по классической, подростковой, безграничной глупости. Три раза подряд, с завидным упорством, его ловили на детской площадке с банкой пива в руках. Не кража, не разбой, не вандализм — просто тупое, демонстративное нарушение общественного порядка. Типичный хулиган, ищущий внимания и способа самоутвердиться. Не опасный, но неприятный.       «Именно такие «неопасные» хулиганы, — подумал Тихонов, выезжая на нужную улицу, — чаще всего и влипают в самые неприятные истории, таская за собой более тихих и умных друзей, вроде твоего сына, Карина».       Он припарковался у знакомого двухэтажного дома. Окна на втором этаже горели. Тихонов тяжело вздохнул, гадая, какую новую порцию абсурда преподнесёт ему этот вечер.       Тихонов подошёл к подъезду. Дверь, к его удивлению, была открыта настежь. «Тем лучше», — подумал он, избегая лишних звонков и ожиданий. Он вошел, поднялся по лестнице, пахнувшей затхлостью, дешёвым табаком и чем-то ещё, резким — алкоголиками. Подошёл к знакомой двери под номером 34. Звонок. За дверью послышались неспешные, аккуратные шаги, щелчок замка. На пороге появилась худенькая, хрупкая женщина с усталыми глазами — Оксана, мать Романа.       — Здравствуйте.— Здрасте, — Тихонов машинально приподнял руку к козырьку форменной фуражки. — А позовите-ка, пожалуйста, Романа. Кой-чего обсудить надо.       — Н-ну, хорошо... — женщина беспокойно кивнула и обернулась вглубь квартиры. — Рома! Тебя тут Константин Владимирович хочет видеть!       Послышались тяжёлые, грузные шаги, и рядом с матерью возник сам Пятифан. Он выглядел невыспавшимся, но настороженным.— Чего вам? Недавно ж приезжали, — буркнул он, явно не в восторге от визита.       Тихонов пропустил это мимо ушей.— Твой друг, Антон Петров. Он тебе ничего не говорил, куда собирался идти сегодня после школы?       Лицо Ромки на секунду стало задумчивым.— Да он в парк планировал сходить...— И тут он вдруг резко замолк. Его глаза расширились, он хлопнул себя ладонью по лбу. — Блин! А сколько сейчас времени? Я ж обещал пойти с ним, проспал, чёрт возьми! Вот он и пошёл один! — Его взгляд резко, почти панически, метнулся к Тихонову. — Кажется, нам лучше поспешить.       Тихонов не стал задавать лишних вопросов. Его опыт подсказывал, когда нужно действовать, а не разговаривать. Он молча кивнул, дав понять, что ждёт. Пока Ромка впопыхах натягивал куртку и ботинки, его мать только беспомощно смотрела на эту сцену, не понимая, что происходит. Ромка на ходу бросил ей «всё ок, ма, скоро!» и первее полицейского ринулся вниз по лестнице.       Тихонов открыл дверь машины и резко сел за руль. На пассажирское сиденье с размаху плюхнулся запыхавшийся Ромка.— Давайте, скорее, в парк! Вдруг с ним что-то произошло! — Что конкретно с ним может произойти? — уточнил Тихонов, уже заворачивая на основную улицу. — Я... я по дороге расскажу!       Полицейский завёл мотор. Ромка что-то бормотал про мигалки, но на пустынной вечерней дороге в них не было нужды — они и так мчались, нарушая все допустимые ограничения. Пока они неслись по знакомым улицам, Ромка, спотыкаясь на словах, начал вываливать обрывки: про какой-то ключ, про страшный гараж, про парк и встречи с кем-то... Но Тихонов был слишком сфокусирован на дороге, чтобы вникать в эти обрывочные, сбивчивые истории. «Спрошу подробнее потом, в более спокойной обстановке», — мысленно отметил он, резко тормозя у входа в парк.       Машина ещё не остановилась как следует, а Ромка уже вылетел из неё и помчался вглубь заснеженной чащи. Тихонову, кряхтя, пришлось пуститься за ним в погоню. Бегущий подросток знал дорогу лучше. По пути Тихонов, уже запыхавшись, начал замечать странные детали: на стволах деревьев — глубокие, свежие борозды, будто от огромных когтей. Некоторые молодые деревца были повалены, будто их отшвырнула неведомая сила. «Ну что за день? — пронеслось в голове. — Из морга труп украли, а в парке, видимо, медведь шалит».       Наконец они вырвались из гущи деревьев к небольшому замёрзшему прудику — тому самому, где нашли тело Галины Ивановны. И где теперь, в свете фонаря на другом берегу, было видно другое тело. Антон лежал на снегу у самой кромки льда.       Ромка, увидев его, рванул вперёд с диким воплем. Тихонов, собрав последние силы, последовал за ним.Антон был без сознания, но дышал — неглубоко, прерывисто. Он был промокшим насквозь, одежда на нём обледеневала. Тихонов бросил взгляд на пруд. В толще льда, в нескольких метрах от берега, зияла чёрная дыра неправильной формы. Не та, что проделывают рыбаки. Она была больше, с рваными, словно взломанными краями. И явно была рассчитана на то, чтобы в неё провалились двое.       «Решил поплавать в декабре?» — мысленно поёрничал Тихонов, но шутка не удалась. Он скинул с себя служебную куртку и накрыл ею дрожащего парня.       — Нужно вызвать скорую, — отрывисто сказал он Ромке, уже доставая телефон. — Пока донесём до машины, как раз подъедут.       Ромка лишь молча, лихорадочно кивал, не отрывая испуганного взгляда от бледного лица друга. Вдруг тело Антона дёрнулось, он начал судорожно кашлять. Из его рта, вместе с водой, выплеснулась струя чёрной, густой слизи. Она запачкала снег, издавая лёгкий, едкий химический запах.       Тихонов замер. Он знал эту субстанцию. Увидел её сегодня утром в морге. А теперь вспомнил — он видел её вчера вечером. На куртке Антона, когда приезжал по вызову Карины. Тогда он не придал этому значения, списав на грязь или краску. Но теперь пазл с грохотом начал складываться в дурацкую, невозможную картину.       «Неужели этот тихий мальчишка как-то причастен к исчезновению трупа учительницы?»       Но сейчас это было неважно. Сейчас нужно было спасать жизнь. Вдвоём, с трудом подняв Антона, они понесли его к выходу, оставляя на снегу следы и капли чёрной жидкости.       У самого выхода из парка их уже ждала «скорая» с мигалками. Тихонов и Ромка передали беспомощное тело в руки фельдшеров. Те быстрыми, профессиональными движениями закатали его в машину.— В больницу, быстро! — бросил Тихонов, и санитар кивнул.       Дверь «скорой» захлопнулась, и она, взвыв сиреной, рванула прочь. Тихонов и Ромка стояли секунду, переводя дух, видя, как красные огни растворяются в зимней ночи.— Садись, — тихо сказал Тихонов Ромке. — Ты едешь со мной. В больницу. И по дороге ты расскажешь мне всё. С самого начала. И про ключ, и про гараж, и про то, что случилось вчера в парке. Понял?       Ромка лишь сглотнул. Рассказывать он явно не хотел...