Там, где пахнет Новым Годом

      Антон открыл глаза и вдохнул полной грудью — резко, судорожно, будто вынырнув из глубины. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, сыростью и чем-то ещё — сладковатым, как тлеющий ладан. Он лежал на холодном, твёрдом полу. Рядом, в сантиметре от его руки, аккуратно лежали его очки. Он машинально взял их и надел. Стало чуть лучше, но ясности не прибавилось. Вокруг была почти абсолютная темнота.       Встать получилось с трудом — всё тело ныло и ломило, будто его проехал каток. Каждая мышца кричала о пережитой борьбе, падении, ледяной воде… Вода! Воспоминания ударили волной. Прорубь. Хватка Алисы. Паника. Тьма.       «Я должен был утонуть», — пронеслось в голове. Но раз он здесь, дышит и чувствует эту боль, значит, сегодня он ещё поживёт. Вопрос — где именно и насколько долго? Глаза постепенно привыкали к темноте. Он начал различать очертания. И тогда он увидел пол. Он был покрыт каким-то рисунком, процарапанным или нарисованным прямо на бетоне. Антон наклонился ближе. Это был большой, почти идеально ровный круг. А внутри него — пятиконечная звезда. Пентаграмма. У каждого луча, в месте его соприкосновения с кругом, были нарисованы ещё пять маленьких кружков — явно гнёзда для ритуальных свечей.       «Чёрт. Где это я?» — мысль пронеслась с новой силой, холодной и тревожной. Это была не избушка Алисы. Это было что-то другое. Что-то… оккультное. Петров решил, что пора перестать сидеть на полу в темноте. Нужно было найти выключатель, понять, где он оказался. Он медленно поднялся, прислушиваясь к тишине. Она была абсолютной, давящей. Шаги эхом отдавались в пустом пространстве. На ощупь, скользя ладонью по шершавой, холодной стене, он побрёл вдоль неё. Через несколько метров его пальцы нащупали знакомый пластиковый выключатель.       Он щёлкнул.       Тусклая, пыльная лампа под низким потолком замигала и наконец зажглась, заливая комнату грязноватым, желтоватым светом.       Комната, в которой он очнулся, была не очень большой, но достаточно просторной, чтобы вместить несколько десятков человек. Стены были голыми бетонными, кое-где покрытыми отслаивающейся краской и непонятными пятнами. У дальней стены возвышалась небольшая, на пару ступеней приподнятая площадка — импровизированная сцена. На ней стояла деревянная кафедра, похожая на церковную, но без каких-либо религиозных символов.       Прямо под выключателем, у той стены, где сейчас стоял ошеломлённый Антон, стоял столик. Металлический, с откидной крышкой и желобом для стока. Точь-в-точь такой же, как столы для вскрытий в морге. Он блестел под тусклым светом, будто его только что вымыли и отполировали. Эта чистота диссонировала с пыльной, заброшенной атмосферой всего помещения.       Его взгляд скользнул дальше. Рядом с нарисованной на полу пентаграммой, на стене, висела большая карта. Старая, бумажная, пожелтевшая по краям и кое-где порванная. На ней были отмечены какие-то точки, линии…       А с противоположной стороны комнаты, в самом углу, из потолка спускалась тяжёлая, чугунная лестница. Она вела вверх, к массивному, квадратному люку, вмонтированному в бетон перекрытия. Люк выглядел настолько основательным, что казался частью бункера или подвала.       Антон стоял посреди этого странного, зловещего помещения, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей. Его привела сюда Алиса? Но её нигде не было видно. Он был один. Антон подошёл к карте, стараясь не смотреть на тот зловеще чистый стол. Бумага была старой, хрупкой на вид, но рисунок на ней оставался чётким. Карта охватывала лишь сам город Каширу и его ближайшие окрестности. В углах, аккуратным каллиграфическим почерком, были выведены цифры — широта и долгота границ карты.       И тут его осенило. Ключ. Координаты. Он судорожно полез в карман, боясь, что потерял его в воде, но холодный металл был на месте. Он вытащил ключ и повернул его потёртой стороной к свету. Цифры, выцарапанные там, были мельче, но читались.       «Нужно сопоставить…» — мысленно пробормотал он, прикладывая ключ к краю карты и мысленно экстраполируя сетку. Его палец начал медленно водить по бумаге, делая примерные расчёты. Он не был топографом, но базовые принципы ориентирования знал. Палец остановился. Прямо в центре городского парка. Точнее, в его самой глухой, заросшей части, недалеко от пруда.       «Мне… туда? — в голове всплыл образ поваленных деревьев и ледяной воды. — Я же только оттуда!»       На карте это место, как и ещё несколько других в городе (старый гаражный кооператив, окраина у леса, заброшенная водонапорная башня), было отмечено не просто точкой, а аккуратным, чёрным кружком. Рядом с некоторыми стояли мелкие, непонятные пометки, похожие на руны или просто закорючки.       Информации было слишком много, и она лишь добавляла вопросов. Но сидеть и разгадывать карту, находясь в логове (а это определённо было чьим-то логовом), было самоубийством. Нужно было выбираться.       Антон бросил последний взгляд на карту, словно пытаясь запомнить расположение кружков, и направился к лестнице. Чугунные ступени были холодными и скользкими от конденсата. Он начал взбираться. Лестница казалась бесконечной, уходя в темноту над потолком. Каждый шаг отдавался эхом в пустом подвале. Наконец, его голова упёрлась в массивную, холодную металлическую плиту люка.       Он упёрся ладонями в шершавый металл и попытался толкнуть вверх. Люк не поддался. «Конечно, — с горечью подумал Антон. — Всё не могло быть так просто. Его наверняка закрыли на засов снаружи».       Но сдаваться было нельзя. Он собрался с силами, присел чуть ниже, чтобы дать себе разгон, и снова рванул вверх, упираясь спиной и плечами. Раздался скрип — сухой, ржавый, но обнадёживающий. Люк сдвинулся на сантиметр, и в щель хлынула струя ледяного ночного воздуха, пахнущего снегом и свободой.       Воодушевлённый, Антон продолжил. Он давил изо всех сил, чувствуя, как горят мышцы спины и рук. Металлический круг наконец сдвинулся достаточно, чтобы его можно было сбросить в сторону. Но в этот момент, из-за неудобного положения и потери точки опоры, его нога соскользнула со скользкой ступеньки.       Он дёрнулся, пытаясь ухватиться за что-нибудь, но вокруг были только гладкие, уходящие вниз перекладины лестницы. Равновесие было потеряно безвозвратно. Антон полетел вниз, беспомощно кувыркаясь в воздухе. Он успел принять позу, чтобы не удариться головой, но приземление всё равно было жёстким и неконтролируемым. Он рухнул на лестницу на несколько ступеней ниже, и страшный, отчётливый хруст раздался в тишине подвала, сопровождаемый острой, взрывной болью в левой лодыжке.       — Ай, БЛЯ! — крик вырвался из его горла сам по себе, гулким эхом отразившись от стен. Он зажмурился от боли, слёзы выступили на глазах.       Когда первый шок прошёл, он осторожно изменил положение, с трудом сполз со ступенек на твёрдый пол и присел, обхватив травмированную ногу руками. Лодыжка уже начинала пульсировать и распухать.       — Ммм, да что ж это такое? — прошипел он сквозь зубы, чувствуя, как жар стыда смешивается с холодом боли. Петров вообще редко матерился — только в самые отчаянные моменты, когда страх, боль и бессилие перехлёстывали через край. А этот день, казалось, состоял сплошь из таких моментов.       Теперь он был не просто в ловушке. Он был в ловушке и покалечен. И доносившийся сверху, через приоткрытый люк, запах свободы казался теперь самой жестокой насмешкой. Стиснув зубы, Антон осторожно попытался подвигать ногой. Боль пронзила голеностоп, но сустав поддался, хоть и со скрипом. «Не сломана, — с облегчением подумал он, — вывих или сильный ушиб».       Он поднялся, опираясь на здоровую ногу, и снова ухватился за холодные перекладины лестницы. Каждый шаг вверх отдавался новой пульсирующей волной в лодыжке, заставляя его шипеть от боли и пробираться сквозь неё силой воли. Лестница по-прежнему казалась бесконечной, уводящей в чёрный зев над головой.       Наконец, его пальцы снова нащупали шершавый край люка. Он собрал остатки сил, упёрся плечом в холодный металл и толкнул. На этот раз всё обошлось без происшествий. Люк с глухим скрежетом сдвинулся в сторону, и в лицо Антону ударил поток ледяного, невероятно свежего воздуха, пахнущего не городом, а чистым, пустым холодом. Он ухватился руками за промёрзшую, колючую землю за краем проёма и, подтягиваясь и отталкиваясь здоровой ногой, выкарабкался наверх.       Пространство, из которого он выбрался, действительно было похоже на бункер — невысокий бетонный купол, почти полностью занесённый снегом, с люком посередине. Антон, отдышавшись, решил встать на ноги. Боль в лодыжке напомнила о себе, но была терпимой, приглушённой адреналином и облегчением от того, что он выбрался.       Он выпрямился во весь рост и огляделся.       И мир перевернулся.       Сначала он подумал, что у него двоится в глазах от боли или усталости. Но нет. Снег. Он не падал с тёмного, беззвёздного неба. Он поднимался с земли. Мириады белых, искрящихся частиц медленно, почти лениво плыли вверх, к чёрному бархату небосвода, как пепел от гигантского, невидимого костра. Они завихрялись на ветру, создавая призрачные, перевёрнутые метели.       — Чего?.. — выдохнул Антон, протёр глаза очками, но ничего не изменилось. Картина оставалась прежней — сюрреалистичной, невозможной и от этого вдвойне пугающей. На улице стояла, судя по свету, глубокая ночь. Но это был не знакомый городской сумрак. Это была абсолютная, густая темнота, нарушаемая лишь светом луны. И луна эта… она была неестественно яркой, огромной, висящей низко над горизонтом. Её свет был холодным, почти синим, и отбрасывал резкие, чёрные тени. Звёзд на небе не было вовсе — только пустота и эта одинокая, всевидящая луна.       Ветер дул порывисто и пронизывающе холодно. Даже в куртке Антон почувствовал, как дрожь пробегает по всему телу. Этот холод был другим — не зимним, а каким-то… пустотным, высасывающим тепло из самой глубины костей.       Петров заставил себя оторвать взгляд от апокалиптического неба и начал разглядывать окрестности. И тут его охватило новое, леденящее узнавание. Местность… она была знакомой. Холмы, очертания дальнего леса, даже характерный изгиб замёрзшей речушки вдали…       — Здесь же… больница должна стоять, — прошептал он, и его голос потерялся в шелесте снега, летящего в небо.       Он вспомнил карту из бункера. То самое место, отмеченное кружком — лесистая местность на окраине. Именно здесь, в Кашире, и стояла больница. Но её не было. Ни зданий, ни фонарей, ни следов цивилизации. Только бескрайние заснеженные поля, тёмный лес на горизонте и этот жуткий, перевёрнутый снегопад.       Тогда его осенило с ужасающей ясностью. «Неужели это… не Кашира? Тогда где же я? И… что это за место?»       Он стоял один в этой безмолвной, вывернутой наизнанку версии мира, и единственным свидетельством его недавнего прошлого был бетонный купол бункера у его ног и ноющая боль в ноге. Всё остальное — законы физики, география, само время — казалось, перестало здесь работать.       Нужно было двигаться. Бездействие в этом ледяном, вывернутом мире грозило превратить парня в окоченевшую статую. Антон, прихрамывая, побрёл к едва заметной в перевёрнутой метели дороге. Она не была заасфальтирована — просто протоптанная в снегу и промёрзшей земле тропа, но, что удивительно, её почти не заметало снегом, летящим вверх. Казалось, невидимая сила расчищала путь.       Вдоль дороги, покосившись от времени и ветра, стоял дорожный знак. Простой, прямоугольный, из покоробленной жести. На таких обычно пишут названия населённых пунктов. Антон, превозмогая боль в ноге, подошёл ближе, стёр с него изморозь рукавом. На потускневшей, но всё ещё читаемой табличке было выведено: «Кашира».       — Кашира? — пробормотал Антон, и его голос прозвучал странно громко в звенящей тишине. — Но… как?       «Координаты, — жёстко напомнил он себе, сжимая ключ в кармане. — Нужно идти туда».       Если Галина Ивановна пошла на такой страшный шаг — спрятать ключ в собственном теле, — значит, то, что он открывает, должно быть невероятно важно. В его воспалённом от холода и страха воображении мелькнула картинка: сейф, набитый пачками денег. Миллионы. Достаточно, чтобы с мамой собрать вещи и сбежать из этого проклятого города, из этой кошмарной реальности.       Но мысль тут же наткнулась на внутреннее препятствие. Побег означал бы бросить всех. Бяшу, с его простодушной преданностью. Ромку, который, несмотря на всю свою хулиганистость, уже дважды оказывался рядом в самые страшные моменты. И… Полину. Мысль о ней вызвала особую, тёплую и горькую одновременно, боль. Блин, ведь жизнь только начала налаживаться…       Погружённый в тяжёлые раздумья, Антон машинально шёл вперёд, почти не глядя под ноги. Когда он наконец поднял голову, то увидел, что ушёл довольно далеко от знака. Впереди, в синеватом свете нереально яркой луны, начали проступать очертания строений. Но это были не знакомые пятиэтажки. Это были домики. Низкие, деревянные, с крутыми, засыпанными снегом крышами и тёмными, слепыми окнами. Совсем как в старой деревне из книжек или… из рассказов его матери.       И тут память услужливо подкинула отрывок из одной из тех долгих, ночных бесед. Мать рассказывала, что на месте нынешней Каширы когда-то стояла самая обычная деревня. А потом случился страшный пожар. Инфраструктуры в те времена почти не было, пожарных не дозваться. Жители сами, вёдрами и чем попало, пытались бороться с огнём, но пламя бушевало. Были погибшие — в основном старики, которые не могли убежать. Но куда больше людей остались без крова. Им предоставили временное жильё, а на пепелище начали отстраивать первые каменные дома, которые потом и разрослись в город. Бабушка Антона в ту пору была маленькой девочкой и чудом уцелела.       Причину пожара так достоверно и не установили. Может, дети с спичками баловались. А может… кто-нибудь другой.       Антон шёл дальше. Вариант, что Алиса каким-то образом перенесла его в другую реальность или в прошлое, конечно, звучал безумно. Но с другой стороны, за последние три дня произошло столько всего, что не поддавалось обычной логике, что исключать эту возможность уже нельзя. Кажется, он даже смирился с мыслью, что Алиса действительно не просто девочка в карнавальной маске, а нечто иное, существующее по своим, непонятным законам.       Нога постоянно напоминала о себе тупой, навязчивой болью, а пронизывающий холод, казалось, проникал сквозь кожу прямо в кости, только усугубляя страдания. Антону начинало казаться, что он медленно превращается в ледышку. Если он остановится сейчас, то наверняка уже не сдвинется с места, замёрзнет навеки.       Некоторые домики, мимо которых он брел, были полуразваленными, с провалившимися крышами и пустыми глазницами окон. И его не покидало тягостное, давящее чувство — ощущение наблюдения. Кто-то или что-то следило за ним, шло по пятам, аккуратно ступая между покосившимися избами, но пока не показывало себя. Шелеста шагов не было слышно — только этот зудящий взгляд между лопаток.       Силы покидали его с каждым шагом. Невероятный холод, боль в ноге и общая истощённость от череды потрясений делали своё дело. Веки стали невыносимо тяжёлыми, в глазах поплыли тёмные круги. Он шагнул, споткнулся о невидимую кочку, и нога, не выдержав, подкосилась. Антон рухнул на колени, а затем и на бок, в колючий, холодный снег, который тут же начал припорашивать его снизу. Он не смог даже вскрикнуть — только выдохнул струйку пара.       Сознание поплыло. Последним усилием воли он попытался приподнять голову. И увидел, как из тени ближайшего разрушенного крыльца отделился тёмный силуэт. Он был высоким, неслышным, и медленно, не спеша, приближался к нему по снегу, который не хрустел под его ногами. Антон не успел разглядеть ничего — ни лица, ни одежды — только смутный, чёрный контур на фоне призрачного лунного света, нависший над ним в последний миг перед тем, как тьма окончательно накрыла его с головой.       Очнулся Петров не сразу. Сначала в сознание пробилось тепло — сухое, живое, пахнущее дымом и тающим снегом. Потом — мягкость под спиной, не холодный пол, а что-то вроде грубого одеяла. На секунду безумная надежда вспыхнула в нём: это всё был кошмар. Длинный, чудовищный сон. И вот он наконец закончился, и он дома, в тепле своей комнаты…       Но нет. Он открыл глаза. Над ним было низкое, почерневшее от времени и копоти деревянное потолочное перекрытие, а не знакомый потолок с трещинкой у люстры. Он всё ещё был здесь. Совсем один…       — Очнулся, слава Богу, — знакомый, тихий голос прозвучал совсем рядом, прямо над его ухом.       Антон резко повернул голову, и сердце его совершило прыжок, застряв где-то в горле. Рядом, склонившись над ним, сидела Полина. Её лицо, обычно сдержанное, было бледным и испуганным, но в глазах светилось жгучее облегчение. Тёмные волосы выбивались из-под шапки, на щеке — чёрная полоска сажи.       Что она тут делает? Как сюда попала?! Мысли закрутились вихрем, не находя выхода.       — Полина, ты как тут… — хрипло начал он, пытаясь приподняться на локтях. В висках застучало.       Девушка не дала ему договорить. Она стремительно подошла и, опустившись на колени, крепко, почти отчаянно обняла его. Её объятие было сильнее, жёстче, чем можно было ожидать от неё — в нём чувствовался не испуг, а какая-то животная радость от находки в этом ледяном аду.       — О, Господи, я так рада, что ты тут, — прошептала она ему в плечо, и её голос дрогнул. Отстранившись, она взглянула ему прямо в глаза. В её синих, как зимнее небо, глазах читался целый клубок эмоций: панический страх, огромное волнение и что-то ещё… чистая, неподдельная радость. — Мне так страшно. Я пришла домой после школы, уснула, и… оказалась тут, — она развела руками, указывая на ветхие стены бревенчатой избы. Жест был почти театральным.       Антон, всё ещё ошеломлённый, похлопал её по плечу, пытаясь успокоить и её, и свой собственный ум.       — Тише, тише, — сказал он, заставляя голос звучать твёрже, чем он чувствовал. Вопрос, как и зачем она здесь, откладывался. Сейчас они были вместе. И это давало и надежду, и новую, странную тревогу. — Нам нужно выбираться отсюда. Вместе.       — Но как? — Полина отодвинулась, её взгляд стал практичным, испуганным. — Я даже не знаю, как сюда попала. Здесь всё не так.       — У меня есть зацепка, — Антон полез в карман, с облегчением обнаружив на месте и ключ, и амулет. Он достал ключ и протянул его Полине. — Я думаю, он откроет нам выход. Смотри.       Он повернул ключ стороной с цифрами, поднося его к тусклому свету костра. Полина взяла его, но не с тем любопытством, с каким разглядывала бы диковинку. Её движения были чёткими, изучающими, взгляд скользнул по царапинам, будто она искала что-то конкретное.       — Координаты, — констатировал Антон. — Давай не будем медлить и пойдём.       — А как же твоя нога? — вдруг спросила она, возвращая ключ и переводя взгляд на его неуверенную позу. — Ты хромаешь.       — Она уже почти не болит, — соврал Антон, вставая и стараясь не морщиться от острой боли, которая пронзила лодыжку с новой силой. На самом деле она болела ещё сильнее, чем до потери сознания, каждый шаг грозя превратиться в пытку. Но признаться в этом сейчас значило стать обузой. И в её присутствии он не мог себе этого позволить. — Главное — найти то, что открывает этот ключ. И тогда, может, мы поймём, как вернуться. Он посмотрел на Полину, на её решительное, но всё ещё испуганное лицо, освещённое пламенем костра.       Антон встал, опираясь на косяк двери, и вышел наружу. Полина последовала за ним, её шаги были тихими и осторожными. Выйдя из домика, их встретила всё та же сюрреалистичная картина: снег, тянущийся к беззвёздному небу, мёртвая деревня и неестественно яркая луна. Ничего не изменилось. Было лишь немного холоднее.       — Как долго я был в отключке? — спросил Антон, оглядываясь.       — Минут двадцать, — ответила Полина, поправляя шарф. — Ну, я не засекала, конечно. Но очнулся ты относительно быстро.       Они пошли дальше по протоптанной дорожке, оставляя позади спасительную, но зыбкую теплоту костра, который они предварительно потушили. По расчётам Антона, парк — или то, что было на его месте в этой версии реальности — должен был быть уже скоро. Шли они молча, каждый погружённый в свои тяжёлые мысли. Тишину нарушал только хруст их шагов по плотному насту и свист ветра в развалинах.       Вдруг Антон заметил в снегу что-то белое, но выделяющееся на общем фоне — не такой кристальной белизны и другой фактуры. Он приостановился.       — А это что такое? — пробормотал он, наклонился и вытащил из сугроба промокший, полупрозрачный листок бумаги.       Перевернув его, он похолодел.       Это была листовка. Самодельная, отпечатанная на плохом принтере. Посередине — размытая чёрно-белая фотография улыбающегося мальчика лет десяти. Он держал на руках пушистого кота. Крупными буквами сверху: «ПОМОГИТЕ НАЙТИ!». Ниже — имя: Вова Матюхин. Дата рождения, рост, особые приметы… Дата исчезновения была стёрта водой и временем.       — Полина, глянь, — тихо позвал Антон, и в его голосе прозвучала леденящая догадка.       Полина нехотя подошла, заглядывая ему через плечо. Её лицо осталось бесстрастным.       — Ого, — безразлично протянула она. — Пошли лучше дальше.       — Погоди, — Антон уже не слушал её. Его взгляд выхватил ещё один белый уголок, торчащий из снега в трёх шагах. Он рванулся туда, забыв на секунду о боли в ноге, и выдрал вторую листовку.       Ксения Талалаева. Маленькая девочка, лет шести, с чашкой чего-то тёплого в руках. Та же тревожная надпись, те же стёртые детали.       — Что это всё значит? — прошептал Антон, и его голос дрогнул. Он уже не шёл, а почти бежал, рыская взглядом по сугробам, выискивая белые пятна. Они были повсюду. Как осенние листья, только страшные, леденящие душу. Мальчики, девочки, подростки… Десятки, если не сотни лиц, смотревших на него с промокшей бумаги. Все — пропавшие. И тогда его взгляд упал на одну из листовок, примятую, но ещё читаемую. Сердце Антона остановилось, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело.       На фотографии был изображён пухлый парень с нагловатой, хулиганской ухмылкой. Под фото, жирным шрифтом: «Семён Бабурин».       Тот самый задира. Тот, кто когда-то отобрал у Антона очки, с кем он подрался, и кто вскоре после этого «переехал в другой город». Чей перстень позже нашли в лесу. Он не переехал. Он пропал. Как и все эти дети на листовках.       Полина стояла молча, наблюдая, как Антон, бледный и с трясущимися руками, перебирает одну промокшую листовку за другой. С каждым новым именем раздражение вскипало в её крови, горячее и нетерпеливое. Это была пустая трата времени, когда цель была так близка!       Петров сделал для себя самое ужасающее открытие. Среди прочих, выцветших от влаги лиц, он увидел своё собственное. Его школьное фото, его имя, его параметры. От ужаса он отшвырнул бумагу, как обжигающую, но тут же наткнулся на другую — с ухмыляющейся физиономией Бяши. Потом — Ромка, Катя… и Полина. Казалось, все жители их городка, все, кого он знал, были здесь, в этой жуткой коллекции пропавших.       — Полина… — его голос сорвался на шёпот, полный леденящего недоумения. — Что это всё… Они все здесь. Мы все здесь.       — Да прекрати ты! — терпение Полины лопнуло. Её обычно тихий голос прозвучал резко и властно, заставив Антона вздрогнуть. Она стояла, сжав кулаки, и её лицо, обычно мягкое, исказила гримаса нетерпения. — Нам нужно идти и открывать этим ключом выход в реальный мир, а не копаться в этом хламе! — она грубо пнула ногой комок снега с прилипшей листовкой.       — Но эти листовки… на них был я! И ты! Там были все! — попытался возразить Антон, всё ещё не веря в её безразличие.       — Да какая разница?! — она почти крикнула, но тут же взяла себя в руки. Её выражение смягчилось, голос стал убедительно-нежным, каким он никогда не был у Полины. Она сделала шаг к нему. — Тош, милый, давай просто выберемся отсюда. И уже потом, в безопасности, обсудим, что всё это значит. — Она взяла его замёрзшие руки в свои. Её прикосновение было тёплым, но почему-то чужим. — Я понимаю, почему ты волнуешься. Особенно после того, что ты пережил в морге… Это же было ужасно. И в этот миг в мозгу Антона что-то щёлкнуло. Мысли, которые метались в панике, вдруг встали на свои места, сложившись в ясную, ужасающую картину.       — Погоди, — медленно, отчётливо произнёс он, вынимая свои руки из её хватки. Он отступил на шаг, и его взгляд стал изучающим, холодным. — Откуда ты знаешь, что я пережил в морге?       Полина замерла. Её лицо, только что такое убедительное, на мгновение стало пустым, как чистый лист. Растерянность и паника промелькнули в её глазах.       — Я… я… — она замялась, её взгляд забегал по сторонам, ища ответа, которого не было. — Ты… мог рассказать…       — Я никому об этом не рассказывал, — отрезал Антон, и его голос окреп. Он начал загибать пальцы, глядя на неё без тени доверия. — Ты странно себя ведёшь. Появилась из ниоткуда, в месте, куда, по твоим же словам, попала случайно. Ты не удивлена этим местом, этими листовками. И ты знаешь то, чего знать не можешь.       «Полина» стояла, словно застигнутая врасплох. Её мимика менялась, становилась неестественной, будто маска из плоти и крови начинала сползать, обнажая нечто иное. Она озиралась по сторонам с животной, нечеловеческой растерянностью, будто ища подсказку или путь к бегству. В её глазах не осталось ничего от знакомой Антону девушки — только паника и что-то древнее, чужое.       — Ты… не Полина, — тихо, но с железной уверенностью констатировал Антон, сжимая в кармане рукой тёплый амулет-коготь. — Кто ты?       Вдруг она закричала. Но это был не человеческий крик. Звук, вырвавшийся из её глотки, представлял собой леденящую душу смесь: предсмертный хрип, скрежет ломающегося стекла и дикий, животный визг. Антон отпрянул, кровь стыла в жилах. Перед его глазами разворачивалось немыслимое. «Полина» вцепилась пальцами в собственное лицо. Не царапала — рвала. Ногти, казалось, удлинились и заострились, впиваясь в плоть. Со звуком рвущейся мокрой ткани, кожа на щеке лопнула и сползла к подбородку клочьями, обнажив мокрую, красную мышечную ткань и белый осколок скуловой кости. Она схватилась за нос и, с отвратительным хлюпающим звуком отрывающегося хряща, вырвала его, швырнув окровавленный комок в снег. Губы, растянутые в немом крике, были разодраны до дёсен, обнажив длинные, желтоватые клыки, которых у настоящей Полины никогда не было.       Послышался оглушительный, мокрый хруст, будто ломали целую связку сырых веток. Её тело изогнулось в невозможной, чудовищной позе — позвоночник выгнулся дугой, лопатки выпирали из-под рвущейся одежды, как крылья. Руки и ноги выкручивались в суставах, кости трещали и перестраивались. Из её широко разорванного рта, из глотки, заполненной теперь не языком, а чем-то пульсирующим и тёмным, показались две когтистые, покрытые чёрной чешуёй лапы. Они с силой раздвинули челюсти, которые лопнули с хрустом, и начали разрывать тело изнутри.       Со звуком, напоминающим раздирание мокрого полотна и дробление тыквы, существо разорвало оболочку Полины на двое. Из кровавого месива тканей, обрывков школьной формы и выпавших внутренностей, обливаясь слизью, кровью и фрагментами органов, вылезло оно.       Это был тот самый волк из кошмара Антона, но во плоти, и вид его был в тысячу раз отвратительнее. Существо было гибридом рептилии и млекопитающего, воплощением хищной мутации. Его длинное, поджарое тело было покрыто не шерстью, а влажной, блестящей чешуёй чёрного и грязно-серого цвета, местами облезлой, открывающей язвы розовой плоти. Хребет был увенчан рядом острых, костяных шипов. Лапы заканчивались длинными, изогнутыми когтями, на которых ещё дымились клочья плоти. Пасть, слишком большая для черепа, была полна рядов игловидных зубов, с которых стекала густая слюна, смешанная с кровью. Глаза — жёлтые, вертикально-щелевидные, как у змеи — светились первобытной, ненасытной злобой.       И всё оно — от кончика мокрого носа до последнего позвонка на хвосте — было покрыто свежей, липкой кровью и внутренностями того, в чью кожу только что было заточено. Кусочки розоватой ткани и плёнки свисали с его чешуи, хлюпая при движении. От него исходил смрад — медной крови, тёплых потрохов и чего-то кислого, гнилостного. Оно выпрямилось на своих неправильных лапах, сбрасывая с себя последние лохмотья человеческой оболочки, и издало низкий, победный рык, от которого дрогнул воздух. Теперь его жёлтые, бездушные глаза были прикованы к Антону, замершему в ужасе, в нескольких шагах от этого рождённого из кошмара ада.       — Как же мне надоело террррпеть, — прошипело чудовище. Его голос был искажён, как плохая запись, в нём скрежетали камни и хлюпала жидкость. — Наконец-то я поем. Длинный, синеватый язык, покрытый бородавчатыми сосочками, выполз из пасти, облизнул окровавленные клыки и стёкшую на чешую слюну. Жёлтые, вертикальные зрачки сузились, нацелившись на Антона.       Паралич страха длился долю секунды. Затем инстинкт выживания выстрелил адреналином в мозг. Любой вариант был самоубийством, но бездействие — верной смертью. Антон стиснул в кулаке тёплый амулет-коготь так, что костяшки побелели. Сердце колотилось, как молот в клетке. Он не мог победить. Но он мог бежать. С рыком, который сорвался с его губ неожиданно даже для него самого, Антон рванул с места. Не в сторону открытого поля, а в чащу низкорослых, корявых деревьев, надеясь на помехи.       Увы, надежда прожила три секунды. Чудовище не побежало — оно сорвалось с места. Его чешуйчатое тело пронеслось между стволами с нечеловеческой, хищной грацией. Антон услышал за спиной тяжёлое, хлюпающее дыхание и свист рассекаемого воздуха. Он обернулся — и увидел, как тварь уже в прыжке, с распахнутой пастью, настигает его. Инстинкт взял верх. Вместо того чтобы подставить спину, Антон резко развернулся на каблуке (боль в лодыжке пронзила ногу белым огнём) и, с отчаянием обречённого, взмахнул рукой с амулетом навстречу летящему чудовищу.       Раздался звук, будто раскалённый нож пронзил сырое мясо. Коготь-амулет вошёл глубоко в чешуйчатый бок зверя. Из раны брызнула не кровь, а густая, чёрная, дымящаяся субстанция с тошнотворным запахом гари и гнили. Тварь издала оглушительный, нечленораздельный вопль агонии — не злобы, а настоящей, жгучей боли — и отпрянула, поскальзываясь в снегу.       Этого мгновения хватило. Антон, не выпуская амулета, снова бросился бежать, хромая и спотыкаясь. Боль в ноге превращалась в пытку, каждый шаг отзывался резким ударом в мозг. Он бежал, как подбитый зверь, но уже не слышал за собой тяжёлого топота. Осмелился бросить взгляд через плечо — никого. Пустота и молчание, нарушаемое только его хриплым дыханием и свистом ветра.       «Слишком… легко…» — пронеслось в воспалённом сознании.       И в этот самый миг, без единого звука, из тени огромной, мёртвой сосны прямо над ним выпрыгнуло чудовище. Оно не бежало по земле — оно двигалось по деревьям, как гигантская, кошмарная белка. Острые когти на передних лапах блеснули в лунном свете и с оглушительным скрежетом вонзились в ствол дерева рядом, оставив на нём глубокие, рваные борозды, из которых тут же потекли капли смолы, похожие на чёрную кровь. Антон инстинктивно пригнулся, и удар, предназначенный для его головы, прошёл по воздуху. Используя импульс, он, вращаясь на здоровой ноге, снова занёс амулет и со всей силы всадил его в бедро твари, когда та приземлялась. Ещё один шипящий ожог, ещё один клок чёрного дыма. Волк взревел, и в его реве теперь явственно звучала ярость.       «Он может его ранить. Серьёзно ранить.» Мысль ударила, как глоток чистого кислорода. Это не был неуязвимый бог. Это было просто чудовище.       Но монстр уже оправился. Преимущество внезапности было потеряно. Прежде чем Антон смог вытащить коготь для нового удара, чудовище двинулось с пугающей скоростью. Одна лапа с размаху ударила его в грудь, сбивая дыхание, а вторая, когтистая, вцепилась ему в шею, прижимая к земле с силой гидравлического пресса. Антон захрипел, пытаясь вдохнуть. Мир поплыл перед глазами. Он бился, пытаясь поднести амулет к скрюченной, держащей его твари лапе, но у него не было ни угла, ни силы. Над ним нависла окровавленная пасть, из которой капала едкая слюна прямо на его лицо. Запах гнили и смерти заполнил всё. Жёлтые, бездушные глаза взирали на него с холодным, голодным торжеством.       — Я сожррру тебя. Нет… сначала я свежую тебя. Сниму этот нежный чехольчик из кожи, аккураррртно, чтобы ты не умер слишком быстро. Потом разрежу брюшину и буду жрррать твои кишки, пока они ещё тёплые и шевелятся. И ты будешь на это смотррреть. Тёплый, шершавый язык, пахнущий падалью и медвежьим салом, медленно прошелся по всей длине лица Антона — от подбородка до лба. Слизь с него липкой плёнкой осталась на коже. Чешуйчатая лапа сжала его череп, когти впились в виски. Боль была яркой и чёткой. Затем один коготь, длинный и изогнутый, как хирургический инструмент, поднесли ко лбу. Он не просто надавил — он начал медленно, с наслаждением вести линию. Кожа расходилась с тихим, влажным звуком рвущейся ткани. Порез — неглубокий, демонстративный. Антон почувствовал, как по щеке скатилась первая струйка горячей крови. Оборотень тяжело дышал ему в лицо, наблюдая, как блеск ужаса в его глазах сменяется стеклянной пустотой.       В этот миг воздух взрезал звук. Не свист, а визг. Пронзительный, сводящий зубы на нет, будто кто-то сверлил ледяной стержень прямо по нервам. Оборотень взревел, но это был рёв боли. Он отшвырнул Антона, как тряпку, и вжал лапы в свою волчью голову, пытаясь заткнуть уши.       — Зайчик. Голос из темноты был полной противоположностью — мёд, тёплый дым, бархат. Антон, давясь собственной кровью, перевёл глаза на чащу. В густой черноте между стволами горели два пятна. Не просто светились — пульсировали холодным, болотным сиянием. Как гнилой фосфор.       Волк мгновенно притих. Его могучее тело съёжилось, он заскулил, по-собачьи поджал хвост и пополз к этим точкам, виляя задом.       Из тени вышел человек. Длинная, чёрная мантия плыла по снегу, не шелестя. На лице — маска. Козёл. Та самая, кошмар из гаража. Лик с пустыми глазницами и кривой, беззубой усмешкой. В его руках — инструмент. Берцовая кость, желтоватая, гладкая от времени. В ней — дырочки. Флейта смерти. Хозяин.       Антон попытался отползти. Руки скользили по кровавому снегу, ноги не слушались. Он упёрся спиной в дерево, чувствуя, как из пореза на лбу сочится кровь, заливая бровь и щеку.       Хозяин Леса приближался. Медленно, неспешно. Каждый его шаг был беззвучен. Он поднял руку — бледную, почти прозрачнаю кожа, сквозь которую угадывались тёмные прожилки.       — Не бойся, Зайчик.       Голос проник куда-то глубоко внутрь, в самую дрожащую сердцевину. Он обещал покой. От этого хотелось выть.       — Тебе.       Рука нырнула в складки мантии и вынырнула с маской. Заяц. Папье-маше, с длинными ушами, с лубочной улыбкой, на которой засохли бурые пятна — то ли краска, то ли что-то иное. Его протягивали не как угрозу. Как дар. Как приговор.       Разум Антона кричал, отбивался, но тело было разбито. Он протянул руку. Пальцы обхватили тёплую, почти живую поверхность маски. В глазах Хозяина Леса что-то мерцало. Удовлетворение.       Антон моргнул. Всего раз. Чтобы стереть кровь, залипшую на ресницах.       Когда он открыл глаза — перед ним была лишь пустота. Искажённый снег, тёмные пятна его крови и… тишина. Глухая, абсолютная. Он сидел, прислонившись к дереву, сжимая в онемевших пальцах маску Зайца. На его лбу аккуратно зиял свежий, ровный порез. Памятка.       Всплыли обрывки слов Алисы. Замена. Роль.       От этой мысли по спине пробежали мурашки, но не от ужаса, а от странного, пронизывающего возбуждения. Он — избран. Хозяин Леса, тот самый ужас из кошмаров, только что спас его. Спас от чудовища, чтобы… что? Вручить ему маску. Алиса же, его «спасительница», утопила его в ледяной воде и бросила в этом перевёрнутом аду. Чьи слова сейчас стоили больше?       Холод начал пробирать до костей, заставляя зубы стучать. Сидеть на месте, раздумывая, означало замёрзнуть насмерть. Цель была одна — место, указанное координатами с ключа. Единственный якорь в этом безумии.       Антон встал. Ноги дрожали, но он сделал шаг. Потом другой. Он шёл вглубь леса, и с каждым шагом странная уверенность росла, наполняя его изнутри тёплым, упрямым огнём. Он выжил. Его отметили. Это что-то значило.       Ориентируясь по карте в памяти, он сверялся с приметами этого искажённого мира. Должен быть здесь. Но вокруг лишь немые, почерневшие сосны да снег, летящий в беззвёздную высь.       Пройдя чуть дальше Антона встретил бурелом. Стена из поваленных, скрюченных стволов, будто гигантская баррикада. Обойти её не было возможности. Антон, стиснув зубы, стал карабкаться по скользкой, обледенелой древесине, маска зажата в зубах, а ключ жёг холодом карман.       С вершины завала он увидел.       Посреди небольшой прогалины, окружённой мёртвым лесом, стояло строение. Небольшое, прямоугольное, из почерневшего от времени и чего-то ещё дерева. Крыша из волнистого шифера просела. Окна были заколочены гнилыми досками.       Сердце Антона ёкнуло и замерло. Он узнал его. Сразу, всем своим существом. Гараж. Тот самый. С ржавой мясорубкой у стены. С запахом шоколада, мандаринов и старой крови.       Именно здесь, три года назад, он впервые в жизни увидел маску Козла на столе. Теперь он знал — это был не просто призрак. Это был Хозяин. И он привёл Антона обратно. К началу.       Что же делать? Вариантов не было. Только вперёд.       Каждый шаг к почерневшему гаражу отдавался в висках тяжёлым стуком. Антон подошёл вплотную. На дверях висел замок — самый обычный, ржавый, уродливый. Мысль ударила с очевидностью молнии. Ключ.       Он достал его из кармана. Металл, проведший столько времени в тепле его руки, всё равно был ледяным. Дрожащими пальцами Антон вставил ключ в скважину. Поворот — туго, с скрипом, будто механизм не двигался десятилетия. Щелчок прозвучал оглушительно в звенящей тишине.       Двери отворились сами, беззвучно поплыв внутрь. Антон зажмурился, стиснув зубы, готовый к удару — к волне запаха гниющих мандаринов, старой крови и страха, врезавшемуся в память.       Но ничего. Воздух был пустым, холодным и мёртвым, как в склепе. Он открыл глаза. Внутри не было ни мясорубки, ни груд хлама, ни пятен на полу. Только пустое бетонное пространство, и в центре — металлический столик, будто операционный. А на нём — один предмет.       Кассета. Обычная, девяностых, чёрный пластиковый прямоугольник. Безымянная. Она лежала там, словно ждала. Итог всего пути. Разгадка, уместившаяся в ладони. Мысли не было. Было лишь действие, выжженное в подкорке инстинктом. Антон шагнул вперёд, протянул руку и взял кассету. Пластик оказался неожиданно тёплым.       Боль пришла мгновенно — не извне, а изнутри черепа. Острая, белая, как разряд тока, вонзившийся прямо в мозг. Мир сжался в яркую точку, а потом погас. Антон не упал. Он рухнул на бетонный пол, как подкошенный. Тело дёрнулось в последнем судорожном вздохе, затем обмякло.

***

      «…скорую. Как раз подъедут…»       Голос пробивался сквозь вату в ушах — низкий, охрипший, знакомый. Тело Антона било дрожь, его что-то сильно давило, пригвождая к земле. Холодный снег жёг щёку. Внезапно спазм выгнул его спину дугой. Он сжался, захрипел, и из глубины лёгких вырвался поток чего-то чёрного и вязкого. Оно шлёпнулось на белый снег, дымясь в морозном воздухе.       Векторы приоткрылись. Мир плыл, но он увидел. Рядом, на корточках — Тихонов, лицо напряжённое, профессиональное. Чуть позади, бледный как смерть, — Ромка, с глазами, полными животного ужаса. А на самом Антоне, словно саван, лежала тяжёлая полицейская куртка с тёплой подкладкой.       И — тепло у самого сердца. Под собственной курткой, прилипший к мокрой футболке, он чувствовал чёткий прямоугольный контур. Кассета. Она была здесь. Физически. Он вытащил её из иного мира, и она последовала за ним сквозь падение.       Силы покинули его. Голова, мокрая от пота и воды, тяжело упала назад. В последнем миге перед тем, как сознание снова начало расползаться, его взгляд, затуманенный болью, уловил движение в глубине леса, за спинами спасителей.       Средь чёрных стволов, в тени, стояла фигура. Невысокая. Два золотистых глаза, лишённых всякого человеческого тепла, холодно наблюдали за этой сценой спасения.       Алиса.       А потом темнота накрыла его снова, но теперь уже с леденящим пониманием: он не сбежал. Его вернули. И за ним наблюдают.