Линия излома

На велосипеде под дождем, Разгоняя в лужах облака.

Правильный диагноз подтвержден -

Я болен

Бесконечным зовом далека.

(Порнофильмы – Прости. Прощай. Привет)

        Сидя на подоконнике, Цзыдянь не сводил с Лань Сичэня глаз, будто мечтал прожечь в нём дыру. Тот в свою очередь старался на кота не смотреть. Глаза у него были жуткие. Янтарные, осознанные какие-то, будто он понимал намного больше, чем все люди мира вместе взятые. Нога Сичэня нервно подёргивалась, а Цзян Чэн всё никак не мог взять в толк, чего так бояться то? Ну кот и кот. Да, отнюдь неласковый, прямо как его хозяин, но если к нему не лезть, он не тронет. – Если когда-нибудь ты обнаружишь мой хладный труп с торчащими наружу кишками, знай – это дело лап твоего котяры, – проворчал он, украдкой глядя на Цзядяня. Цзян Чэн фыркнул. – Только если ты очень сильно его чем-то обидишь.   Сичэнь не ответил. Он задумчиво пожевал нижнюю губу и уставился вниз, куда-то на свои носки. Кот в свою очередь скучающе зевнул и прикрыл глаза. – Все британцы такие, – сказал наконец Сичэнь, – Выкупаешь их за бешеные деньги, а они потом ненавидят тебя и всех вокруг.   Цзян Чэн хмыкнул. – Ну.. – он глянул в сторону кота, словно проверяя, не подслушивает ли он. Уши того дёрнулись. Таки подслушивал, – Этот вообще за бесплатно достался.   Лань Сичэнь удивлённо приподнял брови. Выражение лица у него при этом сделалось таким почти по-детски любопытным, что Цзян Чэну захотелось улыбнуться. – Мне.. Долгая история. Мы с одним человеком нашли его на улице. У него не было возможности его забрать, ну и вот, теперь он у меня. – Ого, – удивился Сичэнь, – А что за человек? – он заинтересованно склонил голову на бок. В его пыльно-лиловых глазах на секунду мелькнуло что-то, чему Цзян Чэн не нашёл названия. Он замер на секунду. – Я.. – начал было он, но тут же замялся. Произносить это имя сейчас, значило сыпать соль на кровоточащую рану, – Один друг со школы. Он.. выпустился. Мы больше не общаемся.   Это всё, что Лань Сичэню нужно было знать сейчас. Он, кажется, не собирался настаивать. Просто пожал плечами и снова о чём-то задумался. Солнечный свет из окна пробежал золотой волной по его угольным волосам и на секунду они показались почти синими. Цзян Чэн поражался всякий раз, как Лань Сичэнь может носить на своей голове такую красоту и абсолютно не придавать этому значения. Он заправил прядь волос за ухо, и Цзян Чэн перестал дышать. Сичэнь никогда не отращивал волосы длиннее средней линии шеи. И то говорил, что делает это ради Цзян Чэна. «Если бы не просил оставлять, я бы машинкой стригся под корень» – ворчал.  Ваньинь вдруг поймал себя на мысли, что залип. Просто залип на Лань Сичэня и не может отвести взгляд, будто видит его впервые. Он был бесконечно красивым. Настолько, что облечь его красоту в слова было невозможно. Не существовало таких слов ни в одном языке мира. Он весь словно был создан из прозрачного тонкого хрусталя. Лицо было острое, но не жëсткое. О линию челюсти, казалось, можно было порезаться, но не хотелось. Губы бледные, почти бескровные, такие же, как кожа, которая из-за контраста с волосами казалась почти белой. Иногда Сичэнь казался ему бабочкой – коснёшься чуть менее осторожно, и он тут же падёт замертво.        Внезапно, видно заметив его взгляд, Лань Сичэнь повернул голову и улыбнулся.          – Чего залип? – спросил.  Цзян Чэн неопределённо передёрнул плечами и по привычке потëр кольцо на безымянном пальце правой руки. Дурацкое пластиковое колечко, когда-то покрытое сиреневой краской, которая сейчас почти полностью облупилась, обнажая грязно-зелëный пластик. Давно пора выбросить. Тем более, что теперь оно ничего не значило и напоминало лишь о боли. Но каждый раз, как Цзян Чэн заносил руку с кольцом над мусорным ведром, внутри что-то щëлкало и не давало отпустить. Забросить в дальний угол комнаты с глаз долой тоже не получалось. Оно словно намертво приросло к пальцу.          Внезапно Цзыдянь на подоконнике приоткрыл один глаз и снова принялся внимательно изучать Лань Сичэня, как будто наконец придумал способ незаметно убить его. Затем зевнул, поднялся и потянулся, выгнув спину крючком. Спрыгнул с подоконника и с невозмутимым видом пошёл в коридор. Цзян Чэн проследил за ним взглядом, но так и не смог разгадать его намерения.    – Я давно спросить хотел, – вдруг подал голос Лань Сичэнь, нервно щипая кожу на своём запястье.  – М? – отозвался Цзян Чэн, не отводя глаз от коридора. Кот не давал ему покоя. Тем более, сейчас, когда он исчез из поля зрения.  – Что за колечко у тебя? – спросил Сичэнь, беря его руку в свои тонкие длинные пальцы.  Цзян Чэн застыл. Нужного ответа на этот вопрос у него не было.  – На сколько я знаю, в России на правой носят обручальные, – продолжил Сичэнь, – У тебя есть жена? – рассмеялся, отпуская его руку. В голосе прозвучала нотка ревности.   Цзян Чэн открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл. А что тут скажешь? «У меня был "муж". Неофициальный, конечно, но это не важно. Важно, что он был. А потом исчез, будто его никогда не существовало. Послал на все четыре стороны, будто я ничего для него не значил. А значил ли?»    В горле пересохло. Цзян Чэн отхлебнул немного газировки из жестяной баночки, которую всё это время сжимал в руке. Пузырики приятно защипали язык и губы, на мгновение отвлекая его от неуместных мыслей.  – Это по приколу, – наконец нашёл он глупый ответ.    Лань Сичэнь, кажется, не поверил. Он смерил его изучающим взглядом с лёгким прищуром, но, к счастью, промолчал.    – А мы с тобой кольца будем на правой руке носить или на левой? – вдруг поинтересовался он, деловито разглядывая собственные пальцы, словно прикидывая, на каком украшение будет смотреться лучше. Цзян Чэн поперхнулся газировкой и закашлялся. Лань Сичэнь охнул от неожиданности и бросился хлопать его по спине. Прокашлявшись, Цзян Чэн поднял на него влажные глаза и переспросил:  – Что?    Лань Сичэнь слегка замялся, смущённо отведя глаза.  – Ну.. У нас с тобой кольца будут на правой или на левой руке?    Вопрос показался Цзян Чэну настолько абсурдным, что он не сразу вник в его смысл.  – Мне шестнадцать, – напомнил он.  – Я знаю, – тут же отозвался Сичэнь, – Ваньинь, ты думаешь, я серьёзно забыл, сколько тебе лет? Но ты ведь планируешь вырасти? – подколол он.  Цзян Чэн фыркнул, нервно вертя баночку с газировкой в руке. Следом зачем-то глянул на своё кольцо. Он впервые надел его, когда ему было четырнадцать.  – Вырасти то я планирую, но я как-то не планировал тебя.. в мужья брать, – честно признался Цзян Чэн.    Лицо Лань Сичэня изменилось за секунду. Улыбка сползла с лица, морщинки вокруг глаз разгладились и словно тень какая-то по нему пробежала.  – Я не это имел ввиду, – тут же вскинулся Цзян Чэн, – Ты только не плачь. Я.. я просто имею в виду, что пока не задумывался об этом. Рано ещё о таком думать. Кто знает, вдруг меня завтра машина собьёт? – затараторил он, беря руки Сичэня (господи, какие же у него холодные руки) в свои.  – Зачем ты так говоришь? – голос его дрогнул, – Никто тебя не собьёт. Не надо так говорить.. – Цзян Чэн уловил какие-то панические нотки в его словах и мысленно дал себе затрещину. Вот надо было ляпнуть такой бред!    – Не собьёт, – согласился, – Просто.. Не люблю загадывать на будущее. Давай не будем об этом сейчас, ладно? – он чуть сжал пальцы Лань Сичэня в приободряющем жесте.    Тот вздохнул, но всё же согласно кивнул. Тему они явно не закрыли, но на время засунули пылиться в долгий ящик. Они всегда делали так, стоило возникнуть хоть малейшим недопониманиям.   Сичэнь отвернулся от него. Посмотрел куда-то на свои коленки. Затем задумчиво похлопал по ним и сказал:  – Ладно. Я домой пойду. Ванцзи, наверное, заждался.    Лань Ванцзи был его странным младшим братом. Цзян Чэн виделся с ним лишь пару раз и узнал о нём только то, что он немой, хотя слышит прекрасно. Сичэнь рассказывал, что лет до десяти он разговаривал абсолютно нормально, но после того, как не стало матери, замкнулся в себе и перестал. Цзян Чэн чувствовал, что Сичэнь что-то недоговаривает, но лезть с расспросами не стал.    – Я провожу, – отозвался Цзян Чэн и поднялся с дивана.    Когда они подошли к коридору, в нос резко ударил противный, но очень знакомый запах. Кошачий лоток находился в ванной, так что вряд ли несло оттуда. А значит..    – Блин.. – выругался Лань Сичэнь. Цзян Чэн проследил за его взглядом и едва не взвыл. Прямо в белоснежном кроссовке Сичэня “красовалась” небольшая кучка. И это ж сколько меткости нужно было проявить, чтобы навалить именно туда!   – Цзыдянь, сука! – заорал он, высматривая кота, но тот, кажется, очень хорошо осознавал, что натворил, поэтому, запрятался куда-то от греха подальше, – А ну иди сюда, я тебя в унитазе утоплю!   Лань Сичэнь нервозно хихикнул. – Ну да, после этого он точно придёт к тебе, ведь всегда мечтал поплавать в канализации, – попытался пошутить он.   Цзян Чэн тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, стирая воображаемую пыль. – О господи... Я всё уберу и постираю, – виновато пробурчал он. Рука Сичэня опустилась на его плечо и чуть сжала. – Выброси. Новые куплю, – сказал он. В голосе отчётливо слышалось отвращение. – А домой ты в чём пойдёшь? – фыркнул Цзян Чэн и сам не заметил, как дёрнул плечом, сбрасывая чужую руку, – Я постираю, до утра высохнут. Утром съездишь в магазин и купишь новые. Я денег дам. Мой кошак всё таки.. – Цзян Чэн неловко кашлянул. На лице Лань Сичэня мелькнула неуверенность. Было видно, что он не особо желает надевать кроссовки после кошачьего дерьма, даже выстиранные. – Я постираю хорошо, – пообещал Цзян Чэн, – Клянусь, твой кроссовок не будет вонять ничем, кроме долбаной сирени. Поверь, матушка покупает такой ядерный порошок, что ему никакие запахи не страшны.       Со скрипом, но Сичэнь всё же согласился. Он ещё пытался выпросить какую-нибудь ненужную обувь Цзян Чэна, чтобы доехать до магазина, но нога его оказалась на размер больше, и ему пришлось смириться.       Матеря всё, на чём свет стоит, Цзян Чэн корячился над ванной, стараясь дышать через раз и вслух проговаривая тысячу и один способ убить кота. Цзыдянь, тем временем, наверняка уже где-то мирно и довольно посапывал, зная, что ничего ему, конечно, не будет, ведь хозяин холил и лелеял его, словно собственного сына. Лань Сичэнь стоял над душой, молча наблюдая за всеми манипуляциями над своими кроссовками. Его присутствие бесило. Он словно пытался проконтролировать абсолютно всё. И так было всегда.     И тут раздался щелчок ключа в замке. Цзян Чэн замер в той же позе, в которой был – согнувшись в три погибели и с ботинком в руках. – Твои родители вернулись? – спросил Сичэнь. Цзян Чэн с трудом разогнулся. Спина прохрустела минимум в двух местах, как будто ему было не шестнадцать, а все шестьдесят пять. – Наверное, – отозвался он, пытаясь не кривиться. Родители ездили забирать из аэропорта сестру с её мужем, которые приехали в гости. Дома все вместе должны были быть к семи вечера, но приехали раньше на полчаса. Цзян Чэн планировал спровадить Сичэня раньше, чем они вернутся, но Цзыдянь своей пакостью всё испортил. – О, ну хоть познакомлюсь с ними наконец-то! – обрадовался Сичэнь, пока ключ проворачивался в замочной скважине.   Цзян Чэн тяжело вздохнул. Знакомить своего парня с родителями он в ближайшее время не планировал. Если честно, он вообще не знал, планирует ли знакомить его с ними когда-либо. – Мать тебя заклюёт, будь готов, – предупредил он, швыряя кроссовок в ведро с мылом, пусть замачивается, и снова склонился над ванной, смывая пену с рук. – Не боись, я умею производить впечатление, – подмигнул Лань Сичэнь и, легонько ущипнув его за задницу, выскочил в коридор навстречу родителям. Цзян Чэн снова тяжело вздохнул. Ну всё. Им конец.   В прихожей послышалось шуршание. Видимо, заносили вещи. Затем мягкий голос сестры, ворчание матери, тихий баритон отца, который пытался вставить свои пять копеек. – Цзян Чэн, иди сюда! Подержи А-Лина! – выкрикнула мать из коридора, – Фэнмянь, неси эти баулы в комнату, не мешайся тут! Цзысюань, поставь ты этот пакет, что как приклеился к нему?! Цзян Чэн, иди сюда, я сказала.. Ой.. А вы кто, молодой человек?   Ваньинь на секунду прикрыл глаза и медленно выдохнул, собираясь с силами, а затем натянул на лицо кривое подобие улыбки и вышел в коридор.   – Мам, предотвращая все вопросы, это Лань Сичэнь, мой парень, мы встречаемся уже год, но я не решался вас познакомить. Цзыдянь насрал в его кроссовки, сейчас я их стираю, но они не успеют высохнуть до утра, поэтому он останется на ночь, – выпалил он на одном дыхании, словно отчитывался военному командиру.   Мадам Юй даже замерла на секунду от такого потока информации. Цзинь Цзысюань, как всегда с иголочки, но выглядящий уставшим, тоже не нашёл слов, просто рассматривая Сичэня удивлённым взглядом. Тишину первой нарушила сестра: – Ой, здорово! – она протянула руку, и Сичэнь с готовностью пожал её ладонь, – Я Цзян Яньли. Рада познакомиться, надеюсь, мы поладим, господин Лань, – улыбнулась она. Цзинь Лин в её руках заагукал и потянулся крохотной ручкой к Сичэню, словно тоже хотел устроить приветственное рукопожатие. Щёки того покрылись лёгким румянцем от неловкости, но губы растянулись в улыбку. – Я тоже очень рад, госпожа Цзян. Давайте подержу, пока вы разденетесь? – предложил он, указывая на Цзинь Лина, а тот вдруг почти выпрыгнул к нему на руки. Цзян Яньли рассмеялась и доверила Сичэню ребёнка. Брови Цзян Чэна поползли вверх. Кажется, уже два члена его семьи безоговорочно одобрили его парня. – Ваньинь, ну что такое! – вдруг возмутилась мать, и Цзян Чэн инстинктивно вжал голову в плечи. Его не били никогда в жизни, но привычка сжиматься, стоило матери повысить голос, была с ним, кажется, сколько он себя помнил. Ну вот, сейчас мать скажет про Лань Сичэня что-то нелицеприятное и выставит его за дверь прямо так – в одних носках. – Я тебя попросила А-Лина подержать, зачем другого человека напрягать? – сказала мадам Юй, – Си.. Сичэнь, кажется? Спасибо большое, – кивнула она ему. Цзян Чэн почувствовал, как собственные плечи медленно и недоверчиво опускаются. Что только что произошло? Мать не устроила скандал? Не сказала, что он притащил в дом непонятно кого? Не потребовала прекратить всё здесь и сейчас? Снова. Она даже сказала спасибо. Мадам Юй, которая крайне редко снисходила до подобных слов, СКАЗАЛА «СПАСИБО»?! Цзян Чэн на секунду подумал, что он спит, но всё было слишком реалистичным.   – Мам, ты.. не против? – против воли вырвалось из его рта.   Мать уставилась на него, как на полного идиота. – С чего я должна быть против? – возмутилась она, – Не задавай глупых вопросов, иди лучше на стол накрывай. Всё в холодильнике. Знакомиться будем.   Цзян Чэн хмыкнул. Пояснения, где лежала еда, были ему не нужны, ведь он собственноручно водружал салаты и горячие блюда на полки холодильника, а до этого нашинковывал их вместе с матерью до мозолей на руках от ножа. Цзян Чэн был уверен – эти салаты будут сниться ему в ночных кошмарах.  

***

    Через полчаса Цзян Чэн вспомнил, почему так ненавидит семейные застолья. Всегда страшная суета, все галдят так, что башка раскалывается, а ещё и постоянное: «Принеси это, подай то, не мешайся под ногами, не встревай в разговоры взрослых.» и всё в этом роде.       Первые минут двадцать внимание родителей было приковано к последним новостям от Яньли и Цзысюаня. Муж сестры, обычно собранный, сегодня был каким-то потерянным и отстранённым, словно был не за этим столом, а где-то очень далеко.       На них с Сичэнем никто даже не смотрел. Тот тихонечко ковырялся вилкой в салате, а Цзян Чэн уже понадеялся, что про них не вспомнят. Потом приехал Вэй Усянь с его возлюбленным. Вэнь Нин был классическим скромняшкой, чей голос был тише шелеста осенней листвы. Он смущённо улыбался, когда Вэй Усянь подкладывал ему еды и подливал сока, терялся, когда мать спрашивала что-то, краснел, когда Вэй Ин принимался нахваливать его при всех. Цзян Чэн уже видел его раньше. Они с братом встречались около полугода. Родом тот был из Хэйхэ и встретил Вэй Усяня, когда был проездом с троюродными братьями в Благовещенске. Ох, Цзян Чэн десять слышал историю их знакомства, которую брат рассказывал с бешеным восторгом в глазах. Братья Вэнь Нина – Вэнь Сюй и Вэнь Чао случайно сбили Вэй Усяня на машине, когда гоняли по городу, как сумасшедшие. Вэнь Нин в это время, по его собственным словам, находился на заднем сиденье, и чуть не умер со страху, когда всё произошло. Вэй Ин, к счастью, отделался лёгким испугом и парой ссадин и не нашёл ничего лучше, чем начать флиртовать с Вэнь Нином, который первым выскочил из машины ему на помощь. Сейчас они виделись раз в месяц, когда Вэнь Нин выбирался в Благовещенск, но в основном переписывались по электронной почте или созванивались. Звонки заграницу были очень дорогими, но Вэнь Нин всегда звонил первым и говорил Вэй Усяню даже не думать о деньгах. На сколько Цзян Чэн понял, семья его обладала таким состоянием, что не снилось не то что Ваньиню, а всему его ближайшему окружению.       Слушая, как брат болтает по телефону три часа подряд, Цзян Чэн невольно вспоминал, как работал дни напролёт, параллельно пытаясь учиться в девятом классе, чтобы у него были хоть какие-то деньги на телефоне, а вместе с ними возможность дозвониться до того берега и услышать мягкий родной голос того, кто ждал его. Денег на симке обычно хватало на минут пять, а этого было нещадно мало. Ему всегда было мало того, кто был по ту сторону реки. Вспоминая всё это, Цзян Чэн чувствовал, как сердце наливается тоской. Чёрной и тягучей, как дёготь. И тоска эта отравляла его изнутри. Поэтому, когда Вэй Усянь снова начинал болтать по телефону, Цзян Чэн спешил ретироваться из комнаты, а желательно из дома куда подальше, чтобы не вспоминать и не рвать себе сердце раз за разом.          Спустя ещё час мать наконец вспомнила о существовании собственного сына и произнесла: – Ну рассказывайте, – повернулась она к Цзян Чэну и Лань Сичэню, – Как познакомились? Сколько лет? Кто твои родители? Какие планы на моего сына?   Цзян Чэну захотелось провалиться сквозь землю. Она словно устраивала Сичэню допрос. Того, на удивление, это ничуть не смутило. Он мягко улыбнулся, словно готовился к этому всю жизнь, и сказал: – Мы познакомились случайно, в автобусе. А-Чэн первый проявил инициативу. На данный момент мне двадцать лет, и я настроен абсолютно серьёзно.   На словах о возрасте, мадам Юй нахмурилась, но промолчала, словно давала шанс договорить, что уже было редкостью для неё. Видно, Сичэнь зацепил её чем-то. – Моя матушка была очень добрым и светлым человеком, но к сожалению, её не стало, когда мне было четырнадцать. Отец.. – и тут Сичэнь запнулся. Кадык его нервно дёрнулся, а ноготь большого пальца левой руки проехался по косточке на правой, расцарапав кожу, – Отец начал очень много пить, так как не вынес горя, и мне пришлось самому брать ответственность за свою жизнь и жизнь брата. Два года назад мы с Ванцзи, это мой брат, уехали от него и с тех пор не общаемся, – наконец закончил он. Руки его почему-то дрожали. Цзян Чэн стиснул его холодные пальцы под столом, молча обозначая своё присутствие. Лань Сичэнь тут же выдохнул и через какое-то время перестал дрожать.       Когда он рассказывал Цзян Чэну о семье, то говорил всё тоже самое, ни больше ни меньше. Ну, разве что, сейчас он умолчал о сектантских наклонностях своего отца. Было видно, что за этой историей кроется что-то большее, чем просто потеря матери и алкоголизм отца, но он никогда не хотел вдаваться в подробности, а Цзян Чэн никогда не настаивал. Он сам ненавидел, когда кто-то лез в его душу, и точно так же не собирался лезть в чью-то чужую.     Позадавая ещё немного вопросов и получив на них чёткие структурированные ответы, мать вдруг слегка улыбнулась самыми уголками губ. Улыбка эта, в прочем, казалась лишь формальной, глаза же оставались холодными, как и всегда. – Ну наконец-то моя бестолочь привела в дом кого-то нормального! – сказала она, едва не хлопнув в ладоши. Лань Сичэнь смущённо улыбнулся и в любопытстве чуть склонил голову на бок. – А до этого он приводил кого-то ненормального? – он попытался сделать собственный голос непринуждённым, но было понятно, что ему безумно интересно. Он всегда реагировал так, когда дело касалось жизни Цзян Чэна до него.   Мать фыркнула, а он снова сжался, поднимая плечи чуть ли не к ушам. – Был один. Смех, да и только. – Мам. – Оборванец. Сразу понятно было, на что клюнул. У нас семья то состоятельная, вот и решил охмурить дурака. – Мама. – Мать работала непонятно где, на трассе жопой торговала, сразу ясно – ничему хорошему он его не научил бы. А так и получилось. Захожу как-то раз в его комнату, а он.. – Мама! – Цзян Чэн вскочил со своего места так резко, что стул упал. Сердце подскочило к горлу с сделало кульбит. При каждой ссоре. Нет. При каждом намёке на ссору мать вспоминала тот случай так, будто застала его за выковыриванием глаз младенцам. После каждого такого напоминания так паршиво становилось, что хотелось исчезнуть. Омерзение к самому себе наполняло до краёв и разрывало изнутри. Потом он смотрел на своё отражение в зеркале и чувствовал себя таким законченным уродом, который стоит едва ли не на одном уровне с Гитлером, что хотелось порезать самого себя на части и скормить дворовым собакам. Хотя, справедливости ради, Цзян Чэн чувствовал себя таким грязным, что боялся, как бы дворовые собаки не отравились.          – Мадам Юй, извините, что вмешиваюсь, а как звали того.. человека? – вдруг подал голос Цзинь Цзысюань, как будто догадывался о чём-то, но не был уверен на сто процентов. Мать снова фыркнула, будто даже произносить имя этого человека было оскорбительным для неё. – Мэн Яо. Как вспомню, так вздрогну. Где только откопал это шлюшье отродье.   Цзинь Цзысюань медленно опустил взгляд и завис, переваривая информацию. Затем открыл было рот, явно желая сказать что-то, но так и не решившись, закрыл обратно. Затем сжал кулаки, покусал свою нижнюю губу, дотронулся до неё пальцами, одёрнул руку, взглянул на свою жену, снова открыл рот, но опять сразу же закрыл.   Цзян Чэн понимал его метания. О том, что муж сестры являлся единокровным братом по отцу человеку, который.. который когда-то стал для него светом, а затем окунул в беспросветную темень, он узнал уже давненько. Цзысюань, правда, кажется не догадывался, что когда-то Цзян Чэн и его брат были.. знакомы. Имя Мэн Яо случайно мелькнуло в разговоре, но расспросить подробнее Цзян Чэн тогда не решился.       Ещё часа через два отец встал из-за стола, видно устав и пошёл в спальню. Вскоре мать последовала его примеру. И сразу дышать стало как-то легче. За столом повисло неловкое молчание, чему Цзян Чэн был даже рад. От галдежа он уже устал. Сестра унесла посапывающего А-Лина в гостевую комнату и вернулась к столу. Было видно, что она хочет поговорить, но совершенно не знает, с чего начать.       Молчание разрушил Лань Сичэнь: – Кто такой Мэн Яо?   Цзян Чэн вздохнул. Вот этого он хотел меньше всего. – Первая любовь, – уклончиво ответил он, а сердце в груди сжалось. Это слово едва ли могло описать то, кем для него являлся Мэн Яо. Потому что когда-то он был всем.   Сичэнь открыл было рот, но тут сестра подала голос: – Я и не знала, что вы встречались. Мне он всегда казался хорошим. В школе всё время тебя тискал. Жаль, что они с А-Сюанем поссорились. – Мы не ссорились, – отозвался Цзинь Цзысюань потеряно. Яньли пожала плечами. – Ты не рассказываешь мне, что у вас там произошло, поэтому я не знаю, как это называть.   Цзинь Цзысюань тяжело вздохнул, и его руки нервно сжались в кулаки. – Я сам, если честно, не знаю.   У Цзян Чэна сжался желудок. Как же он его понимал. Видно, Мэн Яо успел поднасрать всем, давая ложную надежду, а потом исчезая, словно туман на рассвете.     Внезапно Цзинь Цзысюань поймал его взгляд и, словно вспомнив о чём-то, кивнул на дверь: – Чэн, пойдём, поговорим?   Они встали из-за стола и, не сговариваясь, двинулись в сторону выхода из квартиры. В подъезде уже привычно пахло табаком и сыростью. Подойдя к подоконнику, Цзинь Цзысюань провёл по нему двумя пальцами, поднёс к глазам и, сморщившись, решил не прислоняться к нему. Цзян Чэну было всё равно, поэтому он запрыгнул на подоконник и принялся болтать ногами, ожидая, когда зять заговорит.   – Сколько вы встречались? – спросил наконец он. Ваньинь поморщился. Он догадывался, что разговор пойдёт об этом, но бередить старые раны ужасно не хотелось. – Около полугода, – всё же ответил. – Прилично, – отозвался Цзинь Цзысюань, – А расстались чего?   Цзян Чэн вздохнул. – Да хер его знает, – ядовито выплюнул. В груди разогревалась злость, – Он просто послал меня в один из дней. По СМСке. Я не понял нихера, что произошло. Тебя также?   Цзинь Цзысюань молчал долго, задумчиво кусая нижнюю губу до крови. Цзян Чэн уж было решил, что он не ответит, но тут зять наконец подал голос: – Не совсем. Вернее, совсем не так. Не хочу вдаваться в подробности. Тяжёлая тема.   Ваньинь понимающе кивнул. Тяжёлая, так тяжёлая. Тем более, хоть и не зная контекста, он полностью разделял чувства Цзинь Цзысюаня.       Они молчали ещё какое-то время. Цзян Чэну уже надоело торчать в подъезде и он хотел было спрыгнуть с подоконника и пойти домой, но тут зять его остановил: – Это вообще не в его стиле. В смысле, послать просто так, без объяснений и без причины. Мутная у вас история.   Цзян Чэн прекрасно понимал это и без него, но был ли от этого понимания какой-то смысл? – Не хочешь позвонить ему? Спросить, что тогда произошло, – вдруг поинтересовался Цзинь Цзысюань. Цзян Чэн замер на секунду, обдумывая его слова, но затем ответил: – Не хочу. Я с Сичэнем. Прошлое должно остаться в прошлом, – он спрыгнул с подоконника, ясно намекая, что хочет закончить этот разговор. Внутри было горько и мерзко. Он шагнул было в сторону лестницы, но Цзысюань вдруг схватил его за запястье. Поднёс его руку к лицу, рассматривая что-то. Цзян Чэн одёрнул кисть и недоверчиво уставился на зятя. – Уверен, что оно осталось в прошлом? – спросил вдруг. Ваньинь нахмурился. Это начинало бесить. – Кольцо, – вдруг пояснил Цзинь Цзысюань, – Он носит такое же. Я всё понять не мог, зачем носить этот облезлый кусок пластика, а теперь, кажется, дошло.   Цзян Чэна словно парализовало. Что? Мэн Яо.. Мэн Яо тоже носит их кольца? До сих пор? У него оно тоже облезло, но он продолжает его носить? Огонь ярости, обжигающий грудь пару минут назад вдруг трансформировался в что-то тёплое, мягкое и разлился по всему телу. Но вместе с этим, встал ещё один вопрос: если он всё ещё носит, если помнит, то почему? Зачем нужно было так поступать? Цзян Чэн вдруг почувствовал себя бесконечно глупо, стоя посреди лестничной клетки и сверля ошарашенным взглядом трещину в стене.   – А, и ещё, – вдруг вспомнил о чём-то Цзысюань, – Он передал тебе кое-что. До того, как мы.. До того, что мы перестали общаться. Пойдём в дом, я отдам это.  

***

    «Этим» оказалась небольшая аудиокассета – последнее, чего Цзян Чэн мог ожидать. Он рассмотрел её со всех сторон, ожидая подвоха. Что за бред? – Что там? – спросил Ваньинь. Цзинь Цзысюань пожал плечами. – Я не слушал. Это ваше личное дело. Послушай и узнаешь. Магнитофон есть?   Цзян Чэн растерянно кивнул. Магнитофон у него был. Пусть старенький, но всё же.   – Я.. – он хотел было сказать, что это ему не нужно, что он не будет ничего слушать, что пусть Мэн Яо идёт нахер со своими кассетами, но горло сжалось, не давая словам вырваться. – Иди послушай, – настаивал Цзысюань, – А я посижу с ними, – он кивнул в сторону кухни, где всё ещё сидели Яньли и Лань Сичэнь, – Послушай, – повторил.   Цзян Чэн сдался и, вздохнув, направился в комнату, держа кассету в дрожащей руке. Он знал, что пожалеет об этом. Знал, что это не приведёт ни к чему хорошему, но всё равно вошел в комнату, включил магнитофон, вставил кассету и сел на пол. Сначала были какие-то скрипы, щелчки и стуки. Затем шуршания. Звук явно никто не обрабатывал. Потом кто-то вздохнул и нервно откашлялся. – Море.. обнимет, закопает в песке, – неуверенно запел голос из кассеты. Цзян Чэн перестал дышать.  – Закинут рыболовы лески. Поймают в сети наши души.. Прости меня, моя любовь. Голос абсолютно точно принадлежал Мэн Яо. Он пел сам. Для него...  – Поздно. О чём-то думать слишком поздно. Тебе, я чую, нужен воздух...  Какой же нежный у него был баритон. Раньше под этот голос Цзян Чэн мог уснуть, даже если бы весь мир рушился. Когда он сбегал из дома от скандалов к нему, Мэн Яо клал его голову себе на колени и говорил, говорил, говорил, пока дыхание Цзян Чэна не выравнивалось и он не таял в его руках.  – Лежим в такой огромной луже. Прости меня, моя любовь.  Ваньинь почувствовал на своей щеке что-то горячее и мокрое. Он поспешил стереть это рукой. Моя любовь? Почему он выбрал именно эту песню? Почему вообще решил спеть ему? Спустя столько времени. Зачем.. Зачем так издеваться?!  – Джинсы воды набрали и прилипли. Мне кажется, мы крепко влипли. Мне кажется, потухло солнце...  Это точно. Только вот, солнце Мэн Яо потушил сам. Своими собственными нежными руками, которые набирали «отъебись» в СМС.  – Прости меня, моя любовь... – пропел он и замолчал. Затем пластинка выключилась с щелчком.  Цзян Чэн сверлил взглядом стену, кажется, вечность. Может это сон? Отравленный плод его больного воображения? Он со всей силы ущипнул себя за кожу на запястье, выкручивая еë до синяка и тут же зашипел от боли. Не сон. В голове крутилось слишком много вопросов, слишком много мыслей, но в груди была такая пустота, что казалось, вместо сердца там красуется зияющая дыра. В мозгу наравне с бесконечным потоком мыслей пронëсся этот нежный голос.  Прости меня, моя любовь.  Цзян Чэн почувствовал, как дрожь поднимается откуда-то из поясницы и бежит вдоль позвоночника к самому затылку. Он вздрогнул так сильно, что голова дёрнулась. Теперь игнорировать бегущие по щекам слëзы было невозможно. Зачем так делать?! Ну зачем?! Почему нельзя было оставить его в покое?! Нужно расхерачить эту кассету об стенку и больше никогда не вспоминать. Спуститься к Сичэню на кухню, обнять его и вспомнить, кого он любит на самом деле. Вспомнить, кто никогда в жизни не предавал его.  Рука, вопреки здравому смыслу, сама собой потянулась к проигрывателю. Он включил запись снова. Прослушал, словно надеялся, что текст песни изменится, что он услышал что-то неправильно, что он просто поехал крышей к хуям.  Но, естественно, ничего не изменилось. Мэн Яо раз за разом пел это "прости меня, моя любовь" своим мягким баритоном. Цзян Чэн прослушал раз, два, три, десять, и с каждым новым дыра в груди разрасталась всё сильнее, жгла всё больше. Но он не мог остановиться, словно наркоман, который наконец дорвался до желаемой дозы. Хотелось свернуться калачиком прямо на полу и заскулить как побитый щенок. Раз Мэн Яо пел о таком, раз называл его "моя любовь" то почему тогда не приехал и не сказал лично? Почему не позвонил? Почему написал тот бред год назад? Зачем эти интриги, намёки, которые Цзян Чэн не мог терпеть всеми фибрами своей души?        И тут дверь скрипнула. Ваньинь даже не сразу сообразил, но когда над ним нависла тень, кинулся судорожно выключать магнитофон.  – Это что? – спросил Лань Сичэнь. Цзян Чэн шмыгнул носом и принялся почти в панике вытирать слëзы и сопли с лица.  – Ты плачешь? Что случилось? – забеспокоился Сичэнь, садясь рядом с ним на колени.  – Нет, – отрезал Цзян Чэн, – Всё нормально, – но противореча самому себе, снова шмыгнул носом и сгорбился, не давая Лань Сичэню заглянуть в лицо.  – Ээй, – тот потрепал его по плечу, – Что ты слушал? Коть, я волнуюсь за тебя. Если у тебя проблемы, расскажи, я постараюсь помочь, если смогу.  И тут Цзян Чэна прорвало. Слëзы хлынули новым потоком, да таким сильным, что он не успевал вытирать их. Горло схватило спазмом, дышать стало невыносимо трудно. Он судорожно втянул воздух, но изо рта вырвался хрип. Если он сейчас разрыдается в голос перед Лань Сичэнем, это будет один из главных позоров его жизни.  «Возьми себя, сука, в руки, тряпка» – зарычал он мысленно на самого себя. Но тело не слушалось. Тело продолжало гнать слëзы из глаз, будто их количество насчитывалось в океанах.  – Котёнок мой, – жалостливо протянул Сичэнь, приобнимая его и прижимаясь щекой к его спине, – Мне так больно, когда ты плачешь, – тон его был таким, что у Цзян Чэна возникло острое желание незамедлительно его пожалеть, успокоить, сказать, что всё в полном порядке. Но спазм в горле не прошёл до сих пор, и вместо слов он смог бы выдать только жалкие хрипы.  – Это.. из-за того Мэн Яо? – вдруг спросил Сичэнь.  – Нет, – ответил Цзян Чэн слишком быстро.  – Котёнок, я не настолько глупый.  Ваньинь промолчал. Надо бы придумать хорошее оправдание и убедить Лань Сичэня, что дело совершенно не в Мэн Яо, но сил говорить что-либо не было. Да и Сичэнь был прав – он не глупый.  – Что случилось? – спросил тот, медленно целуя лопатку Цзян Чэна через ткань футболки, – Господин Цзинь рассказал тебе про него что-то? Почему ты плачешь из-за него? – в голосе его проскользнула нотка ревности. Едва заметная на слух, но Цзян Чэн почувствовал её почти кожей. Почему-то ему вдруг показалось, что если он расскажет Сичэню обо всём, тот возненавидит Мэн Яо самой лютой ненавистью. А этого отчего-то хотелось меньше всего.  – Я не хочу говорить о нём. Давай закроем тему, пожалуйста, – попросил он и хотел было встать, но Сичэнь вцепился в него мёртвой хваткой, как будто даже неосознанно.  – Цзыдяня он тебе подарил? – неожиданно спросил он, – Ты говорил, про друга, с которым вы больше не общаетесь. Это он?  Цзян Чэн кивнул. И почему нельзя закрыть тему сразу, как он попросил? Почему обязательно продолжать доëбывать его?  – Котя, – позвал Сичэнь и голос его дрогнул, – А ты ведь не любишь его до сих пор? Цзян Чэн замер. Вопрос ударил его наотмашь, как если бы Лань Сичэнь залепил ему звонкую пощёчину. Ответа у него не было, потому что он никогда не задумывался над ним. Напротив, он хотел зарыть этот вопрос глубоко в недрах своего сознания, похоронить под обломками памяти и никогда не откапывать. Потому что если начнёшь, вскоре "лопата" уткнëтся во что-то, что называется правда. А правда эта всегда очень и очень горькая.  – Нет. Не люблю, – ответил Цзян Чэн то, что должен был ответить. Бездумно. Думать нельзя. Лопату нужно выкинуть. Всё похоронено очень глубоко. И лезть туда нельзя – обожжëшься.