Stormy Skies, Shattered Lies

      Дни текли медленно, сливаясь для Се Ляня в однообразную картину. Глядя в окно, он чувствовал себя в ловушке бесконечного круговорота — лишь дата в углу экрана да несколько скудных абзацев, которые он с трудом выдавил из себя за день, напоминали, что время все же не стоит на месте. Сам того не замечая, он упустил, как погода за окном изменила свое настроение — тучи сгустились еще сильнее, а дождь принялся хлестать с удвоенной силой, словно подготавливая сцену для неминуемого представления.        Что бы он ни делал, настойчивое чувство вины неотступно преследовало его. Этот тяжкий груз порождала неспособность создать что-либо стоящее за последние несколько лет. Каждая неудавшаяся попытка, каждая упущенная возможность — все давило на совесть мертвящей тяжестью. Особенно когда звонил Му Цин, теперь скорее близкий друг, чем просто редактор, чтобы справиться о его душевном состоянии.       Неожиданная вибрация телефона на столе вырвала его из тягостных размышлений. Он поспешно потянулся к нему, испытывая любопытство к пришедшему сообщению. Сань Лан 🦊 [14:28]: Гэгэ, мне нужна твоя помощь.        На лице Се Ляня отразилась тревога: нахмуренные брови и сжатые губы сменили прежнее бесстрастное выражение лица. Подумав о том, что произошло что-то нехорошее, он ответил так быстро, как только мог, на этот раз не борясь с непослушной клавиатурой телефона. Се Лянь 🌸 [14:29]: В чем дело, Сань Лан? Все в порядке? Сань Лан 🦊 [14:31]: Помнишь выставку, о которой я рассказывал? Ту, что устраивают в поддержку местных художников? Он облегченно вздохнул, и напряжение немного отступило. Се Лянь 🌸 [14:32]: Да, конечно. Что с ней? Сань Лан 🦊 [14:35]: Оказалось, один из участников в последний момент отказался. Организаторы все утро метались в поисках замены, пока кто-то, видимо, не рассказал им о моих работах — и теперь они хотят, чтобы я занял освободившееся место.       Улыбка тут же озарила лицо Се Ляня. Сдержать волнение, охватившее его от этой новости, было невозможно. Он всегда верил в талант Хуа Чэна, в глубине души понимая, что его другу нужно лишь признание за пределами его собственного одобрения. Се Лянь 🌸 [14:35]: Сань Лан, это же прекрасная новость! Сань Лан 🦊 [14:38]: Думаешь? Вот только я могу выставить всего одну картину, и они просили дать ответ до конца сегодняшнего дня. Не против ли гэгэ вновь побыть моим спасителем? Я пришлю два варианта, а тебе нужно будет лишь выбрать тот, что нравится больше.        Несмотря на радость от возможности помочь, познания Се Ляня в искусстве были скромны. Хотя он и любил ходить с Хуа Чэном в музеи и часто навещал его на работе, его понимание меркло перед эрудицией друга. Но как можно было отказать, особенно когда просили так искренне? Се Лянь 🌸 [14:40]: Все твои работы восхитительны, Сань Лан. Не знаю, смогу ли помочь... Но я постараюсь изо всех сил, обещаю!        Фотографии пришли меньше чем через минуту. На первой была изображена сложная композиция: маленький, обветшалый храм в дождливый день, его потрескавшиеся от времени стены поросли мхом; на переднем плане — человеческая фигура под ярко-красным зонтом, которая создавала резкий контраст с приглушенными тонами святилища и унылым фоном дождя. А на второй… была фотка члена.

Что.

      Хотя очевидно было предположить, что фотография была отправлена по ошибке, это не означало, что Се Лянь мог оторвать взгляд от экрана — во рту у него тут же пересохло, в жилах будто закипела кровь — дикая, изголодавшаяся за долгие недели, если не месяцы.       Вглядываясь в изображение, он не мог скрыться от бури противоречивых чувств, бушевавшей внутри. Он всегда признавал привлекательность Хуа Чэна, но теперь на поверхность вырвалось нечто иное — неоспоримое влечение, что, возможно, всегда тлело на задворках его сознания, а теперь было вынесено на свет этой неожиданной, интимной фотографией.

Он мгновенно узнал кровать Хуа Чэна.

       Хотя они и проводили много времени вместе в общей квартире, они также уважали личные границы, сознательно избегая вторжения в спальни друг друга.       Несмотря на это неписаное правило, он несколько раз бывал в комнате Хуа Чэна, обычно по его просьбе, и мог точно сказать, что это те самые черные шелковые простыни, которые тот так любил, хваля их за комфорт и приятные ощущения под кожей.

Нет, не время об этом думать.

      Что важно: поскольку Хуа Чэн зачастую игнорировал рубашки или любую другую верхнюю одежду, находясь дома, Се Лянь также узнал его грудь. Его рельефную, мускулистую грудь, — коварно подсказало сознание.      Огромная татуировка покрывала кожу от левого плеча до самого запястья — завораживающее полотно из бабочек, цветов и древних китайских узоров.       Подлинное произведение искусства, как и сам его обладатель.       И как можно было не заметить пирсинг на его сосках? О, как же он им восхищался. Брюки внезапно стали тесными при воспоминании о тех многочисленных моментах, когда Хуа Чэн небрежно расхаживал по дому после душа в одном только полотенце, завязанном на бедрах.        Вид его члена, впрочем, был нов. Он оказался немного больше, чем Се Лянь представлял, с нежно-розовой головкой, которая… была украшена металлической штангой. Ох. Хотя это и не было неожиданностью, учитывая любовь соседа ко всевозможным украшениям, эта деталь определенно становилась приятным дополнением к растущему списку вещей, которые Се Ляня в нем привлекали.        Его вдруг бросило в жар, и он не смог подавить пробежавшую по всему телу дрожь. С трудом отрывая взгляд от украшения на уздечке, он заставил себя рассмотреть остальное — Хуа Чэн лежал, левой рукой придерживая член у основания, а правой снимал на телефон сверху, от уровня шеи. Его влажная кожа поблескивала, намекая на то, что мужчина только что вышел из душа или…

Ладно, эта мысль еще хуже.

      Осознав, что полностью утратил нить мыслей, которые уносились во все более опасные дебри, Се Лянь поправил ставшие удушающе тесными брюки и снова взглянул на переписку. Собеседник ждал ответа.       Что он мог сказать? Сделать вид, что ничего не произошло, и предложить выбрать первый вариант? Может быть, стоило сразу сообщить о том, что он отправил не ту фотографию, вместо того, чтобы вести себя как пубертатный подросток! Это было бы разумно, но с момента отправки фотографий прошло уже больше пятнадцати минут — никак не могло потребоваться столько времени, чтобы заметить ошибку.        Решив, что спасать достоинство уже поздно, его возбужденный разум напомнил о привычной уверенности и игривом нраве Хуа Чэна. Возможно, это был идеальный момент, чтобы перевернуть ситуацию. Се Лянь 🌸 [14:57]: Хотя я считаю, что у второго варианта определенно больше потенциала, не думаю, что организаторы выставки одобрят такой выбор.        Мгновенно на экран обрушился шквал отборного мата и извинений, а фотография скрылась за большим количеством сообщений. Но это не имело значения: Се Лянь уже видел ее, и детали изображения навсегда врезались в память. Несколько минут спустя, когда назойливая трель уведомлений прекратилась, его взгляд упал на последнее сообщение. Сань Лан 🦊 [14:59]: Пожалуйста, просто забудь, что ты это видел.

Все... пошло не совсем по плану.

      Неужели он все испортил? Се Лянь не знал, смеяться ли над нелепостью ситуации или плакать от своего ужасного чувства юмора.        Но разве он мог забыть? Если уж быть до конца откровенным, его влечение к чертовски привлекательному соседу не было новостью. Не впервой ему приходилось скрывать возбуждение, представляя, как Хуа Чэн лежит голым на своей кровати в ореоле из раскинувшихся на подушке темных волос и, надрачивая, шепчет имя Се Ляня.        Просто он никогда не давал этим мыслям задерживаться. Он не знал, что делать с самой возможностью другой, недружеской близости — или с желанием, чтобы Хуа Чэн прижал его к любой из поверхностей этой квартиры.       Он не знал, что ответить. Стоило ли вообще что-то писать? 

Может, извиниться? 

      Вместо ответа он предпочел укрыться в леденящих струях душа.

• ────── ❀ ❀ ❀ ────── •

Они так и не поговорили об этом.

      В последующие после досадной переписки дни, несмотря на их обоюдное нежелание обсуждать произошедшее, их привычный уклад в основном сохранился, если не считать налета неловкости, что возникал в воздухе, когда они проводили время вместе. Занятость Хуа Чэна, ставшая почти благословением, реже сводила их под одной крышей, давая обоим временное убежище.        Казалось, никто из них не знал, как заговорить на щекотливую тему, поэтому они танцевали вокруг нее — не делая вид, что ничего не было, но и не обсуждая произошедшее.        Се Лянь старался избегать лишних чувств. Он всегда отводил взгляд после каждой теплой улыбки и решительно отказывался пересекать границу, обозначенную резинкой трусов, когда в особенно одинокие ночи его нижняя половина тела требовала внимания.         Но позволить себе смотреть и хотеть так откровенно было роковой ошибкой для его выдержки. Снимок лишь подлил масла в огонь, отдав его мысли во власть спирали.       Мысли не просто неотступно терзали его все это время — они преследовали его даже тогда, когда он, роясь в гардеробе, тщетно пытался отыскать одежду, пригодную для предстоящего мероприятия — ни слишком нарядную, ни слишком повседневную. В обычное время он бы спросил совета у Хуа Чэна, но сегодня тот ушел на несколько часов раньше, чтобы помочь с подготовкой к выставке.       Значит, Се Ляню придется разбираться с этой проблемой самостоятельно.       Раздраженно вздохнув, он решил прекратить перебирать вещи и остановился на черной водолазке и облегающих джинсах. Это были остатки нарядов, когда-то подаренных Му Цином, чтобы «выглядеть презентабельнее» на автограф-сессиях.  Черный, честно говоря, не был его любимым цветом, хотя отрицать, что он смотрится на нем хорошо, не получалось. Дополнив образ кожаными ботинками и убедившись, что все смотрится гармонично, в завершение он надел свои любимые серебряные сережки-бабочки, которым он был бесконечно рад — подарок Хуа Чэна на день рождения.       Собрав все необходимое, он на ходу прихватил бежевое пальто и ключи, надеясь, что за время короткой прогулки до галереи не пойдет дождь.

К счастью, на этот раз боги были милостивы.

       Атмосфера внутри была оживленной — зал не был переполнен, но посетителей оказалось значительно больше, чем он предполагал. Теплый, мягкий свет софитов окутывал картины нежным сиянием, отбрасывая на стены танцующие тени. В воздухе витал легкий гул — смесь восхищенных возгласов, любопытных вопросов, отдаленного звона бокалов и приглушенных разговоров.         Это радовало: чем больше было людей, тем выше были шансы на то, что кто-то заметит работы того, кого он искал взглядом среди присутствующих. Однако первым, кто его нашел, оказался не художник, а Ши Цинсюань. — А-Лянь! Се Лянь обрадовался, увидев лицо друга.  — Цинсюань! Привет! — Затем, обратившись к спутнику Цинсюаня, продолжил: — Привет, Хэ Сюань. Не ожидал увидеть вас здесь. — Ну… Хуа Чэн вчера пригласил Хэ Сюаня, он отказался. Тогда Хуа Чэн случайно обмолвился о еде… Вот мы и пришли! — объяснил Ши Цинсюань, глядя на предмет обсуждения. С его лица не сходила ласковая улыбка. — В общем, как обычно, — добавил он, пожимая плечами. — К слову, где виновник торжества? — О, я только что пришел, так что не зна… — Вон там, — Хэ Сюань указал левой рукой вглубь зала, в правой таинственным образом оказалась закуска.       Даже издалека Хуа Чэн выглядел привлекательно. На нем была рубашка темно-бордового цвета, с рукавами, закатанными до локтей, и неприлично расстегнутым воротом. Все это — с привычными черными джинсами и грубыми ботинками. Се Лянь не мог разглядеть детали издалека, но был уверен: украшений на нем предостаточно. И, разумеется, черная повязка, которую он всегда носил на правом глазу, придававшая его лицу оттенок опасности.        Ему хотелось позвать его, как следует рассмотреть вблизи и снова поздравить — хоть он и был уверен, что Хуа Чэн лишь отмахнется. Но тот, казалось, был увлечен разговором с кем-то, и Се Лянь не стал мешать. Однако в этом и не было нужды, потому что вскоре их взгляды встретились, и Хуа Чэн, сразу же прервав беседу, направился к компании, замершей у самого входа. — Всем привет, спасибо, что пришли, — вежливо поприветствовал он, вставая рядом с Се Лянем. Его правая рука опустилась на талию парня, слегка приобнимая. — Хэ Сюань, вижу, ты нашел главную достопримечательность. Хэ Сюань просто пожал плечами.  — Эй, я предельно ясно дал понять, что пришел не ради тебя. Не пытайся теперь вызвать у меня чувство вины. — Даже не думал, — с легкой ухмылкой на губах ответил Хуа Чэн.        Поглядывая на двух мужчин, стоявших перед ним, Ши Цинсюань потянулся к запястью своего парня, чьи руки уже были заняты едой, и поспешно потянул его в сторону.  — Мы пойдем дальше, осмотримся. Увидимся позже!        Тем временем Се Лянь украдкой поглядывал на своего соседа, почти не воспринимая происходящее вокруг и лишь убеждаясь в уже известном: Хуа Чэн действительно выглядел привлекательно. А вблизи — и вовсе ослепительно. Его пальцы, как он и предполагал, украшала дюжина серебряных колец, а с правого уха свисала кроваво-красная серьга в форме капли. Расстегнутая рубашка обнажала край татуировки, противоположный конец которой полностью открывал закатанный рукав. Еще одна пуговица — и он смог бы разглядеть...       Он тут же отвел глаза, мысленно ругая себя.

Что я делаю? Это уже ни в какие ворота не лезет. Держи себя в руках, Се Лянь!

      Хуа Чэн, казалось, ничего не замечал. Его пристальный взгляд скользнул по Се Ляню, затем он вполне откровенно оглядел его фигуру с ног до головы. Под этим сжигающим вниманием Се Лянь испытал противоречивый всплеск — и польщенности, и смущения, — а щеки, вопреки всем усилиям, залил румянец. Взгляд Хуа Чэна будто намеренно замедлился, прежде чем он слегка приблизился настолько, что его дыхание опалило кожу уха Се Ляня. — Очень рад тебя видеть. Выглядишь потрясающе, — сдержанно прошептал он.       Сердце Се Ляня екнуло от внезапной близости, мысли путались и спорили между собой. Он жаждал ответить взаимностью, но груз недавнего инцидента тяжелым камнем лежал между ними, душил обычную для него непринужденность.  — Спасибо, Сань Лан. Ты… выглядишь еще лучше.        Взгляд Хуа Чэна на мгновение метнулся в сторону, и по его лицу пробежала тень чего-то невысказанного. — Глупости, — отмахнулся он, но в его голосе чувствовалась непривычная сдержанность. Игривый огонек в единственном глазу угас, уступив место более серьезному, почти осторожному выражению, словно он особо тщательно подбирал слова. — Вокруг столько произведений искусства, а самое прекрасное из них даже не будет оценено по достоинству.       Слова, задевшие какую-то уязвимую струну его души, больно кольнули в груди, заставив Се Ляня вздрогнуть. — Не дразнись, — мягко упрекнул он, слегка толкнув Хуа Чэна плечом, но в его собственном голосе предательски дрогнули нотки смущения. — Я не дразню. Черный тебе к лицу – выглядишь бесподобно, — осторожным движением его правая рука медленно скользнула вперед, чтобы убрать со лба Се Ляня непослушную прядь, заправляя ее за ухо. — И кто бы ни подарил тебе эти сережки, он точно знал, что делает, — прошептал Хуа Чэн, коснувшись пальцами крыла бабочки. Се Лянь сглотнул, ощущая покалывание в том месте, где задержалось прикосновение.        Его сердце бешено колотилось, разрываясь между желанием прильнуть к руке мужчины и необходимостью сохранить безопасную дистанцию. — Сань Лан… — сдавленно простонал он, отводя взгляд. — И румянец тебе тоже к лицу. — Сань Лан! — Ладно-ладно, я понял. Заткнулся, — он усмехнулся, но улыбка быстро сменилась более сдержанным, даже виноватым выражением. — Извини, если задел.        Подобные перепалки стали для них чем-то само собой разумеющимся, своеобразной игрой, к которой привыкли даже их друзья. Хуа Чэн любил дразнить Се Ляня, а тот с игривой строгостью отчитывал его за бесстыдство, порой добавляя, чтобы тот остерегался говорить такое другим. Хуа Чэн в ответ смеялся и мгновенно приносил извинения — и так по кругу, раз за разом.  И хотя Се Лянь питал к нему особые чувства, это его никогда по-настоящему не тревожило; напротив, некоторые фразы были настолько нарочито пафосными, что он находил их забавными.        Но если долго подавлять эмоции, в конце концов они находят выход на поверхность, и часто — с удвоенной силой. А Се Лянь делал не что иное как сдерживал свои чувства вот уже больше года.

Он мой сосед. Мой друг. Это лишь манера общения, естественная для его характера. Ему просто комфортно со мной, потому что мы так долго живем вместе.

       Все это было самообманом, призванным скрыть подлинную причину его столь отчаянного сопротивления.

Такой человек никогда не обратил бы внимания на кого-то вроде меня.