Падение

Тарэс с трудом заставила себя оторвать взгляд от Гермионы - от той хрупкой, упрямо сосредоточенной фигуры, что сейчас стояла на цыпочках у массивных книжных полок в её кабинете. Девушка тянулась вверх, пальцами осторожно пытаясь поймать маленькую фигурку гиппогрифа, которая смешно махала крыльями, ускользая от её ладони. Полоска света, падающая из высокого окна, ложилась на её шею, на тонкие ключицы, на мягкие завитки волос, подчёркивая каждое движение. Пытаясь скрыть дрожь в груди, Тарэс уставилась в книгу перед собой - в страницы, которые давно перестали существовать, превратившись в размытые строки. Она перечитывала одно и то же предложение, снова и снова, и ни одного слова не могла понять. Не выдержав, вновь подняла взгляд. Гермиона теперь мягко улыбалась фигурке пойманного гиппогрифа - той своей особенной, светлой улыбкой, которая появлялась у неё редко, почти украдкой, когда она думала, что на неё никто не смотрит, от которой где-то под рёбрами у Тарэс что-то угрожающе дрогнуло. Она аккуратно вытирала маленькие крылышки тряпочкой, и гиппогриф благодарно пушил перья, стремясь прижаться к её пальцам наслаждаясь её касаниями, и Тарэс невольно сжала пальцы на книге. До болезненной, почти отчаянной зависти ей захотелось быть на месте этой нелепой игрушки, чтобы эти ладони касались её, чтобы эта улыбка была обращена только к ней. И от самой этой мысли внутри стало так тесно, так горячо, что она почти перестала дышать. Гермиона вновь поднялась на цыпочки, вытянувшись лёгкой, гибкой линией, чтобы вернуть фигурку на самое верхнее место, позволив ему спрыгнуть с ладони к остальным коллекционным безделушкам. Но теперь Тарэс не отвела взгляда. Она не могла. Что-то внутри неё цеплялось за каждый миллиметр движения. Её взгляд скользнул по хрупкой фигуре напротив: по тонкой, прозрачной ткани, что ниспадала по спине, не скрывая тела, по стройным ногам, фарфоровая кожа которых в свете казалась еще более гладкой, манящей. По небольшому движению плеч, по поднявшейся груди, по лёгкой дрожи дыхания. А потом Гермиона прикусила розовую губу - мягко, задумчиво, потому что потянулась выше, и внутри Тарэс расплавилось всё. Желание, слишком острое, расползалось по телу медленно, как горячий воск. Она почувствовала, как резко сокращаются мышцы живота, как низко поднимается волна чего-то непристойного, такого, от чего пальцы руки дрожат. Как бы она хотела сама прикусить эти губы… или поцеловать их, долго, глубоко, чувствуя вкус. Не осторожно, не случайно, а жадно, с полной невозможностью остановиться. Это было почти больно. Почти мучительно - до такой степени, что хотелось ругнуться или вырвать из книги страницу, только чтобы отвлечься. Она желала её с первого дня. С той самой минуты, когда увидела. И с каждым днём это становилось хуже, сильнее, плотнее, превращаясь в состояние, от которого нельзя избавиться ни волей, ни чарами, ни злостью. Ещё никогда, ни к кому, её не тянуло с такой силой, лишающей рассудка. В первый раз, когда Гермиона, стоящая напротив её отца, едва держащаяся на ногах от истощения, но не дрожащая от страха, не приниженная, сама гордость - в каждом вздохе, в каждом слове, несмотря на физическую слабость - тогда в Тарэс впервые вспыхнул интерес - не громкий, но острый, как тонкий луч света, пробивающийся сквозь камень. Как будто перед ней был упрямый огонь, и этот огонь был красивым. Потом - то, как она дала отпор Малфою. То, как у неё хватило дерзости держать подбородок высоко, понимая, что стоит в опасности, без защиты. И особенно - тот момент, когда она ответила уже ей, с вызовом, хлопнув дверью, и как её глаза вспыхнули карими искрами с янтарным жаром, как если бы внутри них горело маленькое солнце. Тогда у Тарэс всё внутри перевернулось - резко, странно, необратимо.            Но всё это ничто по сравнению с тем, что случилось, когда она увидела Гермиону в одежде скверны - в тонкой сорочке, что почти не скрывала её тело, линии бёдер, груди, тонкой талии. Тогда в ней вспыхнуло желание другого рода - плотское, острое, резкое, которое билось колотящимся пульсом по венам. Она едва сдерживалась, чтобы не подойти, не коснуться, не провести пальцами по тёплой коже под прозрачной тканью. Она хотела натянуть на неё сама, все те слои одежды, которые заставила снять, просто чтобы не видеть так много и не хотеть так яростно. Потому что сдерживать себя рядом с ней было почти физически невыносимо. Каждое движение Гермионы притягивало её, как если в груди вместо сердца появилась магическая нить, натянутая до предела. Но она не могла позволить ей ходить в подобном виде. Гермиона должна была выглядеть как скверна - хотя бы для внешнего наблюдателя. Что если в ее дом зайдет отец, конечно он это никогда не делал но вдруг... Каждый шаг, каждый взгляд был опасен. И чем дольше Тарэс держала её подальше от чужих глаз, тем подозрительнее это становилось. Обитатели поместья буквально ломились в её дом, напрашиваясь под любым предлогом. С каждым днём всё труднее становилось находить объяснения, почему она никого не впускает, почему её двери закрыты даже для тех, кто привык раньше заходить без стука. Каждый день она видела Малфоя, что слонялся рядом, как волк, вынюхивающий слабину в ей магической защите дома, которую она установила в первый же день как привела Гермиону. Как он проверяет барьер. Как ищет лазейки. Иногда подходили её мать и Люциус - тихо, осторожно, невзначай, но она видела, как их пальцы скользят по магической границе, проверяя, насколько она надежна. И каждый раз внутри Тарэс поднималась волна ярости. Они все вдруг вспомнили о её существовании. Они все вдруг «захотели» посмотреть где она живет и пообщаться, хотя ещё недавно им было глубоко наплевать на её одиночество. Но Тарэс прекрасно понимала, что дело не в ней. Дело - в Гермионе. Драко становился всё более и более настойчив. Его навязчивость нарастала каждый час - почти маниакальная, нездоровая. Он требовал, чтобы она «поделилась Грейнджер». А когда она не была дома, он пытался прорвать её чары снова и снова, разными способами, безумно, до отупления. Тарэс едва удерживалась, чтобы не пустить в него проклятие всерьёз. Даже Нарцисса стала внезапно проявлять интерес - задавать вопросы, делать вид, что ей «просто любопытно». Она понимала, это Драко воздействовал на неё, убеждая помочь ему подобраться к девушке. Он был паталогически одержим ею. И впервые в жизни Тарэс не смеялась над ним из-за этого, а понимала. Понимала слишком хорошо. В ней самой всё становилось таким же необъяснимым, неуместным, почти мучительным. Иногда, в самые мрачные минуты, ей казалось, что она подхватила от него какую-то болезнь - может быть, передающуюся через взгляд. Через дыхание. Через одно короткое прикосновение к реальности, где существует Гермиона Грейнджер. Потому что невозможно иначе объяснить, почему её тянет к ней так сильно. Такое не должно было случиться. Не с ней. Не с кем-то вроде неё. Хотя бы взять внешность Гермионы - конечно, это уже была давно не та девушка с размытых газетных снимков времён, когда она едва вступала в подростковый возраст. Её черты смягчились, угловатость юности уступила место женственной грации. Но и до того типа девушек, с которыми Тарэс проводила ночи, она была так же далека, как земля от неба. Те были высокие, гламурные, как специально созданные для дорогих платьев и холодного глянца; с лицами, вылитыми в идеальных пропорциях. От них тянуло густым облаком дорогого парфюма; они умели поворачивать голову под правильным углом, делать каждый вздох приглашением, каждый шаг обещанием. Их бёдра двигались так, что мужчины и женщины провожали их глазами автоматически, даже если не хотели. А Гермиона… Она была их полной противоположностью. Не высокая, даже чуть ниже среднего роста. Почти хрупкая, но при этом такая женственная, что от одного взгляда у Тарэс появлялось странное тягучее напряжение, похожее на щемящую нежность. Запястья - тонкие, как грани фарфора, ключицы, которые мягко выступали под кожей - так деликатно, что казались уязвимыми. Но эта уязвимость была обманом. Лёгким, красивым, опасным. Её нежная кожа хранила под собой не слабость, а упорную, незыблемую силу - как лёд, который кажется хрупким, пока не порежешься об его острый край. Сила Гермионы не зависела от её тела. Она жила в том, как она думала, как выпрямляла спину, как держалась - даже когда мир вокруг рушился так громко, что любой другой давно упал бы на колени. Как стояла, когда другие пытались её сломать. Если бы кто-то попытался найти слабость в её хрупкости - он быстро понял бы, насколько это опасное заблуждение. Гермиона была как стекло - прозрачная, светлая, но стоило взять неосторожно, и она бы резанула до крови. И женщины, которых знала Тарэс… все они пытались быть яркими, вычурно женственными, подчеркнуто сексуальными, сознательно обольстительными. Но не Гермиона. Она не пыталась быть красивее. Не пыталась нравиться. Не пыталась быть заметной. Её движения были тихими, спокойными, почти незаметными - без кокетства, без желания понравиться. И дело было не в страхе, не в положении пленницы. Она просто была такой. И в этой естественности было больше женственности, чем во всех женщинах, которых Тарэс брала в свою постель. Ей не нужно было играть её - она в ней дышала, была в каждом движении, в каждом выдохе, даже когда Гермиона просто вытирала пыль с полок. Но это была не та яркая, броская женственность, что ослепляет взгляды. Это была естественная грация от которой перехватывает горло и щемит в груди. Но сильнее всего Тарэс тянуло к её глазам - карим, глубоким, с удивительными янтарными искрами, которые вспыхивали, когда свет лампы попадал на зрачки. Дело было не в цвете - а в том, что в них жило. Там был ясный, чистый ум, который чувствовался даже когда она молчала. В них была глубина - такая, что в ней легко потеряться. Она смотрела прямо, смело, не опуская глаз, и в этом взгляде было больше достоинства, чем в любой королевской осанке. Она привыкла видеть у женщин в глазах холод, сухое высокомерие за которыми стояла пустота - злая, иссушенная, рождённая их миром. В глазах Гермионы не было ничего похожего. Там было другое: огонь жизни. Добро. Тепло. Не слабость, нет. Сила. Настоящая. Противоречивая, но невероятно притягательная. И это сводило Тарэс с ума. Она презирала тех, кто был добр. Воспринимала доброту как слабость, как то, что нужно задавить в корне, потушить как огонь, который может выжечь всё вокруг, если его не контролировать. Она привыкла к миру, где каждый шаг продиктован властью, силой, где эмоции - это глупость, которую нельзя себе позволить. Но Гермиона... Её доброта не была слабостью. Она была как свет, который пробивается сквозь трещины в стене тёмного подвала - не яркий, но упорный, не ослепляющий, а притягивающий. Тарэс чувствовала, как что-то внутри неё сжимается, когда она смотрела на Гермиону, как её собственное сердце, привыкшее биться холодным, равнодушным ритмом, вдруг замирало, а потом начинало стучать иначе - быстрее, горячее. Это было не желание погасить свет, а странное, почти мучительное стремление приблизиться к нему. Как если она всю жизнь шла по ледяной пустыне, а теперь вдруг увидела огонь, который не жжёт, а греет. Тарэс чувствовала, как что-то внутри неё сдвигается, как этот лёд трескается под ногами, и это пугало её больше, чем любая пытка. Моральных принципов у Тарэс не было никогда. Она была нарциссом, руководствовалась только своей выгодой, удовольствием, желанием. Не делала ничего, что могло бы причинить ей ущерб, не жертвовала ни временем, ни интересами, ни целями. Не думала о других - особенно если это шло ей во вред. А Гермиона была буквально символом защиты и сопротивления других таких же людей с принципами. Человек со стержнем, который вёл за собой других. Из другого мира. С противоположных берегов. Поэтому тяга к ней казалась абсурдной. Пугающе неправильной. Как и её нелепое желание до скрежета зубов, не просто сорвать с Гермионы тонкую ткань одежды, не просто прикоснуться к её телу. Нет. Она хотела говорить с ней. Узнавать её. Слушать. Касаться слов, а не только тела. И это было самым непостижимым. Тарэс никогда не хотела разговаривать с женщинами, которые её привлекали. Она брала их тела ночью, а утром забывала их имена. Они были утолением желания, а не личностями. А с Гермионой, которой она даже не касалась… всё было иначе. С ней хотелось слов. Хотелось задержать взгляд, услышать её голос, увидеть, как меняется выражение её лица. Услышать её мысли. Но она не могла себе позволить заговорить с ней. Не только потому, что один лишний взгляд или слово - и Гермиона испугается её ещё сильнее. А потому, что знала, что ей понравится говорить с ней, и она захочет её ещё сильнее, чем уже есть. Больше, чем можно. Больше, чем разумно. Больше, чем допустимо. Тарэс честно пыталась подавить эти чувства, как пытаются затушить пламя, накрыв его руками, но огонь только жёг сильнее. Каждый раз, когда Гермиона появлялась в поле её зрения - лёгкая, почти бесшумная, с этой своей непринуждённой хрупкостью, - Тарэс чувствовала, как внутри всё сжимается, как если кто-то сдавливает ей рёбра. Она не могла даже взглянуть на неё без того, чтобы не почувствовать, как пульс учащается, как дыхание сбивается. Это было невыносимо - знать, что Гермиона здесь, в её доме, так близко, и в то же время так недоступна, словно между ними стояла невидимая стена из стекла: можно смотреть, но нельзя коснуться. Она думала, что сможет выдавить это из себя, как яд из раны. Если она заполнит эту пустоту другими, может быть, это чувство уйдёт. Она всегда окружала себя женщинами - красивыми, уверенными, готовыми для неё на всё, но никогда раньше не нуждалась в них так отчаянно. Теперь же она брала их одну за другой, как будто пыталась утолить жажду солёной водой. Но становилось только хуже. Эти женщины начали раздражать её. Каждая. Она брала их яростно, до изнеможения, почти грубо, из-за того, что во время каждой близости она видела перед собой Гермиону. И это злило до остервенения. Девушкам это нравилось - они стонали, цеплялись, выгибались, просили ещё. А Тарэс… впервые в жизни получала от секса не удовольствие, а сухую горечь и тоску. Неудовлетворённость, от которой хотелось выть. И когда она оставалась одна, с этим гнетущим чувством пустоты, которое разъедало внутренности, ей хотелось кричать до хрипоты - на этих женщин, которые не могли утолить её жажду, на Гермиону, которая даже не подозревала о её мучениях, и, больше всего, на себя. Потому что не понимала, что с ней происходит. Это было не просто желание - это было что-то другое, более глубокое и более опасное, то что она не могла ни контролировать, ни убить, ни объяснить. Она не понимала этого чувства, но оно было там, как зуд под кожей, от которого невозможно избавиться. Тарэс всю сознательную жизнь жила так, точно внутри неё - ледяная пустыня, ровная и безветренная, где ничто не колышется, а любые эмоции умирают ещё до того, как успеют родиться. Там никогда не рождались бури, не поднимались вихри, не вспыхивали искры. Любое чувство, едва появившись, замерзало в ней ещё до того, как успевало окрепнуть. Эмоции, мысли, желания - всё тонуло в этом холоде, уходило вниз, как камень в чёрную воду. В её груди не было ничего человеческого, что могло бы дрогнуть. Контролировать себя ей никогда не требовалось: в ней просто не было того, что следовало бы сдерживать. Пустота не нуждается в узде. Тарэс была цинична до самого хребта, до последней жилы; расчётлива, как холодное лезвие ножа; саркастична до той самой черты, за которой начинается жестокость. Света в ней не было с рождения или может он был выжжен до основания. В её жилах текла кровь тех, кто никогда не знал сострадания - возможно, именно она сделала её такой, или, быть может, это было результатом воспитания, где чувства приравнивали к слабости. Она никогда не знала, что такое жалость. Когда её палочка отправляла кого-то в вечность, она не чувствовала ни укола совести, ни тени сожаления. Тепло человеческих чувств давно испарилось, оставив после себя лишь пепел, который развеял ветер времени. Единственной слабостью когда-то был брат. Но его смерть стала последним гвоздём в гроб её человечности, и с тех пор в ней осталось лишь одно желание, способное согреть её изнутри - жажда мести, горящая ярко и беспощадно, как пламя в бездонной пропасти. И вот теперь, когда вокруг Гермионы закружился вихрь новых, незнакомых эмоций, Тарэс ощущала, как её обычное спокойствие трещит по швам. Эти чувства обрушивались на неё, как шторм, сбивая с ног, заставляя сердце биться в незнакомом, судорожном ритме. Всё, что она чувствовала рядом с этой девушкой, не просто сбивало с толку - это вызывало в ней первобытный, настоящий ужас. Она не понимала, что это такое, не знала, как это остановить или хотя бы сдержать. Не понимала, как от этого избавиться. И почему её собственное тело, разум и сила вдруг перестали ей принадлежать. Это проникало глубоко, как яд, и она не имела ни малейшего понятия, как с этим бороться. Тарэс смотрела на то, как Гермиона мягко, почти ласково проводит тонкими пальцами по корешкам книг - так бережно, как будто прикасается не к вещам, а к живым существам. Другая рука легким движением смахивала пыль, и в этом не было ничего особенного, но она снова ощутила знакомый укус раздражения. Не на Гермиону - на себя. На свою слабость. Вспомнила, как разрешила ей брать книги. Разрешила читать. И теперь, каждый раз, как только девушка протягивала руку к полке, Тарэс ругала себя молча, яростно, почти до зубной боли. Это было не просто глупостью: это было предательством собственной осторожности. Весь мир знал: сила Гермионы не только в магии, а в уме. Именно ум был её орудием, настоящим клинком. Её буквально называли - самая умная ведьма своего поколения. Её оружие - знания. Книги. И Тарэс вручила их ей. Она долго проклинала себя тогда - потому что не могла поверить, что не сказала «нет». В тот момент, когда Гермиона спросила - у Тарэс не нашлось сил отказать. Не существовало их. Как если бы любое желание Гермионы подчиняло её так, что сопротивление распадалось, не успев возникнуть. И эта мысль обожгла до костей: если Гермиона попросит снять браслеты - она снимет? Страшная, невозможная мысль. Но такая правдивая, что стало холодно под рёбрами. Конечно она могла бы отмахнуться, сказать, что передумала, что это была жестокая шутка. Но одна только мысль о том, что в этих больших карих глазах с янтарными вкраплениями появится тень разочарования из-за неё, внутри всё ломала. Она не могла допустить этого взгляда. Не могла вынести самой идеи, что расстроит её. Она видела, как Гермиона смотрит на книги - тоска, жажда, та чистая любовь к знаниям, к чтению. Книги, возможно, были тем, по чему та скучала больше, чем по магии, которую у неё забрали браслеты. Это было безумием. Абсурдом. Она - Тарэс, дочь Волан-де-Морта, наследница правящего лорда - переживает, что расстроит скверну, отказав ей в чтении. Это даже звучало смешно. Смешно… и страшно. Но это было только начало «шутки». Потому что, разрешив Гермионе брать книги и читать, ей пришлось подумать о последствиях: девушка не должна была найти ни одной зацепки, ни единой фразы, которая могла бы дать шанс на побег. Иначе отец… отец уничтожил бы её раньше, чем она исполнит собственную месть. Тарэс пришлось накладывать на каждую книгу в доме заклинание невидимости всех опасных фрагментов. И ещё хуже - снимать с каждой проклятья древней магии Малфоев. Их библиотека была защищена так, что прикасаться к книгам могли только Малфои или те, кого признаёт поместье. Три ночи. Три полностью бессонных ночи. Она стояла в тишине пока весь дом спал, поочерёдно снимая проклятия, потом накладывая свои чары, переплетая их так, чтобы Гермиона ничего не заметила. Она проклинала себя за собственную мягкость, за податливость, за то, что стала слабой перед ней. Иногда ей казалось, что пленница - не Гермиона. А она сама - у неё. Что она закована по рукам и ногам невидимыми оковами, которые она не видит, но чувствует каждой нервной клеткой. Впервые в жизни она ощущала беспомощность. Даже когда отец убил её брата у неё на глазах - она не чувствовала себя слабой. Тогда она знала, что отомстит. Что станет сильнее. Что однажды убьёт его сама. И она стала сильнее. Она строила свой план, готовилась, ждала момента. Она никогда не боялась Волан-де-Морта - не потому, что была его дочерью. Нет. Он мог убить её легко, как убил брата. Она не боялась, потому что знала: она сможет убить, когда придёт время. Даже когда Беллатрисса учила её тёмной магии, разбивая её разум и тело Круцио, когда кожа горела, а нервы кричали - она не ощущала себя слабой. Тарэс всегда знала: она преодолеет эту боль, приучит своё тело, научится держать удар - и однажды ударит в ответ. И так и случилось. В семнадцать она показала матери, что произойдёт, если та ещё раз захочет «поиграть» с ней, что будет, если она еще раз посмеет направить на неё палочку. Но с Гермионой… она не знала, как бороться. Не понимала, как убить это странное чувство, растущее в ней с каждым днем все больше. Это делало её слабой - отвратительно, болезненно, унизительно слабой. Она привыкла отвечать болью на боль. Смертью на смерть. На чувства - уничтожением их источника. Но Гермионе она не могла причинить боль. Ни физическую, ни даже эмоциональную. От одной мысли об этом её мутило, как после удара под дых. Казалось девушка забрала у неё силу. Сделала её уязвимой. Точно невидимые браслеты были не на запястьях Гермионы, а на её собственных. И самое смешное - Гермиона понятия не имела о власти, которой обладала над ней.