Падение

- Он мог умереть! Как ты могла! - вопль Нарциссы Малфой разорвал фойе больницы святого Мунго, отскакивая от холодного камня стен и высоких сводов, - Люциус, сделай что-нибудь! Она чуть не убила нашего сына! Её голос, высокий, звенящий, нервно срывался и вибрировал в воздухе, цепляясь за мерцание ламп и стеклянные поверхности лечебных артефактов. Воздух в зале был пропитан запахом антисептических зелий, горьковатой настойки мандрагоры и слабой металлической нотой крови. Где-то вдалеке хлопали двери палат, раздавались приглушённые стоны пациентов и шорох шагов целителей. Они стояли в самом центре фойе: Тарэс, чета Малфоев и Беллатрисса, сидевшая на жестком деревянном стуле у стены. Беллатрисса запрокинула голову и смеялась - звонко, надрывно, истерично. Этот смех был рваным, через чур громким, царапая слух окружающих, заставляя других волшебников ожидающих своей очереди, напрягаться и отворачиваться, прятать взгляды в пол, в стены, в собственные ладони. Никто не решался сделать ей замечание. Её имя знали все. - Нарцисса, успокойся, что я могу сделать? – Люциус говорил устало, раздражённо, не поднимая голоса, но в его пальцах, стиснутых на рукояти трости, дрожало напряжение. Он смотрел на неё недовольно, точно каждая её фраза вгрызалась ему в виски. - Я хочу, чтобы она больше не подходила к нашему сыну! Почему ты так безразличен к тому, что она опоила его и чуть не убила! - крик Нарциссы взметнулся вверх, больно резанул по ушам. Тарэс даже поморщилась от его резкости, чувствуя, как этот визг звенит в ушах. - Тётя, ещё никто не умирал от того, что ему оторвали член, - Тарэс произнесла это почти лениво, но губы её дрогнули. Она изо всех сил старалась не рассмеяться, но уголки рта предательски поползли вверх. Беллатрисса, услышав это, еще больше захрипела от смеха, согнулась, ударив кулаком по подлокотнику кресла. Её хохот стал грубым, хриплым, она уже не смеялась - она почти хрюкала, судорожно хватая воздух ртом. Лицо Нарциссы исказилось. Черты её стали резкими, напряжёнными, почти бешеными. - Белла, прекрати! Твоя дочь чуть не убила моего сына, а ты смеёшься! Он может стать калекой! - она резко повернула голову к Люциусу, - вдруг он не сможет иметь детей, ты об этом подумал? И ты, конечно же, ничего не сделаешь! Люциус нахмурился сильнее. Губы его сжались в тонкую линию. Тарэс знала это выражение - сухая раздражённость, за которой скрывалось понимание собственного бессилия. Он был верным приспешником Волан-де-Морта, но она была его дочерью. И они оба знали: он ничего не сможет сделать даже если захочет. И её отцу всегда было плевать на Драко Малфоя. Нарцисса это тоже знала. Она резко перевела взгляд с мужа и сделала шаг к Тарэс. Тонкая, бледная рука сомкнулась на её локте. Её тонкие холодные пальцы впились в плоть, как когти. - Я это не забуду и не оставлю, ты ещё пожалеешь об этом - прошипела Нарцисса. Её глаза горели плотной, вязкой ненавистью. В них не было безумия Беллатриссы - только ледяной, расчётливый гнев матери, которая защищает своё дитя. Тарэс не вздрогнула. Страха не было. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Это было плохо. Очень плохо. Нарцисса принадлежала к тем женщинам, которые ради «своего мальчика» готовы сжечь целый мир. Она была умной. Терпеливой. Опасной. А у Тарэс было слишком много того, что нельзя выставлять на свет. Она открыла рот, чтобы ответить… И в этот момент за спинами раздался тонкий, осипший голос: - Мама. Все обернулись почти одновременно. Драко стоял у входа в зал, бледный до прозрачности, так, точно из него выкачали не только кровь - саму жизнь. Плечи были сгорблены, тело потеряло привычную надменную прямоту. Его светлые волосы липли к вискам. На щеках остались следы высохших слёз, глаза опухли. Мантия висела на нём тяжело, неопрятно - тёмные пятна крови расползались по ткани, густым, рваным рисунком. Нарцисса мгновенно забыла про Тарэс, на секунду застыла. И в следующую - сорвалась с места. - Драко! - её голос смягчился, стал ласковым. Она бросилась к нему так, как бегут к мёртвым, которые вдруг оказались живыми. Руки её дрожали, когда она обхватила его плечи, сдавила, прижала к себе. Её дыхание сбилось, грудь вздрагивала, и рыдание вырвалось беззвучно, как болезненный спазм. Драко, который на публике обычно держался холодно и отстранённо, на этот раз не стал скрывать своих чувств. Его руки, неловко, неуклюже, обняли её в ответ. Пальцы сжали ткань её рукава. И он разрыдался. Тихо. Рвано. Так плачут дети, когда боль становится больше, чем можно выдержать. Целитель подошёл осторожно. Пожилой мужчина, с большими, аккуратно подстриженными усами. Он откашлялся, явно чувствуя себя неуютно в этом узле эмоций. - Мы всё вернули как было, но рекомендую воздержаться от секса хотя бы на неделю - сказал он ровно. Потом замялся. Пожевал губу. И добавил, слегка понижая голос: - Особенно… с женщинами не своего вида. Он покраснел, смутился, пятна выступили у него на щеках, и он поспешно отступил, почти ретировался — слишком быстро, слишком резко для человека своего возраста, будто боясь, что его заставят объяснить подробнее. Тарэс не удержалась. Из её груди вырвался тихий смешок - короткий, сухой, едва слышный, но в тишине больницы он прозвучал ужасающе отчётливо. Нарцисса бросила на неё короткий, острый, полный ненависти взгляд. Тарэс лишь пожала плечами. Она надеялась, что эта ситуация не аукнется ей боком. В конце концов, что могла сделать Нарцисса? Как оказалось, могла многое. На следующий день Нарцисса прислала ей официальное приглашение на ужин. Такие ужины устраивались регулярно, точнее ежедневно. Большая столовая замка заливалась мягким светом зачарованных канделябров. Длинный стол, холодный блеск серебра, дорогой сервиз, багровое вино, мерцающее в высоких бокалах. Нарциссе нравилось играть в образ идеальной хозяйки, создавая впечатление, что они были одной большой, сплочённой семьёй. Все знали правду, это лишь предлог, чтоб она могла озвучивать свои «идеи» вслух, зная, что Тёмный Лорд услышит её, выйдя из своих покоев. И то, что она пригласила Тарэс настолько официально, когда в этом не было необходимости, сразу вызвало у неё плохое предчувствие. И не зря. Тяжёлые фарфоровые тарелки мягко скользили по столу. Серебряные приборы звенели. Запах запечённой курицы, горячего соуса и пряных трав наполнил зал. Скверны разливали вино и ставили блюда перед ними, когда Нарцисса, изящно выпрямившись, сказала: - Мой лорд, мне кажется, это не справедливо, что Гермиона Грейнджер находится здесь уже полтора месяца и не работает как другие скверны - голос Нарциссы был сладок, подхалимски вязок. Она говорила так, словно поднимала вопрос их общего выживания. Тарэс мгновенно напряглась. В груди холодно шевельнулись раздражение и злость. Пальцы сжались на ноже. И в тот же миг она ясно, ярко, до пульсации представила на месте куска курицы, который сейчас резала - Нарциссу, но она даже не подняла взгляд от тарелки, делая вид, что произнесенные слова её не касаются. - Она не должна чувствовать себя особенной, а наоборот быть как все - продолжила Нарцисса, её голос лился сладкой, липкой патокой. - Чтоб знала, что у неё нет никаких привилегий от того, что она Грейнджер или, что она скверна… Тарэс. Имя «Тарэс» она произнесла с едва слышной паузой, как если вкладывала в него ядовитый намёк. Вилка в её тонких пальцах дрогнула, серебро холодно блеснуло в свете зачарованных свечей. Тарэс почувствовала, как в груди поднимается горячая, жгучая волна. Мышцы живота напряглись так резко, что дыхание на краткий миг сбилось. На уровне инстинкта тело отреагировало раньше разума: рука почти дернулась, магия на кончиках пальцев откликнулась знакомым, опасным зудом. Одно короткое движение к палочке - и круцио сорвалось бы с губ. Но ни один её мускул внешне не дрогнул. Нельзя было позволить им увидеть, что ей есть дело до Гермионы. Что это - её слабость. Что это - её боль. Что это - её уязвимость. Если они поймут, что девушка для неё что-то значит - каждый захочет использовать её, против неё. Сломать. Дёргать за эту нитку, пока не получит желаемого. Поэтому она медленно подняла голову от тарелки. Взгляд её стал холодным, совершенно пустым. На лице - маска скуки, раздражённого равнодушия. Она посмотрела прямо на Нарциссу. - Я слишком занята, чтоб думать о таких ничтожных существах, как скверны - протянула Тарэс ровным, ленивым голосом. - Но я рада, что есть те, кто находят время для мыслей о грязнокровках. Лицо той мгновенно исказилось - губы сжались в тонкую, почти бескровную линию, ноздри раздулись, а глаза загорелись гневом, готовым вырваться наружу. - И да, я полностью с вами согласна, тётушка, что ей нужно работать наравне с другими, спасибо, что предложили это. После этого она потянулась к хрустальному стакану с водой, её пальцы скользнули по гладкой, прохладной поверхности и сделала медленный, демонстративный глоток, наблюдая, как в глазах Нарциссы вспыхивает не просто злость, а бешенство готовое разорвать её на части. Это было почти физически ощутимо. Воздух вокруг неё стал плотнее, тяжелее. Если бы взглядом можно было резать, кромсать плоть, ломать кости - Тарэс уже лежала бы в крови на холодном каменном полу. В этот момент голос Волан-де-Морта прорезал воздух, как ледяной ветер, несущий с собой запах смерти: - Нарцисса, Тарэс права. Не стоит говорить о грязи за столом. Женщина побледнела так резко, точно из её лица выкачали кровь. Взгляд рухнул в тарелку. Пальцы, державшие нож, судорожно напряглись, и с почти нездоровым усилием она вонзила лезвие в кусок курицы, как если та была причиной всех её несчастий. - А теперь о действительно важных вещах, на счёт Румынии… Дальше Тарэс и Люциус начали обсуждать предстоящую поездку с Темным Лордом, их голоса слились в монотонный, деловой гул о переговорах, поставках, союзах. Нарцисса больше не участвовала. Она кромсала курицу. Нож в её руке ходил вверх и вниз с методичностью, от которой становилось не по себе. Мясо распадалось на рваные, разлохмаченные клочья. Она не ела - а резала. Каждое движение было наполнено подавленной яростью, унижением, натянутой улыбкой, которую она одела как маску. Драко сидел чуть поодаль и выглядел так, словно происходящее доставляло ему тихое удовольствие. Его серые глаза блестели мечтательно, мерзко удовлетворённо. Его губы чуть приподнимались в едва заметной, задумчивой улыбке. Взгляд скользил куда-то в пустоту, казалось он разглядывал не стол, не тарелку, не зал, а что-то своё, скрытое, липкое. Тарэс время от времени бросала на него короткие, острые взгляды. И каждый такой взгляд наполнял её ядом густой, маслянистой злости. Не от того, что Гермионе придётся работать, как другим сквернам. Это было обыденностью. Повседневной жестокостью. У всех чистокровных скверны трудились одинаково. Их не только насиловали. Их ломали. Заставляли прислуживать. Заставляли выполнять самую грязную работу. Чистить конюшни. Выгребать навоз. Мыть каменные дорожки до кровавых мозолей. Обрезать кусты с колючими чарами. Всё, что угодно, лишь бы сломать, унизить, заставить забыть, что они когда-то были людьми, волшебниками. Дело было не в этом.Это было сделано намеренно. И она видела чьи руки дергают за нити. Нарцисса не просто так завела этот разговор. Она не стала бы поднимать этот вопрос сама, не смотря на то, что хотела отомстить, ей бы и в голову не взбрело это делать через Гермиону. И Тарэс это знала. Малфой, понял, что защитные чары ему не пробить, что он не сможет ворваться в дом и получить Гермиону, поэтому он выбрал другой путь. Если он сам не может попасть к Гермионе - он вытащит её наружу. Сделает ее доступной. Сделает так, чтобы она оказалась среди других скверн, без магического барьера и без постоянного присутствия Тарэс. Стоит ей выйти из дома - она будет беззащитна. А она не могла физически стоять рядом целыми днями. У неё была работа от отца, которую она не могла не выполнять, а главное она строила переворот. Она готовила его смерть и не могла позволить себе выглядеть подозрительно, проводя всё время рядом с одной единственной скверной. Да и как она объяснит такую привязанность? Но хуже всего было то, что Тарэс ясно понимала: это может быть, только начало. После работы - заговорят о «справедливом распределении». О том, что скверна должна «служить всем». Они будут требовать её для уборки в своих комнатах, заставят прислуживать за столом, а потом и в постели. И Тарэс не знала, как их остановить. Она не могла убить их всех. Она не могла открыто встать на защиту Гермионы. На этой мысли она поднялась из-за стола - ужин закончился. Как только подали знак вставать, стулья заскрипели, раздвигаясь. Все направились к выходу - чинно, размеренно, соблюдая манеры. Но Тарэс двигалась иначе: быстро, решительно, с внутренним гулом ярости, который она едва держала в руках. Драко шел впереди неё, и она практически видела, как его светлая голова дернулась, когда он понял, что она приближается. Он попытался ускорить шаг, но не успел. Тарэс схватила его за локоть рывком, таким резким, что у него сорвался короткий испуганный писк раньше, чем он смог его спрятать. Она дернула его к себе, разворачивая к стене. Локоть под её пальцами - хрупкий, скользящий, слишком тонкий для мужчины, который кичится генофондом Малфоев. Драко смотрел на неё широко распахнутыми светло-серыми глазами, где в глубине дрожала тревога. Его дыхание участилось. Он сглотнул. Губы дрогнули. Тарэс наклонилась ближе - настолько, что он, кажется, перестал дышать оцепенев. На секунду в воздухе между ними запахло его страхом. – Если ты хотя бы попробуешь сунуть в нее свой член, я оторву его без возможности восстановления, – голос был тихим, но насыщенным такой угрозой, что слова падали тяжёлыми камнями на пол. Её тон был не предупреждающим, он был обещающим. Это не была вспышка. Эмоция. Злость. Это было настоящее, клятвенное обещание насилия. В глазах Драко тревога мгновенно сменилась страхом. Настоящим. Живым. Он даже дернулся, хотел рефлекторно попятиться, но её хватка удерживала его на месте. Она задержала взгляд на его лице ещё миг - на дрожащей челюсти, расширенных зрачках, выдававших его ужас. И резко отпустила. Он отшатнулся назад, потеряв равновесие, и глухо ударился плечом о каменную стену. Болезненно выдохнул. Попытался что-то сказать, но Тарэс уже отвернулась. В её груди клокотала ярость - чёрная, липкая, обжигающая изнутри. Она боялась, что если задержится, то не сможет сдержаться, и тогда Авада показалась бы ему милосердием. Тарэс знала, что это его не остановит, но надеялась, что хотя бы сдержит на какое-то время. Шаги её звучали глухо по каменной дорожке, когда она возвращалась домой, и носок сапога время от времени с силой поддевал мелкую гальку, отправляя её в беспорядочный полёт. Камешки сухо цокали о бордюры, отскакивали в траву, и это бессмысленное движение помогало хоть немного выплеснуть ту язвительную, тёмную ярость, что копилась внутри. Когда она толкнула дверь и вошла в дом, воздух встретил её запахом дерева, тёплым и спокойным. И почти сразу взгляд зацепился за Гермиону. Та стояла на самой верхней ступени шаткой лестницы, которая выглядела так, словно была готова предать в любую секунду. Выгнувшись, она водила тонкой тканью по стеклу витража. Узорчатые стекла переливались цветами, а лучи заката ложились на её каштановые волосы мягким золотистым светом. Тарэс остановилась. Резко, на полу-вздохе. Подрагивающие ножки, лёгкий перекос - ей не потребовалось и секунды, чтобы ощутить смутное беспокойство, холодный укол под рёбрами. Прежде чем она успела осмыслить это, ноги сами понесли её вперёд. Она двинулась почти на инстинктах. В этот момент Гермиона услышала шаги. Резко обернулась. Лестница сильно покачнулась. Доски под ней жалобно скрипнули, и девушка вскрикнула, теряя равновесие. Тарэс была в нескольких шагах. Всё стало чистым и резким. Мысли исчезли. Осталось только действие. - Аэрис Стасис! - вырвалось с её губ. Воздух вокруг Гермионы уплотнился, как прозрачная, живая ткань. Тело девушки застыло в пространстве, не долетев до пола. Она зависла в воздухе, лёгкой волной прошёлся едва видимый слой магии вокруг её силуэта. Тарэс преодолела расстояние в пару шагов почти за долю секунды оказавшись рядом. Подхватила её, мягко, но уверенно притягивая к себе. Она выдохнула. Глубоко. С облегчением, которое пронзило грудь горячо и резко. Гермиона оказалась удивительно лёгкой и тёплой. Но сильнее сбило с ритма другое - она впервые уловила её запах. Он накрыл её внезапно: тонкий, мерцающий шлейф дикого ландыша, напоённого прохладой утренней росы, мягко перетекающий в прозрачную, чистую свежесть незабудок. Этот аромат входил в неё через дыхание, прорастал где-то под рёбрами, оставляя сладкое, болезненное напряжение. Это было так вкусно. Она не удержалась - вдохнула глубже. И осознала, насколько близко их лица от того, что она держала её на руках. Настолько, что дыхание Гермионы едва касалось её подбородка лёгкими импульсами тепла. Девушка держалась за её шею, и от этого касания по позвоночнику Тарэс пробежал ток. Она могла разглядеть всё: каждую линию её лица, каждую нежную тень на коже. Веснушки. Нежная россыпь на носу - почти незаметная, если смотреть издалека, но сейчас они лежали перед глазами, и она поймала себя на мысли, что хочет пересчитать каждую из этих веснушек. Красивые. Так абсурдно подходящие ей, делавшие её еще более живой, настоящей. Губы - мягкие, манящие, слишком близкие. Стоило Тарэс чуть наклониться… Но Гермиона резко дёрнулась, её тело напряглось. Тут же выскользнула из её рук, ступая на пол. Шаг назад - быстрый, рефлекторный. В плечах - напряжение. В пальцах - дрожь. В дыхании - сбой. На щеках вспыхнул румянец, в глазах - тревога, смешанная со смущением. Тарэс это резануло. Этот взгляд ударил её в грудь, глубоко, как осколок. Гермиона если и не боялась, то точно опасалась её. И она поняла причину сразу. Она слишком долго держала её. Слишком близко. Слишком бесцеремонно. Разглядывала её, вместо того, чтобы тут же поставить на ноги. Для девушки, для которой здесь любое прикосновение могло означать угрозу… это было пугающе. Она понимала этот страх. Понимала хорошо, но от этого не становилось легче. И как только девушка вырвалась из ее объятий, исчезновение оставило пустоту, образовалась почти физическая нехватка. Она вдруг ощутила, как сильно ей не хватает тепла этого тела, этого запаха, этой близости. Аромат, ещё миг назад такой живой, уже начинал растворяться в воздухе, уходить, исчезать. Ей хотелось вдохнуть его снова. Ещё раз. Сильнее. - Ты в порядке? - сорвалось с её губ раньше, чем она успела это остановить. Пушистые ресницы Гермионы дрогнули. Карие глаза с янтарными вкраплениями расширились, в них застыло неверие, удивление. Тарэс тут же мысленно отругала себя. Глупость. Несдержанность. Опасность. Она уже пожалела о вопросе. Недопустимо - проявлять интерес. Недопустимо - позволять ей видеть хоть что-то. Гермиона, меньше всех, должна знать, что творится с ней. Она должна быть равнодушной, холодной. Она должна была смотреть на неё, как на мебель. Но это было так сложно, когда её так неудержимо тянуло к ней так сильно, что дышать было тяжело. - Да… спасибо – напряженно ответила Гермиона. И тут её взгляд стал острее - как лезвие. Он пронзил Тарэс точнее любого заклинания, казалось она пыталась разглядеть внутри неё ответ, который та не собиралась показывать никому. Она буквально впилась в неё глазами, как иглами, пытаясь прочесть её, поймать подтекст, разглядеть, что скрывается за этим простым вопросом. За этими руками. За этим взглядом. Тарэс не подала внешне виду, но этот взгляд прожёг сильнее, чем все убийственные взгляды Нарциссы за сегодняшний вечер. Потому что Нарцисса ей была безразлична. - С завтрашнего дня ты будешь работать вместе со всеми сквернами на улице. Тиви отведёт тебя утром к ним и по дороге расскажет о твоих новых обязанностях - как можно более равнодушно сказала Тарэс, заставляя голос звучать ровно, сухо, официально. Она увидела, как лицо Гермионы изменилось. Глаза вспыхнули радостью – чистой, настоящей. Девушка действительно обрадовалась. И Тарэс могла её понять. Дни взаперти, тишина дома, отсутствие людей. Конечно, Гермионе было здесь одиноко. Среди других девушек наверняка были её знакомые. По крайней мере, одна точно была - скверна Драко. Тарэс много раз хотела подойти и сказать ей, что можно выходить на крыльцо, дышать воздухом, ходить возле дома… но каждый раз останавливала себя. Она не могла рисковать, чтобы Драко или кто-то ещё увидел гуляющую Гермиону. Особенно сейчас, когда он слонялся возле её дома почти каждый день. Тогда посыпались бы вопросы, а главное - это ещё больше разожгло бы интерес Малфоя. Но девушка не знала, как сильно он желал до неё добраться. Иначе ей сейчас не было бы так радостно. Гермиона кивнула почти сияя. И Тарэс… не смогла разозлиться. Не смогла возненавидеть себя. Не смогла проклясть Драко. Не смогла разозлиться на весь мир. Внутри было только одно - щемящее, глупое восхищение того, как она выглядит, когда радуется. Это было красиво. Это было опасно. Её затопило теплом, ощущая, как внутри распускается странное чувство, оно билось в сердце глухо о рёбра, тяжело, непривычно. Каждый удар - как чужой. Как новый. Это было пугающе, чувствовать так, после жизни в коконе без эмоций. Без тепла. Словно одно только присутствие Гермионы способно наполнять её жизнью, ощущениями, чувствами, которых она прежде не знала. Девушка тем временем подошла к лестнице, которая была в несколько раз выше её роста, и Тарэс наблюдающая за ней из-за спины, мгновенно накрыла густая, липкая волна беспокойства. Деревянные ступени выглядели тонкими, старое дерево конструкции казалось вот-вот сломается. Ей представилось, как Гермиона спотыкается, падает, её хрупкая шея ломается с ужасающим хрустом. Тревога забила в ней так сильно, что Тарэс едва не задохнулась от этого внезапного страха. - Я уберу это, ты можешь быть свободна - вырвалось у неё быстрее, чем она успела обдумать свои слова. И почти сразу она мысленно ударила себя. Уберёт? Она даже пыль в своей жизни ни разу не вытирала, и до этого дня не подозревала о существовании этой лестницы, а тем более куда её убирать и как. Гермиона резко остановилась, и повернулась так быстро, что прядь волос скользнула по щеке. Её глаза раскрылись так широко, что в них отразилось искреннее ошеломление, смешанное с недоверием. Затем её брови сдвинулись, нахмурившись так, что между ними образовалась морщинка. Она смотрела на Тарэс с таким выражением, как если та только, что призналась в каком-то ужасном преступлении. В её глазах возникло напряжение. Осторожность. Ожидание чего-то ужасающего со стороны Тарэс. Но девушка не произнесла ни слова. Лишь задержала на ней взгляд, задумчивый, настороженный, и пошла в сторону своей комнаты, оставив её и лестницу одиноко стоять у окна. Она выдохнула, чувствуя, как её грудь сжимается от осознания собственной нелепости и клокочущей злости на саму себя. Теперь она боится её ещё больше. Видит в ее словах и действиях подвох, скрытую угрозу. Тарэс знала, что со стороны Гермионы это выглядит странно, подозрительно, пугающе. А это было последним, чего она хотела - чтобы Гермиона её боялась. Но она знала, это неизбежно. Учитывая их ситуацию: то, кем они являлись, то, кем они были, то, где они находились. И главное - репутация Тарэс. Она не была обманчивой. Она была заслуженной. Тарэс не знала, кого именно, но понимала - вероятность была слишком высокой, что наверняка она убила кого-нибудь из её друзей. Или знакомых. Или родственников. В этом мире это было почти неизбежно. И она не удивилась бы, узнай сейчас, что Гермиона не просто боится её, но и ненавидит. Глубоко. С яростью. С тем холодным, правильным отвращением, которое обычно чувствуют к таким, как она. Не только потому, что она дочь Волан-Де-Морта. Не только из-за того, кого она убила и, что делала, а из-за тьмы внутри неё, из-за того, какой личностью она являлась. Она не могла изменить прошлое. Оно было навечно в ней - тёмное, тяжёлое. И она не собиралась от него отрекаться, она делала то, что должна была и еще сделает. Она убийца - это не было маской или ролью, это было её сутью. Тьма внутри неё была плотной, истинной. В ней никогда не было света. А в Гермионе этот свет сиял. Ярко. Как солнце, рассеивающее туман. И Тарэс прекрасно понимала: у такой, как Гермиона, нет чувств для таких, как она. Ненависть - да. Отвращение, презрение - да. Желание видеть её мёртвой - возможно, даже сильнее всех остальных чувств вместе взятых. Тарэс не питала иллюзий, глупых опасных надежд, что она однажды посмотрит на неё иначе. Но даже если Гермиона презирает это не значит, что она оставит её на растерзание Драко или кого-либо другого в этом поместье, что позволит кому-то сломать её из-за того, что та, никогда не ответит ей взаимностью.   Она всё равно сделает всё, что в её силах, чтобы защитить её. - Люмпи, - позвала Тарэс. В воздухе раздался хлопок, и эльф возник перед ней - маленький, тонконогий, с шелестящими ушами и глазами, полными привычной преданности, его маленькие ручки были сложены на животе - Госпожа, - поклонился он, его голос звучал как колокольчик. - Убери эту лестницу, - махнула она рукой в сторону злополучной конструкции, и в её голосе не было ни капли прежней растерянности. - И не давай больше Гермионе мыть окна… потолки, стены и другие высокие поверхности. Она прошла к дивану и опустилась в него, позволяя мягкой обивке принять вес её тела. - Да, госпожа. Что-то ещё? - Люмпи смотрел на неё с готовностью выполнить любое пожелание. - Я хочу, чтобы ты с завтрашнего дня передал часть своих обязанностей Тиббли и Тиви, - сказала Тарэс, доставая из кармана монету, похожую на галеон. - У тебя теперь будет другая важная задача. Ты будешь следить за безопасностью Гермионы, когда она выходит из этого дома. Как только кто-то из поместья попытается с ней что-либо сделать - ты сообщаешь мне немедленно. Вот. Возьми это. Она протянула монету эльфу. Люмпи взял её, повертел в пальцах, и его глаза загорелись пониманием. - Одна будет у меня, другая - у тебя, - продолжила Тарэс. - Если возникнет подобная ситуация, возьми её и сообщи мне, в каком месте находится Гермиона и с кем. И я трансгрессирую. И ты никому не должен сообщать о моём задании. Даже Тёмному Лорду. Ты меня понимаешь? - Да, госпожа. Люмпи не спустит глаз с мисс Грейнджер, - горячо заверил он. - Молодец. Теперь можешь идти. Эльф с хлопком исчез, и вместе с ним исчезла проклятая лестница. Тарэс тяжело вздохнула, позволяя себе на мгновение прикрыть глаза. Она надеялась лишь на одно - что этого будет достаточно. Что она успеет вовремя, если с Гермионой, что-то случится. А если нет… если нет - она не была уверена, что сможет сдержаться и не убьёт того, кто причинит ей боль, кем бы он ни был.