Падение

Гермиона шла рядом с Тиви, и её шаги почти не ощущали земли - внутри всё дрожало от волнения, от предвкушения, от страха и надежды сразу. Эльф монотонно перечисляла обязанности скверн в поместье: где и как они работают, в каких постройках их держат, какие участки убирают, в какое время их выводят на работы и, что с ними делают, когда хозяева их не насилуют и не пытают заклинаниями. Список, который, когда-то давал Люмпи, казался теперь жалкой тенью - здесь каждая обязанность разрасталась в десятки новых, уродливо разветвляясь, как целая система, созданная, чтобы сломать. Но Гермиону это ничуть не пугало. Ей было всё равно, сколько унизительной, тяжёлой, грязной работы ей придётся выполнять - не потому, что ей было безразлично страдание, а потому, что она наконец вышла из дома. Вдохнула влажный, живой воздух, в котором пахло землёй, травой и сырой корой деревьев, и потому, что у неё появился шанс увидеть других девушек. Поговорить с ними, узнать хоть какие-то новости, что происходит в поместье, что они планируют, кто жив, кто исчез и, может быть, вместе придумать, как отсюда сбежать. Возможно, кто-то из них знает хотя бы, что-то о браслетах, ведь сама она ни на шаг не продвинулась в их снятии. А если не это, то хотя бы человеческое общение, настоящие лица, живые голоса, те от кого, ты не ждешь подвоха и насилия. Ведь всё это время её сознание возвращалось к Полумне - слишком много времени прошло с тех пор, как она видела её в последний раз, и тогда Полумна выглядела пугающе плохо, так, словно ветер мог её сломать. Бледная, истощённая, точно её держали на грани чего-то необратимого, и Гермиона всё это время жила с глухим страхом, что Малфой довёл её до смерти, что от неё давно не осталось ничего, кроме воспоминания. Они направлялись к деревянным постройкам, похожим на длинные перекошенные сараи, с тёмными провалами дверей, облезлой смолой на досках и покосившимися крышами, между которыми тянулись вытоптанные дорожки из грязи и спрессованной травы. Издалека она увидела девушек - в тонких, почти прозрачных сорочках, слишком лёгких для холодного воздуха: одни стояли с граблями, вцепившись в них так, словно это была последняя опора их тела, другие медленно толкали тележки с землёй, корнями, камнями и вырванной травой. Их фигуры казались слабыми, надломленными, а на тонких шеях многих девушек висели тяжелые ошейники, тянущие вниз. Даже с этого расстояния было видно, как они двигаются с усилием, как каждое движение отзывалось в них болью. Особенно те, кто толкал тележки: их было по двое у каждой, но они толкали так, точно та весила не меньше тонны, и Гермиона поняла ещё до того, как подошла ближе - дело было не в дереве и не в грузе, а в том, что сами девушки были слишком слабы, чтобы выдерживать такую тяжесть. К горлу подступили слёзы, горячие, разрывающие. Но она сглотнула их, задавила. Слёзы не помогут. Им нужно другое. Она зашагала быстрее, и когда подошла к участку, который девушки очищали от репейника, её шаг замер сам собой. Перед ней раскинулся запущенный уголок сада, когда-то ухоженный, а теперь вытянувшийся в дикий уголок под палящим солнцем. Меж корявых яблонь, давно не знавших обрезки, рос высокий бурьян. Репейник тянулся колючими стеблями, цепляясь за тонкие сорочки, за волосы, за кожу. Трава вокруг была сухой, блеклой, а земля - потрескавшейся и пыльной. Небольшие кусты бузины тянулись ближе к забору, а поваленная ветром молодая рябина лежала поперёк тропы, словно тоже была сломлена, как и те, кто трудился здесь. В воздухе стоял горький запах зелёного сока, и сырой земли. И среди этого - девушки. Гермиона узнала их мгновенно. Там была не только Полумна - она стояла чуть в стороне, отрешённая, почти прозрачная, её лицо было обращено к небу, и в этом взгляде не было ни страха, ни надежды, только странная пустота, казалось её сознание давно ушло, куда-то за пределы этого места. Было больше знакомых лиц, гораздо больше, чем она могла представить. Она сразу заметила Парвати Патил стоящую ближе всех. В руках у неё были грабли, которые казались тяжелее её самой. Когда-то уверенная, яркая сейчас она стояла сгорбленная, её спина была искривлена, как будто несла невидимый груз, а тонкая сорочка, когда-то белая, теперь серого цвета грязи, висела на ней лохмотьями, обнажая исхудавшие плечи и спину, рассечённую красными полосами от проклятий. Её волосы, некогда блестящие и ухоженные, теперь слиплись в грязные колтуны, а губы потрескались так, что кровь засохла в уголках. Глаза, когда-то живые и выразительные, были пусты. Чуть дальше Сьюзен Боунс и Анджелина Джонсон с трудом толкали деревянную тележку, нагруженную камнями и гнилыми ветками. Их руки, покрытые ссадинами и царапинами, дрожали от напряжения, а тела были согнуты, точно они несли на себе не тележку, а весь мир. Анджелина, когда-то сильная и спортивная, казалась тенью самой себя прежней - кожа обтянула кости так, что можно было пересчитать рёбра. Сьюзен дышала с трудом, её грудь ходила ходуном, а по лицу стекали капли пота, смешанные с грязью. Неподалёку Алисия Спиннет выдёргивала репейник, её пальцы были в крови, а движения - механическими. Она даже не подняла головы, когда Гермиона подошла, её взгляд был устремлён в землю, словно она боялась увидеть, что-то ещё более ужасное, чем то, что уже видела. Были и другие девушки - незнакомые, чужие лица, но одинаково сломленные. Тонкие, порванные сорочки или почти обнажённые тела, худоба, в которой проступали кости, синяки, кровоподтёки, следы старых и свежих ран, и в их глазах - не просто боль, а тишина, в которой страх давно выгорел, оставив только пустоту. Они все двигались одинаково медленно, было видно, что каждое движение причиняло страдание, и даже дыхание давалось с трудом. В этот раз она не смогла удержать слёзы, они сами покатились по щекам, горячие, без спроса. Первой её заметила Анджелина. Она бросила тележку так резко, что та дёрнулась и опасно накренилась, и тут же направилась к ней быстрыми - насколько позволяло сломанное тело -  шагами, ноги подкашивались, но она не остановилась. Гермиона тоже устремилась ей навстречу. - Гермиона! - выдохнула Анджелина, её голос дрожал от облегчения и боли одновременно, захватывая в дрожащие объятия. Гермиона обняла её в ответ, и в этот момент увидела, как к ним подходят остальные, бросая работу, грабли, репейники; только Полумна так и осталась стоять, по-прежнему глядя в небо, казалось она не слышала и не видела ничего вокруг. - Не могу поверить, что вы все здесь, - прошептала Гермиона, торопливо смахивая слёзы и вглядываясь в их измученные лица. Парвати подошла ближе и робко взяла её за руку - её пальцы были холодными и дрожащими, как у умирающей птицы. Горло у Гермионы болезненно сжалось: на коже девушки были видны свежие следы насилия, тонкие запястья синели пятнами. - Мы так рады, что с тобой всё в порядке, - сказала Алисия, её голос был хриплым и слабым. Её волосы, когда-то густые и курчавые стали длинными, тонкими, безжизненными, а сама она была настолько худой, что под кожей проступали рёбра. - Мы знали, что ты здесь, но не знали, что с тобой… только то, что ты в доме Тарэс. И в этот момент Гермионе стало стыдно. Стыдно почти физически. За то, что всё это время она жила в доме Тарэс, и та её не трогала, не издевалась, не мучила, не прикасалась к ней. Её не заставляли работать до изнеможения всё, что она делала - это убиралась, и при этом могла нормально есть, могла спать, могла ЧИТАТЬ в свободное время. Ей было тепло. Её не били. Её не насиловали. И мысль о том, что ей стало почти привычно ходить в тонкой сорочке перед Тарэс, потому что та её «не замечала», теперь обожгла её, как что-то грязное. Глядя на этих девушек, на то, через что они прошли, ей стало невыносимо оттого, что её НЕ изнасиловали. В каком мире они жили, если можно испытывать стыд за это. - Извините… - всхлипнула Гермиона, и слова вырвались вместе со слезами. - Я… пыталась придумать, как выбраться, но так и не смогла… я… Она не знала, как оправдаться. Потому, что она не пережила того же кошмара. А ещё видела в их глазах надежду - все знали, что у Гермионы Грейнджер всегда есть план, и ожидают от неё спасения. Но сейчас она впервые не знала, как их спасти. И это разрывало её, потому что она даже не знала, как спасти себя. Анджелина покачала головой, мгновенно шагнув ближе, её худые пальцы коснулись плеча Гермионы, они были холодными и шершавыми от мозолей и царапин. - О нет, Гермиона, мы не из-за этого хотели тебя увидеть, - сказала она мягко, но уверенно. - Мы переживали за тебя. Хотели убедиться, что ты жива. Эти слова легли на сердце Гермионы тёплым, почти невыносимым грузом благодарности, которая сразу же утонула в тяжёлом, липком чувстве вины, а с ней одновременно обрушиваются их ожидания, их страхи и её собственная беспомощность. - Ты ведь Гермиона Грейнджер. Мы боялись, что с тобой сделают что-то особенно ужасное. - тихо сказала Сьюзен. Её рыжие волосы, когда-то яркие и пышные, висели тусклыми прядями вдоль осунувшегося лица. Тело, когда-то полное и здоровое, стало неестественно худым, почти прозрачным. Она помнила её смех, её уверенность, её живые, блестящие глаза. Теперь всё это исчезло, как если кто-то выжег из неё жизнь, оставив только тень. Парвати придвинулась ближе, её глаза дрогнули, метнувшись в сторону поместья, туда, где среди ветвей темнела крыша. - Малфой так сильно тебя хотел… - прошептала она, и в каждом слове слышалась давняя, въевшаяся боль. - Он был одержим тобой. Когда купил - хвастался. Мы были напуганы тем, что он с тобой сделает. Кому, как не нам, знать, на что он способен. Последние слова сорвались с её губ сломанным шепотом, и по щекам покатились тихие беззвучные слезы. Гермиона не выдержала - притянула Парвати к себе, обнимая, чувствуя, как та дрожит. Жалость к девушкам, к их поломанным судьбам, и ненависть к Малфою вспыхнули такой силой, что если бы у неё сейчас была палочка, она бы не дрогнула ни на мгновение. Она бы убила его, хотя раньше никогда не думала, что способна на такое. - Это он меня купил… - только сейчас до Гермионы дошёл смысл услышанного. - Но тогда почему я у Тарэс? Парвати вытерла лицо от слез, собираясь с мыслями. - У них с Малфоем… вражда. Они друг друга не выносят. - Она глубоко вздохнула, вспоминая. - Она пошла к Тёмному Лорду и попросила отдать тебя ей. Просто чтобы позлить его. Я как раз была рядом, когда она сказала ему это. Он… устроил целую истерику. А Тарэс смеялась. Гермиона застыла, её теория о том, что Волан-де-Морт велел Тарэс охранять её, рухнула.  То, что она думала было приказом Волан-де-Морта, оказалось лишь мелочной, жестокой игрой. Значит… её не готовят к публичной казни? К пыткам? Её не берегут ради «показательного урока» повстанцам? Но тогда… почему Тарэс ничего с ней не делает? Что она задумала? Чего она ждёт? Или просто играет в свои игры, дразня Малфоя, пока это не надоест, и тогда отдаст её ему, как ненужную, надоевшую игрушку? - Но я не понимаю… - Гермиона покачала головой от недоумения. - Она меня ни разу не трогала. Она меня даже не замечает. Алисия, всё так же придерживая руками рваную сорочку, шагнула ближе и покачала головой. - Ну, это на самом деле не странно. У Тарэс никогда не было скверны. Она нас не замечает. Как будто мы домовые эльфы - невидимые, не стоящие внимания. Мы думаем, она хочет быть похожей на отца. - Её голос стал тише, почти шепотом. - Темный лорд тоже нас не замечает. Он считает ниже своего достоинства, даже смотреть на нас. Мы для него хуже грязи, и он брезгует нами. - Она вздохнула. - Слава Мерлину. Тарэс, как его дочь, наверное, тоже так думает, ну или подражает, чтобы быть на него похожей. Гермиона слушала, и чем больше слышала, тем больше понимала. Да. Это было похоже на правду. Тарэс, как любимая дочь Волан-де-Морта, впитавшая его манеру, его холод, его презрение… вероятно, чувствовала отвращение к маглорожденным. К сквернам. К ней. Держала её у себя ради забавы. Ради того, чтобы разбить Малфоя. И впервые в жизни Гермиона ощущала странное нелепое чувство… облегчения, почти радость от того, что кому-то противна - это значило безопасность. - Хуже всех - Малфой, - негромко сказала девушка, которую Гермиона не знала. Маленькая, худая, кожа почти прозрачная, короткая пепельная стрижка, огромные круглые очки, полностью скрывающие глаза. Истощенной тело было покрыто шрамами - магическими, глубокими, как следы когтей. - Почти все мы принадлежим ему. А кто не принадлежит - он всё равно берёт. Тут нет разницы. Мы находимся в их общем пользовании. Драко и Люциус развлекаются - насилуя. Беллатрисса предпочитает пробовать на нас свои тёмные проклятия, которые она изобретает, а Нарцисса вымещает на нас свой гнев при помощи Круцио. Анджелина мрачно добавила: - И ещё тут постоянно ошиваются Крэбб и Гойл. Ведут себя так, будто поместье - их дом, а мы - их собственность. Они насилуют кого хотят. Мы стараемся не попадаться им на глаза, но… это почти невозможно. Гермиона слушала их, и кровь стыла в жилах. Она не представляла, как эти девушки всё ещё стоят. Как после всего продолжают двигаться, говорить, дышать. Как ещё не умерли. Она была уверена: она бы так не смогла. Они были сильнее, чем она. Сильнее, чем кто-либо.  - Мне так жаль, что вам пришлось это пережить, - прошептала она, срывающимся голосом. - Я так сильно хочу вам помочь… и не знаю как. Слёзы бессилия вновь подступили к горлу - жгучие, режущие. - Гермиона, ты самый умный человек, которого я знаю. Уверена, ты придумаешь, - сказала Анджелина твердо, шагнув ближе, не давая ей утонуть в собственном отчаянии с верой в глазах, от которой в груди дрогнуло, усиливая груз вины. - Не думаю, что в этот раз это так, - отрицательно покачала головой Гермиона. - Я не могу снять эти браслеты. Я уже всё перепробовала. - У нас тоже ничего не выходит… - прошептала Парвати так тихо, точно это признание было стыдом, в котором никто не виноват. Но их разговор оборвался резко, как хлыст, рассекая воздух: - А ну хватит болтать! Живо за работу! - пронзительный, сухой голос ударил по нервам. Гермиона дёрнулась и обернулась. По дорожке, скрипя каблуками по утрамбованной земле, приближалась женщина среднего возраста: в строгой серой юбке, с пиджаком, застёгнутым до последней пуговицы, с лицом, как высеченным из холодного камня. Высокие скулы, тонкие губы, тугой, болезненно натянутый пучок волос, а в руке короткая палочка, направленная на них, как обвинение. - Это мисс Арвин Барлоу, надзиратель скверн, - быстро прошептала Сьюзен, не поднимая взгляда. - Её лучше не злить. Она не скупится на круцио. Девушки начали расходиться, возвращаясь к своим обязанностям. Гермиона последовала за ними, чувствуя, как в груди растёт решимость, странная и горькая. Если она не может спасти их - хотя бы поможет сделать самую тяжёлую работу, хотя бы вырвет у судьбы несколько облегчённых минут для тех, кто едва стоит на ногах. Она толкала деревянную тяжёлую тачку, как если пыталась вытолкнуть собственную беспомощность. Таскала тяжелый мусор - мокрый, пахнущий землёй, гнилью. Быстро рвала репейник несмотря на колючки, впивающиеся даже через тонкие перчатки. Она старалась помочь каждой, всегда выбирая самое тяжёлое, где руки у девушек уже дрожали, где спины ломило так, что они едва держались. К концу работы её собственные руки горели - даже через тонкие перчатки кожа покрылась злыми кровавыми волдырями, мозоли вспухли, а спину ломило так, как если по ней прошлись тяжёлыми заклятиями. Но впервые с того дня, как она оказалась здесь, она почувствовала тень удовлетворения: она была полезной. Когда мисс Барлоу, небрежно взмахнув палочкой, скомандовала половине девушек идти в замок накрывать на стол, а второй продолжать работу, Гермиона осознала: ни о каком отдыхе, или нормальной еде здесь речи не идёт. Она сжала зубы, не понимая, как они выдерживают. Рядом с ней репейник выдёргивала Мелисса Серлинг - невысокая, худенькая, с подрагивающими тонкими руками и светло-русыми волосами, собранными в аккуратный, но уже распадающийся хвостик. - Вас… кормят? - осторожно спросила её Гермиона, вырывая очередной стебель репейника. - Дают отдых? Мелисса чуть вскинула взгляд и тихо, почти безжизненно ответила: - Мы едим… один, иногда два раза. Если повезёт. То, что остаётся со столов после хозяев. Или… кашу. Её голос не дрожал. Он просто был пуст. Привыкший. Это было страшнее слёз. Прилив злости накрыл её волной, а потом взорвался обжигая так сильно, что ей казалось грудь разорвёт от бессилия. Она снова вцепилась в репейник, так яростно, что острые колючки впились в пальцы через ткань. Она была уверена, что знала, на что способен этот мир. Но он каждый раз находил способ ранить глубже. Когда вечер, наконец опустился на поместье, и их отпустили, девушки направились в сторону поместья, а Гермиона к дому Тарэс, который стал её временным убежищем и тюрьмой одновременно. Она уже собиралась мысленно перебрать всё, что сегодня узнала, когда вдруг почувствовала… это. Тяжёлый, липкий, ползущий под кожу взгляд. Остановилась. Резко обернулась. Тишина. Ни движения между деревьями, ни шороха. Только ветер гонит опавшие листья. Она сделала ещё шаг - и снова остановилась, на этот раз внимательнее всматриваясь в тени. Пусто. Может, она устала?.. Может, паранойя?.. Её шаг ускорился сам собой. Но когда она услышала едва слышный хруст - быстро обернулась. И увидела. Далеко, но слишком отчётливо, чтобы ошибиться. Драко Малфой. Стоял и смотрел прямо на неё. Холод сорвался под рёбра. Гермиона не думала - развернулась и бросилась бежать. Страх гнал её так, что казалось ноги сами несут быстрее ветра. Она бежала так быстро, как не бегала никогда. Дом Тарэс был недалеко - она увидела его почти сразу. Позади что-то свистнуло, зелёная вспышка рассекла воздух - заклинание. Малфой промахнулся, но только потому, что она бежала зигзагом, разрывая траекторию. Она почти добежала, когда тонкие туфли зацепились за ветку - упала больно ударившись ладонями о землю. Поднимая голову обернулась - Малфой поднимал палочку. - Stupefy! - прокричал он. Заклинание сорвалось с палочки, и врезалось возле неё … во что-то невидимое. С глухим, мощным звоном отскочило. От удара воздух дрогнул, как стекло. Невидимый барьер. Магическая защита Тарэс. Она успела. Поднявшись на ноги, увидела перекошенное бешенством лицо Малфоя. Он, захлёбываясь яростью, начал швырять заклинания одно за другим - в защиту, в землю, в пустоту - чтобы выместить злость, от того, что добыча ушла. - Грейнджер, я всё равно до тебя доберусь! - рявкнул он, но она уже отвернулась, почти бегом направляясь к дому. В голове мелькнула тревожная мысль: Парвати не преувеличила. Он действительно одержим. Одержим до безумия. Гермиона вошла в дом, всё ещё тяжело, шумно дыша. Адреналин ломил в пальцах, кровь гудела в висках. Она мечтала только смыть грязь, обработать волдыри и впервые за день поесть. Она сделала шаг, и почти врезалась в Тарэс. Она возникла точно из воздуха. Высокая, тёмная, неподвижная. От неожиданности сердце подпрыгнуло, дыхание перехватило. Тарэс не произнесла ни слова, медленно провела взглядом по её фигуре. Сверху вниз, внимательно, холодно, с непонятным оттенком в глазах - грязь, пыль, следы травы на коже, порванная сорочка, царапины, тяжелое дыхание. Гермиона поёжилась. Но затем вдруг подумала, что это даже хорошо. Хорошо, что она видит её такой - грязной, измученной, оборванной, с порезами на руках и грязью на лице. Пусть и дальше брезгует. Пусть презрение только растёт. Чем сильнее, тем лучше. Так безопаснее. Гермиона уже собиралась обойти Тарэс и двинуться дальше в свою комнату, когда та неожиданно преградила ей дорогу. Её высокий, стройный силуэт загородил проход, отбрасывая длинную тень на каменный пол. – За тобой, кто-то гнался? Почему ты так дышишь? – потребовала Тарэс, неожиданно резко, но в её голосе не было ни власти, ни презрения, только странное беспокойство, прорывающееся сквозь ровный тон. Гермиона, привыкшая, что та её игнорирует и смотрит сквозь неё, удивлённо моргнула, растерянно пытаясь решить, говорить правду или нет. – Малфой пытался меня поймать, когда я возвращалась, – выдохнула она, всё же решившись выдать преследователя. Если Тарэс, как она теперь знала, ненавидит Малфоя, то, возможно, просто из вредности продержит её у себя дольше, чтобы позлить его. А попадать к нему Гермиона не хотела ни при каких обстоятельствах. Темные глаза Тарэс мгновенно потемнели, став почти чернильными. Челюсть напряглась так резко, что по щеке прошла жёсткая линия. Её взгляд скользнул вниз – к ободранным, покрытым волдырями ладоням Гермионы - и брови сомкнулись в сердитую линию. Она протянула к ней свою руку, но не коснулась: развернула её ладонью вверх, молча, ожидающе. И Гермиона поняла: она хочет, чтобы та вложила свою руку в её. Волна тревоги прошла по позвоночнику, но она задавила её. Гриффиндорка, напомнила себе. Не трусиха. И медленно протянула ладонь, вкладывая её в длинные пальцы Тарэс. Кожа Тарэс оказалась удивительно тёплой, гладкой, почти бархатистой; она мягко взяла её за запястье, осторожно перевернула руку так, чтобы открыть все порезы, ссадины, волдыри. Гермиону как окатило чем-то горячим: внимательность этих прикосновений была почти нежной. Кончик чёрной палочки легко коснулся её кожи, и Тарэс начала тихо, сосредоточенно шептать заклинание. Магия текла мягким теплом - поднималась от ладони вверх, затягивая волдыри, сглаживая порезы. Гермиона смотрела, как рубцы исчезают прямо у неё на глазах, и невольно подняла взгляд на лицо Тарэс. Ни отвращения. Ни презрения. Ни тени брезгливости. Она была сосредоточенной. Раздражённой, но точно не Гермионой. Скорее на Малфоя… или может на сам факт, что кто-то посмел причинить ей вред. Что было абсурдом, и она сразу отмела эту мысль. Когда Тарэс закончила с правой рукой, Гермиона сама, молча, протянула ей левую. Та ничего не сказала, просто продолжила работу, а Гермиона, воспользовавшись моментом, рассматривала палочку. Она притягивала взгляд - длинная, почти полностью чёрная, с едва заметными алыми прожилками, создавая впечатление, что внутри неё пульсировала рубиновая кровь. Поток магии, стекающий из неё, был красным, как раскалённое железо, было ясно -  эта палочка создана для разрушения. Но сейчас она исцеляла, а не калечила, и это казалось ещё более странным, чем сама ситуация. Когда палочка опустилась, Тарэс внимательно окинула её взглядом, быстрым, цепким. – Что ещё у тебя болит? – тихо спросила она, подняв глаза. Гермиона растерялась. Эта неожиданная забота была как тонкий лед под ногами – в любой момент провалишься. Она хотела ответить «ничего», оттолкнуть её помощь, не принимать ничего от такой, как она. Но мысль о девушках, которые нуждались в её помощи, заставила её проглотить гордость. - Спина – выдохнула она едва слышно. Тарэс шагнула за её плечо. Гермиона мгновенно напряглась. Инстинкт. Рефлекс. Никогда не поворачивайся спиной к опасности, к врагу. Но она заставила себя стоять ровно: если бы Тарэс хотела причинить ей боль, она сделала бы это давно. Её едва не подбросило, когда чужие кончики пальцев коснулись лопаток. Слишком странно, слишком необычно. Она сделала глубокий вдох, стараясь удержать себя в теле, не дать панике прорваться. Магия потекла под кожей медленно, мягко, забирая боль, и Гермиона почувствовала, как напряжение уходит из мышц против её воли. Она не понимала, зачем Тарэс это делает. Почему вообще к ней прикасается. Почему не игнорирует, как всегда. Когда заклинание завершилось, остались только усталость и глухой голод.  – Готово, можешь идти, – прозвучало за её спиной. – Спасибо – коротко ответила Гермиона, не оборачиваясь, почти убегая в свою комнату. Это было слишком неправильно, опасно. Настолько, что ей хотелось лишь одного - поскорее уйти, спрятаться.