Падение

Тарэс стояла в тишине коридора, глядя вниз - на узкую полоску утреннего света между дверью и полом. Свет был бледным, ещё холодным, словно сам сомневался, стоит ли проникать внутрь. Ей нужно было всего лишь протянуть руку к металлической ручке и открыть дверь. Простое движение. Ничтожное. Но она не могла заставить себя это сделать. Рука оставалась неподвижной, пальцы не слушались, точно между мыслью и телом пролегла пропасть. Если она войдёт - всё изменится. Безвозвратно. Гермиона возненавидит её. И совершенно точно будет бояться. Тарэс не знала, сколько уже так стоит - время растекалось, теряло форму, но она слишком хорошо понимала: оно уходит. Если она не сделает этого сейчас, позже не получится. Гермионе нужно идти на работу для скверн. Ей самой - в Министерство. А вечером ежедневный ужин в замке, ведь с сегодняшнего дня Гермионе придётся ходить туда вместе с другими девушками - обслуживать, накрывать, быть на виду. Это означало только одно: отец захочет заглянуть ей в голову. И тогда он увидит всё. Увидит, что Тарэс ни разу не прикоснулась к ней так, как «положено». Дело было не в том, что он разозлится на неё. Она всегда могла прикрыться тем, что ей противны маглорожденные и скверны - все это знали, и никого бы не удивило. Проблема была в другом. Тогда он отдаст девушку Драко. Или Люциусу. В этом новом мире, выстроенном её отцом, Гермиона Грейнджер не могла жить в Малфой-Мэноре и не быть униженной и изнасилованной. В его понимании это было бы неправильно. Позорно. Проявлением милосердия. А милосердие - непозволительная слабость. У Тёмного Лорда не может быть слабостей. А значит, она должна была сейчас открыть эту дверь. Войти. И сделать то, за что Гермиона будет её ненавидеть и презирать до конца дней. То, за что она сама будет ненавидеть себя. Вчера вечером, когда Нарцисса сообщила о новых обязанностях Гермионы, Тарэс вернулась домой и хотела сделать это сразу - после того как залечит ей руки. Но тогда это казалось неправильным. И главное - она не смогла себя заставить. А теперь понимала: тянуть больше нельзя. Время шло, и утреннее солнце поднималось всё выше. Она знала, что Гермиона уже должна была встать. Обычно в это время она выходила накрывать ей завтрак. Это подтвердили лёгкие, едва слышные шаги за дверью. Тарэс глубоко вдохнула и, собрав всю свою смелость, распахнула дверь и вошла. Её взгляд сразу нашёл Гермиону. Та замерла посреди комнаты в движении - похоже, собиралась выходить. Страх вспыхнул на её лице мгновенно, и Тарэс знала: не потому, что она пришла утром, когда раньше этого не делала. А из-за того, что Гермиона увидела в её глазах. Дальше произошло то, чего она не ожидала, но её не удивило. Девушка резко бросилась к столу, схватила книгу и швырнула прямо в неё. Метко. Слишком метко. Прямо в голову - Тарэс едва успела увернуться. Удар рассёк воздух у виска. Том ударился о стену и с глухим звуком упал на пол. Она поймала себя на том, что в этом моменте испытывает странное, болезненное восхищение. Гермиона боролась, даже зная, что это бесполезно. Возможно по этой причине - из всех женщин на этой проклятой земле - она влюбилась именно в неё. Да. Теперь она знала, как называется это ужасающее, обжигающее чувство, которое терзало её с первого дня их встречи. Она шагнула к ней, и в лицо тут же полетел ещё один том, тяжёлый, с металлическими уголками. Тарэс в очередной раз пожалела, что разрешила ей читать, отмахиваясь от книги, которая отлетела в сторону. Затем рванула вперёд и схватила Гермиону за талию. Та дёрнулась в её руках, развернулась - и размахнувшись со всей силы ударила по щеке. Пощёчина вышла звонкой, оглушающей - вспыхнула на лице болью, мгновенной и горячей. Тарэс перехватила её руку, но та уже билась, металась, колотила по всему, до чего могла дотянуться. А дотягивалась она до многого. Сомнений не было - синяки будут. И не один. Она могла бы скрутить её. Могла бы применить магию. Могла бы закончить всё за секунды. Но она не могла сделать ей больно. Поэтому поймала вторую руку девушки за запястье, прижала к себе и, подхватив, повалила на кровать напротив, прижимая вырывающееся тело своим. Гермиона билась, извивалась, сопротивлялась с отчаяньем загнанного зверя. Может, она и была самой умной ведьмой своего поколения и сильна в магии, но Тарэс была сильнее физически. Она устроилась между её ног. С трудом, потому что, та продолжала дёргаться и биться, но всё же завела ей руки вверх, сжала запястья одной рукой, а другой слегка придавила за бёдра к кровати, чтобы та не могла пинать её. Девушка под ней боролась изо всех сил, пытаясь сбросить её, освободиться. Сил почти не осталось - это было видно по сбившемуся дыханию, по дрожи в мышцах, - но она не останавливалась. А Тарэс… Тарэс не могла заставить себя сделать что-либо ещё, кроме как удерживать. И в этот момент поняла - окончательно и ясно. Она не сможет пойти дальше. Ни так. Что бы это ни стоило ей потом. Возможно, она пожалеет об этом. Но по-другому, не могла. - Остановись… - вырвалось у неё умоляюще, голос дрогнул на грани отчаяния. - Послушай меня… Но девушка под ней не обращала внимания на слова. Лицо было искажено яростью и решимостью, в каждом движении - отчаянная готовность отбиваться до последнего. Тарэс вновь попыталась удержать её, но сопротивление лишь усилилось. - Гермиона, прекрати, - на этот раз прижала её сильнее, не грубо, но так, чтобы та не могла вырваться. Она склонилась ниже, к шее, почти касаясь губами уха, чтобы её наконец услышали. - Я не хочу делать тебе больно. Пожалуйста… - прохрипела она, и в голосе звучала такая мука, что Гермиона вдруг замерла. То ли дело было в этом слове - пожалуйста, сказанном не приказом, а просьбой. То ли в том, что Тарэс впервые назвала её по имени, когда до этого между ними почти не существовало слов, но та вдруг перестала вырываться. Сопротивление оборвалось резко, точно нить перерезали. Тарэс медленно подняла голову. Карие глаза с янтарным отблеском смотрели на неё с открытой ненавистью. Грудь под тонкой сорочкой тяжело поднималась, дыхание было сбитым после борьбы. Длинные каштановые волосы беспорядочно рассыпались по покрывалу, губы были чуть приоткрыты - от злости, от усталости, от пережитого страха. От этой картины у Тарэс болезненно сжалось внутри - слишком красиво, слишком неправильно. - Мы должны это сделать… - начала она и тут же поняла, что должна молчать. Что каждое слово - риск. Что отец может увидеть разговор. Но если бы она замолчала, ей пришлось бы взять её силой. А этого она не могла. Не с ней. Не с одной женщиной. - Нарцисса настояла, чтобы ты с сегодняшнего дня прислуживала на ужинах. А когда отец тебя увидит, он применит легилименцию. И узнает, что я тебя ни разу не трогала. Тогда он отдаст тебя Драко. Или Люциусу. Глаза Гермионы расширились. Понимание пришло мгновенно - тяжёлое, сокрушающее. Она знала, что с ней будет, если её отдадут одному из них. - Теперь ты понимаешь? - прошептала Тарэс, глядя ей в глаза, в которых проступила беспомощность, и её сердце сжалось так, словно его сдавили в кулак. - Да… - сломленным, едва слышным шёпотом ответила Гермиона. Слёзы скатились по её щекам, молча. Тарэс медленно отпустила тонкие запястья, убрала давление, перестала удерживать, но Гермиона больше не сопротивлялась. Она отвернулась, уставилась куда-то в сторону окна пустым, стеклянным взглядом, казалось она мысленно больше ни здесь. Желание сейчас же встать и уйти накрыло почти физически. Развернуться, захлопнуть дверь, притвориться, что этого не было. Но это было бы приговором для Гермионы. Заставила себя пошевелиться. Медленно протянула руку и коснулась её щеки, почти невесомо, смахивая слёзы большим пальцем. Гермиона вздрогнула от прикосновения, но не повернулась. Отчаяние накрыло Тарэс тяжёлой волной. Она не хотела, чтобы всё было так. Не хотела принуждать. Не хотела брать против её желания. Но у них не было выбора. Опустила руку ниже, к хлипким пуговицам тонкой сорочки. Пальцы дрожали, когда она начала медленно их расстёгивать - одну за другой, каждое движение давалось с усилием. Она видела, как тонкие скулы Гермионы напряглись, как сжалась челюсть, но продолжала лежать неподвижно, отвернувшись, почти не дыша. Дыхание перехватило, когда расстёгнутая ткань приоткрыла гладкую кожу. Она осторожно отвела сорочку в сторону пальцами, и перед ней открылась аккуратная, небольшая грудь и плоский живот. На правой груди, чуть ниже соска, было едва заметное родимое пятнышко. От этого вида сердце предательски ускорилось. Она не хотела желать её так. Не хотела, чтобы это чувство было таким - острым, болезненным, почти ядовитым. Но желание уже разливалось по крови, лишая ясности, заставляя дыхание сбиваться. Она слишком долго хотела её. Слишком долго запрещала себе даже думать об этом. И сейчас эта близость - пусть вынужденная - жгла кровь сильнее, чем с кем-либо, когда-либо. Она не могла отвести глаз. Всё в этой девушке притягивало, и это было опаснее любой тёмной магии. Не в силах сдержаться, Тарэс сделала то, о чём мечтала слишком давно. Она склонилась к её тонкой шее и уткнулась в неё, жадно вобрав в себя её запах. Не просто вдохнула - впитала. Ландыш. Незабудки. Тонкий, чистый аромат, который мгновенно ударил в голову и заставил кровь вскипеть. Оторвалась, посмотрела на Гермиону. Та казалась почти окаменевшей. Коснулась губами линии её напряженной челюсти, медленно, осторожно, оставляя лёгкие, почти невесомые поцелуи. Ей не нужно было использовать легилименцию, чтобы видеть: Гермиона ненавидит её и боится за то, что она сейчас делает. И это было абсолютно понятно. Но она знала женское тело. Знала, как оно реагирует, даже когда разум отказывается. Знала, как это сделать. И она собиралась этим воспользоваться. Было бы лучше взять её вот так - отрешённую, напуганную, чтобы у Тёмного Лорда не возникло ни единого сомнения. Но она скорее умрёт, чем сделает с ней подобное. Тарэс медленно скользила губами вдоль линии челюсти, спускаясь к шее, оставляя за собой след лёгких, почти невесомых поцелуев. Она задержалась у чувствительной кожи, слегка прикусила мочку уха, ощущая, как тело под ней едва заметно вздрагивает, и снова опустила взгляд на обнажённую грудь. Изящную, завораживающую. Кончиками пальцев осторожно обвела округлость, запоминая форму, а затем коснулась губами кожи - тёплой, гладкой, удивительно нежной. Её охватило трепетное чувство от осознания, насколько хрупко и прекрасно это тело под ней. Поцеловала то место, где было родимое пятнышко, задержалась на нём чуть дольше, а затем не торопясь обвила языком сосок. Оторвалась лишь затем, чтобы снова покрыть грудь мягкими поцелуями, спускаясь ниже, к плоскости живота, вдыхая запах кожи - едва уловимый, но всё с тем, же оттенком ландыша и незабудок. Она была уверена: никто и никогда не пах настолько притягательно, настолько пьяняще, как Гермиона. Руки тем временем скользнули ниже, к бёдрам. Лаская их дразнящими, едва заметными движениями, намеренно не поднимаясь выше, заставляя напряжение нарастать. Оторвавшись от поцелуев мышц живота, бросила быстрый взгляд на лицо Гермионы - оно всё ещё было напряжено, но дыхание стало чуть тяжелее, почти незаметно. Приподнявшись, Тарэс провела ладонью по внутренней стороне стройных ног, ощущая гладкость кожи и, склонившись, начала касаться губами. Каждое прикосновение было продуманным, мучительно медленным, пока её губы не достигли края тонкого нижнего белья. Но вместо того чтобы снять его, она лишь вдохнула аромат - лёгкий, пряный, возбуждающий. Этот запах заставил её голову закружиться от желания сорвать с девушки последние преграды и взять её здесь и сейчас. Но было ещё слишком рано, она заставила себя отстраниться, и вновь подняться дорожкой томных поцелуев вверх. Когда её губы скользнули по рёбрам, а язык обвёл их контуры, тело под ней дрогнуло. И в этот раз ей не нужно было поднимать голову, чтобы понять - это больше не дрожь страха. Тело под ней начинало откликаться, даже если разум сопротивлялся. Собственное дыхание стало прерывистым от этого осознания, и больше она не сдерживалась. Губы прильнули к груди, обводя контур соска медленными, кружащими движениями, прежде чем нежно оттянуть его. Тонкая дрожь возбуждения прошла по её телу. Подняв глаза, она увидела перемену: Гермиона больше не смотрит в окно - она, слегка нахмурив брови, смотрела прямо на нее, и в её глазах читалось не прежнее отчуждение, а что-то новое - напряжение другого рода. Ни как прежде, страх перед насилием или унижением, а страх от того, что собственное тело перестаёт слушаться. Тарэс неспешно приподнялась выше, её губы скользили по ключице, то едва прикусывая нежную кожу, то покрывая её лёгкими, почти невесомыми поцелуями. Каждое прикосновение вызывало в Гермионе едва заметную дрожь, и это заставляло Тарэс улыбаться - не торжествующе, а с какой-то внутренней нежностью. Она не останавливалась, продолжая подниматься к шее, целуя её, слегка оттягивая кожу зубами, затем снова лаская губами. Гермиона дёрнулась под ней. Тарэс оторвалась и посмотрела ей прямо в глаза. Пушистые ресницы дрожали, янтарь разливался по карему -тревожным желанием. Сердце ударило, где-то в горле от того, насколько это было красиво. Не удержавшись, она медленно, осторожно, чтобы не напугать, потянулась к её губам. Она так долго и мучительно о них мечтала. И реальность оказалась лучше любых грёз. Губы были мягче, нежнее, чем она представляла, когда коснулась их своими. Гермиона замерла, напряглась, но Тарэс ответила на это мягким поцелуем, двигаясь медленно, не спеша, почти перестав дышать от волнения. Затем кончиком языка едва коснулась губ, прося разрешение. Раздался дрожащий выдох сомнения, нерешительности, но губы всё же приоткрылись, и Тарэс не торопясь вошла, сразу ощутив её вкус - спелой ежевики и тёплой ванили, смешавшихся в один опьяняющий коктейль. Это было настолько восхитительно, настолько ошеломляюще, что она потеряла контроль. Жадным движением провела языком по языку Гермионы, углубляя поцелуй, вбирая в себя каждый оттенок этого вкуса, стремясь запомнить его. Она вела языком, дразнила, соблазняла, заставляя откликнуться и вдруг почувствовала робкий, неуверенный ответ. По позвоночнику прокатилась волна восторга. Тарэс прижалась ближе, опуская руку к талии и ведя кончиками пальцев по гладкой коже, не разрывая поцелуя. Поцелуй Гермионы стал смелее, увереннее, её губы отвечали с растущей страстью, и Тарэс почувствовала, как кровь начинает гудеть в ушах, заливая тело жаром. Рука скользнула ниже, за хрупкую резинку трусиков. Девушка тяжело выдохнула ей в губы, но поцелуй не прервался, он стал глубже, горячее. Пальцы коснулись нежных складок, скользя вверх и вниз по их контуру, не пересекая границу, лишь дразня, лаская, заставляя тело под собой дрожать. Дыхание в поцелуе стало рваным, прерывистым, полным напряжённого ожидания. Тарэс оторвалась от её губ и выпрямилась, оставаясь между её ног. Взгляд упал на лицо: глаза горели тёмным янтарём от возбуждения, волосы растрёпаны, а губы покраснели от поцелуев, став ещё ярче. Она сглотнула, любуясь этим зрелищем, а затем двумя руками уверенно потянула вниз тонкую ткань трусиков, и дыхание Гермионы сразу участилось. На её лице смешались тревога, и желание - противоречивое, захватывающее сочетание. Когда нижнее белье было отброшено в сторону, она опустила взгляд на обнажённую плоть. То, что открылось глазам, заставило сердце пропустить удар. Каждая линия, каждый изгиб казались созданными для того, чтобы сводить её с ума. Кожа, гладкая и нежная, манила к себе, и её накрыло чистым благоговейным восхищением - она была идеальна. Потеряв последнюю каплю самообладания, Тарэс прильнула к нежной, горячей плоти. Пряный опьяняющий аромат возбуждения Гермионы ударил в голову, а вкус - тёплый, насыщенный - окончательно снёс все преграды. Её губы жадно впитывали каждую деталь, а язык начал кружить вокруг клитора, рисуя медленные, соблазнительные круги, не давая ни секунды передышки. Бёдра под ней дёрнулись навстречу, раздался глухой, срывающийся стон - музыка, которая эхом отозвалась в каждой клетке тела Тарэс. Не в силах больше ждать, она вошла в неё двумя пальцами, не прекращая ласкать языком. Ещё один громкий, сорванный стон вырвался из груди Гермионы, её тело выгнулось дугой, и она приподнялась, задыхаясь от нахлынувшего наслаждения. Тарэс резко оторвалась, не вынимая пальцев, рванулась вверх и впилась в её губы жадным, всепоглощающим поцелуем. Девушка, тяжело дыша, вцепилась рукой в её шею, притягивая ближе, отвечая на поцелуй с той же отчаянной страстью. Пальцы погрузились глубже в горячую, влажную плоть. Мышцы внутри были узкими, и они сжимались вокруг неё так… так правильно, так естественно, будто именно здесь, именно так, было место Тарэс. Восторг накрыл с головой. Она начала двигаться в ней медленными, глубокими толчками, затем добавила третий палец, заполняя полностью, ощущая, как тело под ней отзывается на каждое движение. Гермиона прервала поцелуй, нуждаясь в кислороде, хватая его рваным дыханием. Её грудь тяжело вздымалась, и Тарэс прильнула к ней, обхватывая губами напряженный сосок, слегка прикусывая, Гермиона вздрогнула, её пальцы вцепились в плечи Тарэс, как в единственную опору в этом вихре ощущений. Она подняла голову - ей нужно было видеть её лицо, когда та была близка к кульминации. Подрагивающие ресницы, прикушенная нижняя губа, полуприкрытые глаза, наполненные наслаждением. Сердце, колотившееся в груди, вдруг болезненно дёрнулось, пропуская удар: Гермиона была невыносимо, ослепительно прекрасна. Она хотела навсегда запомнить это выражение, этот миг совершенства, потому что знала - скорее всего, она больше никогда этого не увидит. Никогда больше не будет с ней. От этой мысли стало почти физически больно, и она задвигалась в ней быстрыми, рваными отчаянными толчками, оттягивая миг оргазма. Их тела слились в одном порыве, их дыхание перемешалось, и мир вокруг перестал существовать - остались только эти ощущения, этот жар, это безумное желание. Она намеренно меняла темп: то сбавляя его до медленного, томного ритма, растягивая каждое мгновение, то ускоряясь в порыве страсти, чтобы дольше оставаться в ней. Тарэс сбавила рваный ритм лишь тогда, когда мышцы руки начали ныть от напряжения, а дыхание Гермионы стало прерывистым, надломленным. Тут же потянулась к её губам - тем самым, которыми никак не могла насытиться, зная, что это может быть последний раз. Она целовала их так, будто в них была заключена сама жизнь, будто они были её спасением. Запоминала вкус ежевики и ванили, их мягкость, их нежность. А затем резко разорвала поцелуй, сделала один глубокий, точный толчок, впиваясь губами в её грудь и слегка прикусывая зубами - не больно, но достаточно ощутимо. Это стало спусковым крючком. Тело в её руках дёрнулось, и ладонь затопило горячим соком. Раздался громкий стон. Тарэс прикрыла глаза, запоминая этот звук, каждый его оттенок, каждую вибрацию. Гермиона без сил опустилась на кровать, её тело сотрясали волны оргазма, ресницы трепетали от сбившегося дыхания. Она была потрясающе красива в этом, и Тарэс жадно впитывала каждый её вдох, каждое движение, всё ещё оставаясь в ней, не желая отпускать этот миг. Затем склонилась и начала медленно покрывать её тело поцелуями - успокаивая, возвращая к реальности. Её губы скользили по бёдрам, животу, рёбрам, спине, острым лопаткам и тонким ключицам, оставляя за собой след нежности, пытаясь сказать без слов то, что не могла выразить вслух. - Нет… - хрипло вырвалось у Гермионы. Она оттолкнула Тарэс всё еще слабой, но уверенной рукой. - Не трогай меня! Она отвернулась и сжалась на простынях, разрыдавшись. Этот звук пронзил сильнее любого заклятия. Тарэс знала, что так будет: что девушка отстранится, что ненависть и стыд затмят всё остальное. Она ждала этого, но не знала, что будет так больно. Но она понимала и уважала это. Хотелось протянуть руку, приласкать, утешить, попросить прощения, но она знала, что сделает только хуже. Гермионе ничего этого от неё не было нужно. - Запомни этот момент и то, что ты чувствуешь, - тихо сказала Тарэс, склонившись к её дрожащим от слёз плечам. - Начало и это. Зафиксируй в голове. И спрячь. Когда ОН ворвётся, предлагай ему другое, а это прячь, как самый важный секрет. Он не взглянет на иное - ему не интересно. Он увидит только это. Гермиона не ответила и никак не отреагировала, но Тарэс знала - она слышала. И сделает всё правильно. Она умна. И сильна. Тарэс заставила себя встать с кровати, хотя каждый мускул сопротивлялся, каждый нерв кричал остаться. Закрывая за собой дверь, она думала лишь об одном: как теперь сможет её игнорировать, если с этой минуты всё, чего она хочет, - это Гермиона. Раньше она её хотела - да, страстно, одержимо. Но не так. Не с этой отчаянной, обжигающей силой. Теперь это было на другом уровне. Ведь теперь она знала, каково это - быть с ней. Знала вкус её кожи, звук её стонов, дрожь её тела. И это знание изменило всё. Даже убийство отца, та цель, ради которой она жила все эти годы, вдруг показалась ей ничтожной, постыдно незначительной.