Падение

Гермиона проснулась с первыми, ещё робкими лучами солнца, которые пробивались сквозь узкое окно и ложились на стены бледными полосками света. Она медленно потянулась, ощущая, как мышцы спины и рук откликаются тянущим, глухим дискомфортом. Это было неприятно, но терпимо, скорее напоминание о вчерашнем дне. Совсем не так плохо, как могло бы быть. Она выдохнула, позволяя себе несколько секунд просто лежать, прислушиваясь к собственному дыханию и тихим звукам просыпающегося дома. Вчера перед сном Тиви принесла ей баночку с волшебной мазью - густой, янтарного цвета, с мягким травяным запахом. Гермиона сразу узнала её: это была мазь «Сальвикор Лентис», редкое целебное средство, ускоряющее восстановление повреждённых мышц и кожи. Она втирала её медленно, осторожно, чувствуя, как кожа под пальцами постепенно перестаёт ныть, а напряжение понемногу отпускает. Мазь ускоряла заживление но действовала не мгновенно: ей требовалось время, гораздо большее, чем лечение палочкой напрямую. И всё же это было лучше, чем ничего. Особенно если помнить, что накануне она сама отказалась от лечения. Тогда ей казалось невозможным больше принимать от Тарэс помощь. Ни после того, как услышала на ужине, с каким равнодушием она сообщает, что убила человека, и с какой легкостью мучила Гойла. Да она и раньше знала, на что способна Тарэс, но другое увидеть это собственными глазами. От кого мазь, Гермиона сразу поняла, хоть Тиви ничего и не сказала, да и не нужно было. Это вызвало удивление, почти растерянность. Она была уверена, что девушка разозлится или, по крайней мере, затаит холодную обиду за её слова, а вместо этого получила заботу - тихую, ненавязчивую, без слов и требований. Как и прежде поступки Тарэс рассыпались у неё в голове, не складываясь ни в одну понятную схему. Они не подчинялись ни страху, ни жестокости, ни привычной логике этого дома. Зачем она помогала? И почему прошлым утром, когда они были вместе, она так её целовала, так касалась, так смотрела, будто в мире не существовало ничего, кроме неё… Нет. Она запретила себе разворачивать эту мысль дальше, но память не подчинялась. Воспоминания накатывали волнами, одна за другой: тепло ладоней, от которой кожа вспыхивала, поцелуи, заставлявшие терять ощущение реальности, тот жадный, напряжённый взгляд, которым Тарэс смотрела на неё, словно Гермиона была последней точкой опоры, единственным смыслом в этот миг. От этого становилось тесно в груди, дыхание сбивалось, и разум начинал панически искать выход. Нет! Она резко тряхнула головой и почти рывком поднялась, словно могла физически вытолкнуть воспоминания движением. Вместе с ними поднялись и чувства, от которых хотелось спрятаться: стыд, смущение, растерянность, мгновенно затопившие грудь и горло. Когда стало ясно, что им придётся это сделать, она была готова к отвращению, к боли, к страху - к чему угодно, кроме того, что случилось на самом деле. Она не ожидала, что будет задыхаться от ощущений, не ожидала такого острого, пугающего желания, которое отзывалось в каждом движении, что собственное тело перестанет слушаться разума. Она не понимала, как такое могло произойти. С самого начала Гермиона знала, кто такая Тарэс, что она делала и что ещё будет делать. Даже то, что всё это время та её не трогала, не означало, что она лучше других обитателей поместья - возможно, даже хуже. И несмотря на это, она всё равно отвечала на каждое прикосновение, цеплялась за неё, срывалась на стоны, которых не знала за собой раньше, как ни с кем и никогда. Даже с Ником и Роном, с теми, в кого она была влюблена по-настоящему. Почему Тарэс просто не взяла и не изнасиловала её, как это сделали бы другие? Может, это была тонкая, изощрённая форма издевательства. Но если бы это было так, после она бы смеялась, унижала, ломала, а не целовала её тело, этими пугающе нежными поцелуями… Нет. Гермиона снова отогнала мысли, выходя из ванны. Тёплый пар ещё стоял в воздухе, капли воды стекали по коже, когда она медленно расчёсывала влажные волнистые волосы. В зеркале её взгляд зацепился за шею - за тёмные, отчётливые следы. Она вздрогнула и поспешно прикрыла их рукой, затем схватила баночку с мазью, торопливо нанося её, чтобы скрыть засосы. Вчера днём девушки заметили их. Они смотрели с сочувствием, тихо, осторожно, а Гермиона краснела от стыда, потому что это было совсем не то, что они подумали. Это было не так, как у них. И ей было перед ними стыдно. В который раз. Нет, она больше не будет об этом думать. Всё это было сделано, чтобы пройти проверку Волан-де-Морта и не попасть к Малфоям. Она прошла её, и это больше никогда не повторится. По крайней мере, Гермиона отчаянно мечтала, чтобы ничего подобного ей больше не пришлось делать. А прошлое утро… объяснимо. Нельзя отрицать, что Тарэс была красивой - это был сухой, объективный факт. И хотя раньше Гермиону не привлекали женщины, у Тарэс их было много, чему она была свидетелем, и, конечно, та знала, как обращаться с женским телом. Значит, это была всего лишь физическая реакция. В этом не было ничего особенного, никакой загадки. Она решила, что в этом не должно быть стыда. По крайней мере, она попытается так думать, насколько это возможно. Эльфы-домовики уже приготовили завтрак, и Гермиона сразу пошла накрывать стол. Утренний зал был наполнен мягким светом и запахами свежего хлеба, тёплого молока и фруктов. Она двигалась привычно, почти машинально, расставляя посуду, стараясь сосредоточиться на простых действиях, чтобы не возвращаться мыслями туда, куда возвращаться не хотела. Когда всё было готово, Тарэс, как обычно, спустилась ровно в восемь. На ней были тёмно-синие брюки и рубашка такого же цвета, подчёркивающая стройную фигуру, чёрные волосы свободно спадали на плечи. Как всегда - до раздражения красивая. Гермиона, как делала это каждое утро, скользнула взглядом в окно напротив, когда Тарэс начинала есть, готовясь к привычному позвякиванию посуды и тишине. Но вместо этого услышала бархатный, низкий голос: - Ты уже ела? От неожиданности Гермиона едва не вздрогнула. Она привыкла к молчанию между ними, к игнорированию, которое стало чем-то вроде негласного соглашения. Особенно после того, чем закончился вчерашний вечер, она не ожидала, что Тарэс захочет это изменить. - Нет, - ответила она, не совсем понимая, почему её об этом спрашивают, и медленно перевела взгляд на Тарэс. Та смотрела прямо на неё. Бездонные чёрные глаза были внимательными, спокойными, и от этого взгляда пульс Гермионы непроизвольно ускорился - то ли из-за неожиданности вопроса, то ли из-за того, как на неё смотрели. - Тогда сядь и поешь со мной, - предложила Тарэс и показала на место рядом с собой, сбоку. В голосе не было приказа, скорее просьба. Гермиона растерянно моргнула, не понимая, что происходит. Это была какая-то шутка? Проверка? А потом она нахмурилась, ощущая, как внутри поднимается настороженность. Это из-за того, что они вчера были близки? Но это было вынужденным. И ничего не должно было значить ни для неё, ни тем более для такой, как Тарэс, а самое главное - это ничего не должно было изменить. - Зачем? - резко спросила Гермиона, её тело мгновенно напряглось, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Тарэс сидела за столом, локти оперты о полированную поверхность, пальцы лениво перебирали вилку, а выжидающий взгляд был прикован к ней. - Не люблю есть, когда кто-то стоит и смотрит, - ответила Тарэс, небрежно пожав плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. - К тому же твоя подача завтрака всегда желает лучшего… Возмущение и гнев накрыли Гермиону с головой. - Раньше тебя всё устраивало, - почти выплюнула она, вскипев от злости так, что жар поднялся к щекам. Она и сама не сразу поняла, почему это замечание задело её. Наверное потому, что каждое утро она вставала ни свет ни заря, чтобы прислуживать этой убийце - той, кого ненавидела, той, кто держал её в плену. И она старалась. Действительно старалась. - Я просто достаточно вежлива, чтобы промолчать, когда путают приборы, - широко улыбнулась Тарэс. Гермиона едва не задохнулась от вспыхнувшего желания подойти и дать ей пощёчину. Она была уверена - абсолютно уверена - что всё раскладывала в верном порядке. И эта улыбка… эта наглая, спокойная, раздражающе уверенная улыбка, каждый раз выводила её из себя сильнее любых слов. - Так ты присядешь? - снова спросила Тарэс, словно ничего не произошло, словно не она разожгла в ней эту ярость. - Нет! - отрезала Гермиона. Злость кипела внутри, и она не понимала, почему та вообще настаивает. Разве для них маглорождённые, тем более скверны, не отбросы? Не грязь, которой не место за одним столом с такими, как она? - Почему ты такая вредная? - всё так же улыбаясь, спросила Тарэс, откидываясь на спинку стула. Чёрные глаза вспыхнули веселым блеском, пристально глядя на неё. - Я вредная? - бросила она, фыркнув. - Это не я придираюсь к тому, как должны лежать вилки. Тарэс рассмеялась. Звук был неожиданно мягким, тёплым, почти музыкальным, и Гермиона замерла. Она никогда не видела, как Тарэс смеется, как её лицо оживает, как уголки глаз слегка прищуриваются, как губы приоткрываются, обнажая ровные, белые зубы. Её смех был по-настоящему красивым. И от самой мысли об этом Гермиона разозлилась сильнее - уже не только на неё, но и на себя. - Хорошо, я забираю свои слова обратно, всё безупречно - сказала Тарэс, поднимая руки в жесте капитуляции. Было очевидно, что весь этот разговор её откровенно забавляет, в отличие от Гермионы, которая чувствовала, как ярость и недоумение сжимают горло. - Так ты согласишься со мной позавтракать? - Нет, - почти возмущённо ответила Гермиона. - Но почему? - в голосе Тарэс прозвучало искреннее непонимание. Она что, правда не понимала? - Может потому, что я в плену? - выпалила Гермиона, и слова полились сами, не сдерживаемые больше ничем. - Может потому, что ты убийца и ты убивала моих друзей? Или потому, что ты чудовище, рождённое от двух других таких же чудовищ! Ярость пульсировала в висках, взгляд был направлен прямо на Тарэс, у которой улыбка сошла с лица, когда слова дошли до неё. - Это так, - тихо кивнула Тарэс, казалось признавая правду её слов. Гермиона не ожидала этого. Она ждала злости, вспышки ярости, угроз, чего угодно, но не этого. - Извини. Я больше не буду настаивать. Тарэс взяла вилку с ножом и задумчиво разрезала омлет, её движения стали медленными, казалось она ушла в себя, в свои мысли. Гермиона смотрела на неё, полностью сбитая с толку. Что это сейчас было? Весь этот разговор, её странное желание, чтобы они завтракали вместе, - всё это было совершенно ненормально. Она говорила с ней не так, как должна была говорить. Это не укладывалось ни в какие рамки мира, который создал её отец. Тарэс должна была её презирать. Ненавидеть. Мучить. Насиловать. А она вместо этого хотела с ней позавтракать. Можно было бы подумать, что дело в прошлом утре, но ведь и с самого первого дня всё шло не так. Вместо насилия - игнорирование. Теперь вот это. Даже на её слова Тарэс не разозлилась - извинилась. А вчера, когда она сказала не трогать Гойла – подчинилась. Может, она всё ещё спит. В какой реальности дочь Волан-де-Морта и Беллатриссы Лестрейндж вела бы себя подобным образом с ней - с Гермионой Грейнджер, символом маглорожденных, живым воплощением всего, против чего был выстроен этот режим? Внутри Гермионы царил хаос из вопросов без ответов. Тревога росла, подступая к панике. Ей казалось, что Тарэс играет с ней, что это какая-то изощрённая забава. Ловушка. Может быть, если бы она согласилась, та бы издевательски рассмеялась, заявив, что грязи не место за одним столом с ней. Когда завтрак подошёл к концу, Гермиона почти убедила себя, что всё это было лишь игрой и жестокой западнёй, в которую она, к счастью, не попалась. Тарэс умна и хитра, с ней нужно быть настороже. Её опасность заключалась в том, что она была полностью непредсказуема, и теперь, похоже, она «заметила» Гермиону - и от этого тревога всё сильнее разливалась по телу и мыслям. С этим беспокойным, тянущим чувством под рёбрами Гермиона уже собиралась отправиться с Тиви по привычному маршруту - к заросшему участку, где работа была тяжёлой, но понятной и, главное, сравнительно безопасной. Однако эльф, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя край своей наволочки, сообщила, что сегодня все скверны работают в замке: у Драко завтра день рождения, начинается подготовка. Замок означал не просто работу - замок означал Малфоя-младшего, который в любой момент мог вынырнуть из-за угла и попытаться ее изнасиловать. А у неё не было магии, не было ничего, кроме отчаянной решимости выжить и спасти других девушек. Ощущение собственной беспомощности накрыло её с новой силой, почти удушающее. Вместе с ним поднялась злость - глухая, тяжёлая, направленная не только на обитателей поместья, но и на саму ситуацию. У неё отобрали часть её самой. Ту часть, которая всегда давала ей опору, уверенность, безопасность. Палочку. Магию. Свободу. В общей гостиной уже собрались девушки. Мисс Барлоу, прямая и строгая, раздавала обязанности, называя имена сухим, безличным голосом. Девушек распределяли быстро, без объяснений. Гермиону отправили на кухню - в помощь домовикам. Она выдохнула с таким облегчением, что сама удивилась. Кухня была безопасным местом. Там было тепло, шумно, пахло хлебом, специями, и кипящей водой. А самое главное, подальше от Малфоя. Большинство девушек распределили на уборку и подготовку замка, и Гермиона с сочувствием смотрела им вслед, понимая, что им придётся сталкиваться с хозяевами дома куда чаще. Весь день прошёл в однообразной механической работе. Гермиона чистила овощи до ломоты в пальцах, мыла и полировала посуду, оттирая въевшиеся следы магии и жира. В напарницы ей определили Полумну. Та, как обычно, витала где-то далеко не касаясь реальности, её взгляд скользил по потолку, задерживался на тенях и узорах, и пользы от неё не было. Но Гермиона и не ждала от неё помощи. Ей было безумно жаль Полумну - за её отрешённость, за хрупкость, за то, как легко она терялась в этом месте. Она была рада, что та находится под её присмотром - в тепле, в относительной безопасности кухни. Усадив девушку на стул, где та с серьёзным видом разглядывала потолок, и считала плиты на полу, она мыла посуду, время от времени бросая взгляд в ее сторону, проверяя, на месте ли она. Прервалась лишь однажды - на обед. Сначала накормила Полумну с ложки, терпеливо, осторожно, потому что та всё ещё не могла есть самостоятельно. Только убедившись, что она поела, Гермиона позволила себе несколько торопливых ложек сама. К вечеру её вместе с другими отправили накрывать стол. Выйдя из кухни, она столкнулась с Алисией Спиннет, и они пошли в сторону столовой вместе. - Ненавижу дни рождения Малфоя, - прошептала Алисия с отвращением, наклоняясь ближе. - Они все заканчиваются смертью кого-нибудь из нас. - Что? Почему? Скверн ведь нельзя убивать, - потрясённо отозвалась Гермиона. Алисия горько усмехнулась. - Здесь живёт Тёмный лорд. Ему можно всё. Это его подарок мелкому отморозку на день рождения, - в её голосе звучала чистая, выжженная ненависть. - Его ежегодное любимое развлечение. Нас запускают в лабиринт возле леса, ты, наверное, видела его в конце поместья. Нужно выбраться из него через лес, пока гости и они сами охотятся на нас. Кроме Тёмного лорда. Ему это не интересно, он занят своими экспериментами. - Охотятся… - потрясенно прошептала она. Слова звучали нереально, как кошмар, от которого невозможно проснуться. Это были не люди. Это были монстры, уверенные в своём превосходстве из-за крови, власти и безнаказанности. Охотиться и убивать людей только из-за происхождения. Мысль была немыслимой, дикой и не укладывалась в голове. - Да. Они дают нам время убежать, а потом идут искать. А с теми, кого находят… - Алисия почти выплёвывала слова, - могут делать что угодно. Насиловать. Мучить. Убивать. Глаза девушки горели ненавистью, и Гермиона понимала её до последней капли. Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Они вошли в общую гостиную, чтобы пройти дальше, и картина, открывшаяся перед ней, заставила ноги сами собой остановиться, а кровь загудеть яростью. В центре гостиной, развалившись в огромном кресле, сидел Люциус Малфой. Он читал газету, лениво перелистывая страницы, и всё бы ничего, если бы его ноги не были вытянуты и не лежали на спине Сьюзен Боунс. Та стояла на корточках, её тонкое тело заметно дрожало под тяжестью его ног, но она не смела пошевелиться. В другом углу Беллатрисса Лестрейндж сидела в длинных сапогах. Одну из ее ног держала девушка - Флора, с которой Гермиона уже успела познакомиться: невысокая шатенка в очках, с аккуратно собранным хвостиком, всегда тихая и молчаливая. Она не просто натирала сапоги - Беллатрисса заставляла её облизывать кожу, а потом вытирать тряпкой. При этом её палочка лениво, почти рассеянно, посылала заклятия в другую девушку - Мелиссу, лежащую на полу. Худое тело девушки дёргалось от боли, глаза были закатаны, губы дрожали. Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Ярость захлестнула её целиком, сметая страх, осторожность, здравый смысл. Она шагнула вперёд, направляясь прямо к ним, готовая прекратить этот ужас. Она не знала как - возможно, ценой собственной жизни - но она не могла на это смотреть. Её разрывало острое, невыносимое чувство неправильности всего происходящего. Тут её руку кто-то резко перехватил за запястье, останавливая движение. Гермиона вздрогнула и обернулась. Перед ней было бледное, испуганное лицо Алисии, с широко раскрытыми глазами. - Нет, пожалуйста… Гермиона, не ходи к ним, - зашептала она так быстро, словно боялась, что слова не успеют вырваться наружу. - Они убьют тебя. Или сделают что-то хуже. - Но они… - Гермиона попыталась вырваться, но Алисия крепче сжала руку не пуская. - Я знаю, - перебила Алисия, её голос дрогнул, но она не отпускала. - Но мы ничего не можем сделать. У нас нет магии. - Она смотрела на Гермиону с мольбой, почти отчаянно. - И это… это даже не самое худшее, что с нами делают. Слова вонзились ножом. Гермиона заставила себя вдохнуть - медленно, глубоко, - пытаясь удержать внутри рвущуюся наружу ярость, это невыносимое чувство неправильности происходящего. Невозможность помочь, спасти, вмешаться давила на грудь, как камень. Глаза защипало, и она с ужасом поняла, что вот-вот расплачется - не от страха, а от безысходности. - Идём, идём… - Алисия потянула её за руку к выходу, таща за собой. - Пока они нас не заметили. Гермиона подчинилась. Ноги налились свинцом, но она заставила себя идти, она отвела взгляд упрямо уставившись в пол, потому что знала: стоит ещё раз посмотреть в ту сторону, и она вырвется из хватки Алисии, бросится к Люциусу или Беллатриссе, несмотря на последствия. Это было сильнее инстинкта самосохранения. Оказавшись в столовой, она двигалась как в тумане. Руки автоматически расстилали белоснежные простыни, аккуратно раскладывали салфетки, выравнивали приборы, а мысли всё ещё были там - в гостиной, с теми телами, согнутыми и униженными. Её накрыла тяжёлая, удушающая мысль: живя в доме Тарэс, она видела лишь малую часть ужаса. Даже половины нет - лишь безопасный край пропасти, тогда как здесь, в замке, творилось то, чего её воображение раньше не смело допустить. Стыд за собственную относительную безопасность смешивался с яростной ненавистью к обитателям поместья которые считали подобное нормой, развлечением, правом. Мысли оборвал звук уверенных шагов. Гермиона подняла голову. Тарэс. На ней была та же одежда, что и утром, только поверх - чёрная мантия. В руке держала свёрнутую газету, которой слегка постукивала по ладони другой руки, как будто отбивая в такт своим мыслям. Её фигура двигалась легко и уверенно, точно этот дом принадлежал ей до последнего камня. Когда Тарэс подошла ближе, её взгляд скользнул по Гермионе - быстрый, оценивающий-  задержался на её лице, - и в чёрных глазах промелькнуло что-то, похожее на беспокойство. - Ты бледная, - сказала она тихо. - Ты в порядке? Тебя кто-то… обидел? Её взгляд снова прошелся по ней, на этот раз медленнее, ища следы насилия или заклинаний. Гермиона вновь почувствовала, как это, её одновременно настораживает и выбивает из равновесия. То, как Тарэс вела себя, становилось слишком подозрительным. Ещё более тревожным было другое: с её появлением напряжение, которое сковывало Гермиону при мысли о столкновении с Драко Малфоем, начало рассеиваться, как дым на ветру и это раздражало сильнее всего. - Нет. Всё нормально, - коротко ответила она. Быстро положила последнюю салфетку и отошла к другому столу, подальше от неё. Игнорирование, сменившееся пристальным вниманием, заставляло тревогой бить во все колокола. Это было опасно. Непонятно. И оттого ещё страшнее. Резкое изменение произошло после вчерашнего утра, после секса, но Гермиона не понимала, что могло измениться для Тарэс. Она собственными глазами видела, как та меняла женщин - ежедневно, а то и чаще. Ни одна не оставалась в её постели дольше одной ночи. Она видела равнодушие, с которым Тарэс выдворяла их по утрам, без тени сожаления. И Гермиона не обманывала себя: она не могла быть исключением. Она была умной - да. Но красивой? Той ослепительной женщиной, из-за которой теряют голову? Нет. Гермиона всегда считала свою внешность обычной, даже посредственной. И если быть честной, в постели она тоже не считала себя опытной или выдающейся. За всю недолгую жизнь у неё было только два партнёра, и даже в отношениях секс не был чем-то частым или приоритетным, скорее урывками, между боями, потерями и страхом. На войне и в борьбе за выживание это было последним, о чём она думала. У неё не было в таких вещах уверенности, не было большого опыта, не было привычки быть желанной. В отличие от Тарэс, которая явно знала, что и как делать. Гермиона испытала это на себе - к собственному смущению. У Тарэс было множество женщин, и все они, как правило, были яркими, привлекательными, как с обложек глянцевых журналов. Она точно не вписывалась в этот типаж. И самое главное - она была маглорожденной. Тарэс должна была впитывать ненависть к таким, как она, с первого вдоха. С молоком своей матери, Беллатриссы Лестрейндж. А позже с воспитанием своего отца Волан-де-Морта. Поэтому мысль о том, что всё дело в сексе, казалась абсурдной. Он ничего не мог значить. Не для Тарэс. И уж точно не с ней. Удивительно, что та не проявила отвращения, когда прикасалась к ней и целовала. Поэтому оставалось только одно объяснение которое пришло в голову ещё этим утром, после того странного завтрака: ей скучно. Она развлекалась. Играла. Не через насилие и пытки, а через более тонкие, изощрённые психологические игры. Гермиона сжала губы, но с ней это не сработает, что бы ни задумала Тарэс, она не пойдёт у неё на поводу. Когда она вернулась из кухни с подносом, тяжёлым от фарфора и запахом горячего мяса, то сразу почувствовала - в зале что-то изменилось. На своём месте сидел Драко Малфой. Его поза была напряжённой, плечи - приподняты, челюсть сжата так, что на скулах проступили жилы, губы сжаты в тонкую линию. Лицо искажала злая, раздражённая гримаса, и весь этот гнев был направлен на девушку, напротив. Он смотрел на сидящую напротив него Тарэс, которая, похоже, совершенно не замечала его настроения: она откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу, и спокойно читала газету, перелистывая страницу с ленивой невозмутимостью. Она даже не смотрела на него. Стоило Малфою заметить Гермиону, как его внимание тут же переключилось. Он резко повернул голову, и мутно-серые глаза впились в неё с жадным, липким блеском, медленно скользя по фигуре, задерживаясь там, где не следовало. По её телу прошла волна физического отвращения, кожа покрылась мурашками, как будто по ней проползли насекомые. Его взгляд был осязаемым, грязным, от него хотелось стряхнуть с себя кожу. Он был ей противен на самом глубинном уровне - не просто как человек, а как воплощение всего того, чего она боялась и ненавидела. А знание о том, что он насиловал девушек и хотел сделать с ней то же самое, лишь усиливало липкий страх, холодно стягивающий внутренности, но поверх него поднималась ярость. Ей хотелось подойти ближе, вылить горячее содержимое блюда ему на колени, а потом ударить этим же подносом по его мерзкому, самодовольному лицу. Услышать треск. Хотелось увидеть, как исчезнет этот взгляд. Но всё, что она могла себе позволить, - терпеть. Терпеть его похотливое разглядывание и продолжать накрывать на стол, делая вид, что ничего не происходит. Вчера она была слишком зла на Тарэс, на то, что произошло между ними утром, на то, как это произошло, чтобы заметить что-то ещё. Злость застилала всё. Но сегодня, несмотря на ту же самую злость, на ту же ненависть, она не могла не почувствовать другое - тихую, вынужденную благодарность. Тарэс сидела здесь. И это было слишком очевидно, чтобы не понять почему. Она пришла так рано не случайно. Она пришла, чтобы Малфой не тронул её. Чтобы проследить за этим. Её присутствие казалось барьером, защитой. И пусть Гермиона прекрасно понимала, что она делает это не ради неё, а ради того, чтобы позлить Малфоя, досадить ему, чувство облегчения всё равно просачивалось внутрь. Признательность, против воли. От одного её присутствия страх становился слабее, отступал. И от этого становилось только сложнее. Постепенно за столом собрались остальные. Последним, как и в прошлый раз, появился Тёмный Лорд. Когда он сел, разговоры стихли, и ужин начался - чинно, церемонно, как отрепетированный. Нарцисса явно старалась больше всех. Она говорила много и подробно, с показной оживлённостью обсуждая подготовку к завтрашнему дню рождения Драко, перечисляла имена гостей - пожирателей смерти, союзников, «достойных» людей. В её голосе звучала деловитая гордость. Малфой-младший в основном молчал, с каменным выражением лица, пока не прозвучало имя Албана Данверса. - Мама, ты ведь знаешь, он меня презирает. Зачем ты его пригласила?! - в голосе звучала злая обида, и он смотрел на Нарциссу с откровенным обвинением. Нарцисса спокойно вытерла губы салфеткой и, наклонившись, похлопала сына по плечу - снисходительно, даже ласково. - Ты преувеличиваешь, милый. Тебя все обожают. Малфой в раздражённом, капризном движении оттолкнул её руку и насупился, но спорить не стал. Гермиона поняла, что как бы он ни злился, ни протестовал, в итоге он всегда подчинится матери. Но всё это было второстепенным. На другом конце стола происходило нечто куда более тревожное. Волан-де-Морт и Тарэс разговаривали на змеином языке. Шипящие, вязкие звуки скользили по воздуху, и у Гермионы внутри всё неприятно сжалось. Она не знала, что Тарэс владеет парселтангом, и это открытие холодом прокатилось по спине, делая её ещё более опасной, ещё более пугающей. С другой стороны, от Тёмного Лорда сидел Люциус. Он спокойно ел свою отбивную, но если присмотреться, можно было заметить, как он бросает в сторону Тарэс раздражённые, колючие взгляды – в них сквозила ревность. Он выглядел как третий лишний, которого не пригласили в игру, и который вынужден наблюдать со стороны. И Гермиона вдруг поняла: Люциус соперничает с Тарэс за внимание Лорда - и проигрывает. Причём явно и не потому, что та его дочь. Они были похожи. Ужасающе похожи. Они оба говорили на змеином языке. Они оба сидели с одинаковым чувством внешнего и внутреннего превосходства над всеми остальными. Их манера держаться, смотреть, реагировать была пугающе схожей, даже паузы в речи совпадали. Гермиона сглотнула, когда увидела, как Волан-де-Морт и Тарэс, не сговариваясь, одновременно одинаковым движением отрезали кусок отбивной и так же синхронно его съели, зеркально повторяя друг друга. Это проявлялось ни только в манере есть и говорить, но и в том, как они оба владели пространством вокруг себя. Раньше она этого не замечала. Возможно, потому что внешне Тарэс была абсолютно не похожа на Волан-де-Морта. Он был безобразен, его облик был далёк от человеческого, а Тарэс красива и, если не знать правды, невозможно было догадаться об их родстве. Но теперь… теперь эта схожесть, эта кровная связь проступала сквозь внешность невидимой нитью. Наблюдая за ними, Гермиона ощутила, как внутри поднимается иррациональный, липкий ужас. Пальцы сами собой сжались в кулаки, взгляд опустился в пол. Неприятное, тревожное чувство разливалось внутри, не имея чёткого названия. Она не сразу поняла, что именно её так напугало, пока снова не подняла взгляд и не встретилась с чёрными глазами Тарэс. Сердце пропустило удар. Но не от страха. От чего-то иного. Куда более пугающего, более глубокого. Тарэс смотрела прямо на неё. Внимательно. Осознанно. И лишь через мгновение неохотно отвела взгляд, снова что-то зашипев Волан-де-Морту и в этот момент Гермиона осознала, почему увиденное сходство так потрясло. Это было связано с реакцией её тела на Тарэс, когда они вчера были близки. Мысль о том, что она могла найти что-то привлекательное в ком-то, кто так похож на Волан-де-Морта, заставила голову закружиться, а желудок сжаться. Она едва сдержала позыв развернуться и выбежать из зала, чувствуя, как подкатывает тошнота. А потом она сделала глубокий неслышный вдох, медленно наполняя лёгкие воздухом, и так же медленно выдыхая, заставляя себя успокоиться. Сердце всё ещё билось неровно, но паника отступала, оставляя после себя тяжёлую, вязкую ясность. И в этой ясности ей пришлось признать вещь, которую было сложно принять даже наедине с собой: каждое прикосновение Тарэс, каждый её взгляд не вызывали в ней того же самого отторжения, как к примеру, Малфой. Не было этого мгновенного, естественного отвращения, которое должно возникать. Вместо этого было другое - тягучее волнение, напряжение, которое сковывало грудь и заставляло дыхание сбиваться. Это пугало сильнее, потому что было неправильным. Потому что тело реагировало не так, как должно было. И, возможно, сейчас, увидев это пугающе близкое родство с Волан-де-Мортом, её тело наконец поймет, что это не тот человек, на которого оно имеет право реагировать так остро, так болезненно живо. Тарэс действительно была слишком похожа на своего отца. Не только в повадках, в холодной уверенности движений, в ощущении собственного превосходства - теперь к этому добавилось знание языка змей. Тьма, которая была в ней не метафорой, а чем-то врождённым, естественным - органичным. Гермиона знала это и раньше, но с каждым днем это знание всё больше обретало плоть, становилось осязаемым. И это было ещё одно подтверждение: Тарэс более, чем опасна. По-настоящему. Нельзя верить ни её словам, ни её поступкам, какими бы двусмысленными или заботливыми они ни казались. Когда ужин закончился, Волан-де-Морт первым поднялся из-за стола и ушёл, не удостоив никого прощальным взглядом. Следом встали Люциус и Беллатрисса. Нарцисса ещё какое-то время сидела, наклонившись к Драко и что-то ему говорила, её голос звучал приглушённо, настойчиво, но вскоре и она покинула столовую. В итоге за длинным столом остались только он и Тарэс. Она развернула стул, бросила на него короткий, быстрый взгляд - в нём не было ни вызова, ни злости, лишь сухая оценка - после чего вытянула свои длинные ноги и снова достала ту же газету, с которой пришла, точно присутствие Драко для неё было не более чем фоном. Гермиона наблюдала за этим вместе с другими девушками, которые нерешительно замерли, не понимая, можно ли уже начинать уборку. Драко напряжённо смотрел на Тарэс, его взгляд был тяжёлым, злым, почти дергающимся. Потом он резко повернул голову и вцепился глазами в Гермиону - раздражённо, яростно, словно обвиняя её в чём-то. Вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад. Шум прокатился по столовой, но Драко даже не обратил на него внимания. Быстрым, практически беглым шагом направился к выходу, его походка была резкой, шаги - громкими, наполненными злостью. Тарэс даже не повернула голову в его сторону, продолжая читать, как ни в чём не бывало. - Какой же он ублюдок, - зло прошептала рядом Алисия, двинувшись убирать стол, как только он вышел. Гермиона не могла не согласиться. Страх снова сжал горло, холодно и настойчиво. Мысль о том, что будет, когда Тарэс надоест играть в телохранителя и когда ей наскучит доводить Малфоя, не отпускала. Гермиона понимала: это не может длиться вечно. Всё происходящее напоминало перевёрнутые песочные часы - будто кто-то перевернул их, и отсчёт до того момента, когда Малфой набросится на неё, уже начался. Только никто не сказал, сколько именно песка осталось. Когда столовая была убрана, Гермиона заметила, как Тарэс поднялась и вышла. Она тоже направилась к выходу. Беспокойство начало подниматься сразу стоило оказаться в длинном коридоре одной, но оно тут же рассеялось, когда у двери увидела знакомую фигуру. Тарэс ждала ее, прислонившись к косяку. Осознание этого подействовало мгновенно: тревога растворилась, как дым. И сразу накрыла досада – резкая и злая. Оттого, что её чувство безопасности зависело от неё. Когда Гермиона подошла, Тарэс открыла перед ней дверь, пропуская вперёд. Они вышли на улицу, где прохладный вечерний воздух был наполнен запахом влажной земли и увядающих цветов. Всю дорогу они молчали. Тарэс шла чуть позади, не вторгаясь в личное пространство, но и не отставая. Когда они вошли в дом, Гермиона поспешила в свою комнату, закрывая за собой дверь и отсекая эту напряжённую тишину.