Падение

Всех скверн подвели к лабиринту из живой изгороди — высокой, плотной, сплетённой из тёмно-зелёных лиан, которые казались слишком живыми. Толстые стебли переплетались между собой, так тесно, что не оставляли щелей, а сверху свисали длинные побеги, медленно шевелясь, реагируя на присутствие людей. Листья были широкими, кожистыми, с влажным блеском, а в глубине лабиринта тянуло сырой землей. Узкие проходы терялись, ломались, уходили в стороны, исчезали за поворотами, и невозможно было понять, где здесь вход, а где выход. Скверн было много — около сотни. Девушки всех возрастов и пятеро мужчин. Те, кто принадлежал Малфоям, те, кого с собой привели приглашенные, те, кого подарили. Все смешались в одну безликую массу страха. Напротив, них стояли гости и обитатели поместья. Все — кроме Тёмного Лорда. Впереди, как и полагалось имениннику, стоял Драко Малфой, с нетерпением и плохо скрываемым возбуждением. Гермиона не могла не заметить, что он смотрел прямо на неё — похотливо, оценивающе, с предвкушением. И он в этом, был не один. Почти все взгляды казалось устремлены на неё. Теперь, когда всех скверн выставили перед ними, её узнали. Она больше не была под защитой Тарэс. Она была уязвима. Здесь больше не действовало правило собственности — все скверны принадлежали тому, кто их поймает. А поймать Гермиону Грейнджер — имя, которое знали все, — для любого из них было бы престижем. Кто-то демонстративно облизывался, кто-то указывал на неё палочкой, переговариваясь вполголоса, не скрывая намерений. Даже тот низкий, толстый итальянец, который сидя напротив за столом с Волан-де-Мортом не удостоил её ни единым взглядом, теперь подпрыгивал на месте, глядя на неё с плотоядной радостью. Тарэс стояла чуть в стороне. Скучающая, отстранённая, смотрящая не на людей, а на тёмную кромку леса, словно всё происходящее её не касалось. — Просто беги и не останавливайся, — прошептала рядом Алисия, глядя на неё с сочувствием. Гермиона кивнула. Она и так собиралась это сделать, хотя прекрасно понимала — никакой бег не спасёт от десятков убийц с волшебными палочками. Теперь, когда появилась возможность сломать её, они все собирались этим воспользоваться. Она тяжело сглотнула. Драко шагнул вперёд. — У вас есть ровно две минуты, чтобы убежать и спрятаться, — громко объявил он, и в его голосе звенело нетерпение. — Охота будет продолжаться ровно два часа. По её окончании вы услышите сигнал и сможете вернуться, вас не тронут. Также же, вы можете выбраться из лабиринта и пройти через лес, найдя выход, тогда вас тоже не тронут. Ну, а теперь… Он широко улыбнулся. — …да начнётся охота. Скверны рванули вперёд, в узкий вход лабиринта, толкаясь, падая, крича. Гермиона уже собиралась бежать, но вдруг заметила тонкую фигуру Полумны. Та стояла неподвижно, запрокинув голову и глядя в небо, не осознавая как обычно, что происходит. — Гермиона! — крикнула Анджелина, зовя ее с собой и вбегая в лабиринт, исчезая среди лиан. Но она не могла оставить Полумну. Даже если та станет обузой. Подбежав, сжала её холодные, тонкие пальцы, и потянула девушку за собой. Та без сопротивления побежала следом. Зелёный проход сомкнулся за ними. Поначалу Гермиона пыталась держаться правила одной руки, но быстро поняла — это бесполезно. Лабиринт был зачарован. Лианы двигались, переплетались, зарастали за спиной, открывали новые коридоры и закрывали старые. Без палочки, без магии выбраться отсюда было невозможно, если только сам лабиринт не позволит. Но останавливаться было нельзя. Нужно было всё время двигаться, менять направление, петлять — лишь бы не быть пойманными. На одном из поворотов они упёрлись в тупик — проход на глазах начал стремительно зарастать лианами, стягиваясь в плотную стену. Гермиона уже развернулась, потянув Полумну к другому коридору, когда перед ними появился мужчина. Незнакомец был средних лет, массивный, крупный — с большими руками, тяжёлыми ногами, широким носом и торчащими ушами. Всё в нём выглядело массивным и неуклюжим. Его палочка была направлена прямо на Гермиону — Гермиона Грейнджер, — протянул он с откровенной радостью. — Сейчас мы с тобой… Он не договорил. Не успел: тело внезапно обмякло и с глухим стуком рухнуло на влажную землю, глаза закатились, конечности свело судорогой, а из приоткрытого рта вырвался тонкий звук. Мужчина потерял сознание. Гермиона вскинула взгляд, сердце ударилось о рёбра, в узком проходе, среди шевелящихся лиан, через поверженного, спокойно перешагнула Тарэс, так, точно он был мусором под ногами. Растерянность накрыла мгновенно: радоваться её появлению или бежать, хотя бег здесь был заведомо бессмысленным, — тело не успело выбрать, застыв между страхом и странным облегчением. То, что до этого Тарэс не трогала её, не означало ровным счётом ничего сейчас, когда в её крови плескался алкоголь, когда охота разогнала адреналин, когда весь вечер она касалась её на грани дозволенного. Она уверенно шла к ней, а чёрные глаза были прикованы к Гермионе. И она вдруг поняла — сейчас опасность была не в лабиринте. Не в гостях. Не в охоте. А в том, как на неё смотрела Тарэс. Страх неприятной, вязкой волной подступил к горлу, но она не позволила ему прорваться наружу, удерживая лицо спокойным, почти холодным, как если это не её сейчас загнали в зачарованный лабиринт на потеху убийцам. Пальцы лишь чуть крепче сомкнулись на тонкой ладони Полумны — не для себя, для неё, потому что собственная судьба в этот миг волновала меньше. Если Тарэс намерена пытать или изнасиловать, то она это вынесет, но мысль о том, что подобное может коснуться Полумны, резала куда сильнее. Та была слишком хрупкой, слишком оторванной от жестокой реальности, чтобы пережить ещё одно насилие. — Похоже, тебе требуется помощь, — ухмыляясь вдруг произнесла Тарэс, останавливаясь напротив, разрезая страх внутри Гермионы. В её голосе не прозвучало ожидаемой угрозы. В чёрных глазах вспыхнул странный, трудноуловимый блеск. — Я помогу выбраться. Но с одним условием. За определённую плату. Плата? Гермиона ожидала всего: насмешек, насилия, даже равнодушия — но не этого. У неё не было ничего — ни счета в банке, ни монет, ни владений, ни даже права на собственную жизнь. Как можно торговаться с тем, кто и так владеет тобой? — У меня нет галеонов, — нахмурилась она, и в её тоне прозвучала усталость, смешанная с раздражением. Это должно было быть, очевидно. — Мне не нужно золото, — небрежно махнула рукой Тарэс. — Лишь твой поцелуй. Гермиона растерялась, не сразу осознав услышанное, глядя на неё с недоверием, пытаясь уловить подвох, скрытую издёвку. Но та смотрела прямо, серьёзно, и в этом взгляде не было смеха или презрения — только ожидание. — Ты так издеваешься? — не выдержала она, голос сорвался, в нём прозвучала злость, накопившаяся от бесконечных психологических игр. — Зачем мне это делать? — ответила Тарэс, в её тоне прозвучало недоумение. — Я хочу поцелуй. Один. И я помогу вам. Так что? Теперь её взгляд стал внимательным, даже напряжённым, и это сбивало ещё сильнее. Гермиона не понимала, зачем Тарэс, нужен её поцелуй? Для чего? Ей казалось, что та развлекается, что как только она согласится, всё обернётся жестокой ловушкой. Но выбора не было. Самой ей никогда не выбраться из этого лабиринта и леса — без палочки, без магии, без помощи, с Полумной на руках — они были обречены. — А если ты нарушишь обещание? — прямо спросила она. — Тогда тебе остаётся только поверить, что я сдержу слово, — спокойно пожала плечами Тарэс. И в этом была жестокая, кристально ясная правда. Гермиона вздохнула, отпуская пальцы Полумны, и сделала шаг вперёд. Чёрные глаза напротив, пристально следили за каждым её движением, словно Тарэс ловила не только шаги и жесты, но и колебания дыхания, дрожь, спрятанную под кожей. Когда расстояние между ними сократилось, Гермиона подняла руку неуверенно, но достаточно твёрдо, чтобы потянуть её к себе за шею, притягивая ближе. Та сразу подчинилась этому жесту, склонилась навстречу, но не отвела взгляда, удерживая её лицо в плену своих глаз. Пульс неожиданно сорвался, сердце глухо и тяжело забилось в груди, отдаваясь в висках странным, пугающим волнением. Их лица разделяли жалкие миллиметры, дыхание смешивалось. Тарэс медленно опустила взгляд на её губы и затаила дыхание. Дрожа, сама не до конца понимая, от чего именно, Гермиона приподнялась на цыпочки и мягко коснулась губами… её щеки. Неуверенно. Осторожно. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, кожа под губами оказалась прохладной и удивительно гладкой, и она задержалась на миг дольше, чем собиралась, будто не могла заставить себя отстраниться сразу. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — Тарэс может его услышать. Она подняла взгляд, приготовившись увидеть раздражение, злорадство или вспышку гнева за то, что поцеловала «не так». Но на лице Тарэс не мелькнуло ничего подобного: ни злости, ни разочарования. Вместо этого она сделала движение вперед к ней, ближе, наклонилась и прошептала прямо ей в ухо, так тихо, что слова коснулись кожи раньше, чем смысл: — Это был мой лучший поцелуй. По спине Гермионы пробежали мурашки, и она поспешно убрала руку с её шеи. Тарэс выпрямилась и посмотрела на неё с весёлым, опасно тёплым блеском в глазах. — Идём. Она развернулась и направилась к проходу, который начал раскрываться за её спиной, лианы медленно расплетались, — пропуская. Гермиона растерянно моргнула, пытаясь успокоить слишком быстро бьющееся сердце, ненавидя то, как Тарэс действует на неё, как выбивает почву из-под ног, но времени на злость и размышления не было, поэтому она быстро подхватила Полумну за руку и последовала за ней в открывшийся коридор. Тарэс двигалась по лабиринту легко и уверенно, словно это место подчинялось ей так же естественно, как дыхание. Она шла впереди, не замедляясь, ловко сворачивая в узкие проходы, где переплетённые лианы раздвигались, заранее уступая дорогу. Временами она останавливалась, чтобы отпустить палочку — та поднималась над её ладонью и, медленно вращаясь, указывала верное направление, нужный поворот, безопасный проход. После этого Тарэс без колебаний двигалась дальше, виляя между коридорами из лиан, как заранее знала, где они сомкнутся, а где расступятся. Когда им навстречу попадались «охотники», они заметив её, делали шаг вперёд — с привычным самодовольством, с готовностью поприветствовать дочь Тёмного Лорда, но в ответ Тарэс даже не утруждала себя разговором, в тот же миг пуская заклинание: — Империо. Красный луч — и пустота в глазах. Ни вопросов, ни сопротивления. Тарэс коротко приказывала им развернуться, уйти прочь, забыть всё, что они видели, и люди подчинялись беспрекословно, как пустые оболочки. Гермиона прекрасно понимала, зачем всё это. Не из жалости к «охотникам» — из осторожности. Чтобы никто не заподозрил, что Тарэс Реддл помогает Гермионе Грейнджер избежать того, что здесь считалось развлечением. Уйти от участи, которая была допустимой и даже желанной. Для дочери Тёмного Лорда это было бы не просто подозрительно — это было бы опасно. Почти все гости были сторонниками её отца, люди с властью и влиянием, и открыто идти против них означало бросать вызов системе, частью которой Тарэс являлась. Почему она всё же рисковала — Гермиона не знала. Возможно, из скуки, азарта, возможно, по причинам, которые не поддавались логике. А может, по причинам, о которых она даже не хотела думать. Но сейчас это не имело значения. Любая причина была приемлемой, если в конце этого пути они с Полумной смогут выбраться живыми. На одном из поворотов Тарэс резко остановилась. Гермиона, не сразу поняв почему, подняла взгляд — и застыла. На земле лежали две девушки. Их тела были изломаны, небрежно брошены, как ненужные вещи. Казалось корни лабиринта оплели и её саму, лишая возможности сделать шаг. Она не знала их имён, не знала их историй, но это не имело значения. Гнев, боль и горькая утрата поднялись в груди, заполняя её до краёв. Как можно так жестоко и безнаказанно отнимать жизни? — Гермиона… — мягко позвала Тарэс. Этот голос вернул её в движение. Она заставила себя оторвать взгляд от мёртвых тел и пройти мимо. Слёз не было, только тяжёлая пустота внутри, вязкая и холодная. Прошло по ощущениям ещё минут десять, прежде чем стены лабиринта внезапно разошлись, и они вышли в лес. Деревья здесь стояли плотно, высокие, с тёмной корой и густыми кронами, сквозь которые с трудом пробивался свет. Земля была неровной, покрытой корнями и сухой листвой, а воздух — прохладным и влажным, наполненным шорохами и далёкими звуками. Лес казался живым, настороженным, но по-своему спокойным — резкий контраст с тем, что происходило за изгородью. Тарэс вновь отпустила палочку, та взмыла вверх и уверенно указала налево. Они сделали всего несколько шагов, когда впереди послышался треск веток и приглушённые голоса. Гермиона не успела ни подумать, ни отреагировать, когда из-за деревьев вышли Драко Малфой и Винсент Крэбб. Увидев их, они замолчали, а затем почти синхронно вскинули палочки. — Тебе лучше опустить палочку и отдать Грейнджер мне, Тарэс, если не хочешь пострадать, — крикнул Драко, с плохо скрываемым возбуждением. — Нас двое. Ответом ему был смех. Лёгкий, весёлый — и оттого пугающий. Он оборвался так же внезапно. — Империо. Красный луч ударил в Драко, следом — в Крэбба, который едва успел раскрыть рот. Их тела застыли, а взгляды помутнели, наполнившись пустотой. Гермиона, всё это время сжимавшая руку Полумны, с облегчением выдохнула. Она ожидала, что Тарэс прикажет им забыть и уйти, как остальным. Но вместо этого та направилась прямо к ним. Её походка стала иной — медленной, почти хищной, расслабленной до опасности. Она остановилась перед Драко, с ленивой ухмылкой смахнула с его плеча несуществующую пылинку. — Так-так, тааак… — протянула она. — Какие знакомые лица. Вы так много времени проводите вместе… может, у вас есть невысказанные чувства друг к другу? Гермиона распахнула глаза, не зная, смеяться или ужасаться. — Сделайте друг с другом то, что вы хотели сделать с пойманными сквернами, — протянула Тарэс, напевая слова, и взмахнула палочкой. Малфой и Крэбб дёрнулись одновременно, и в следующую секунду с жадной, неестественной поспешностью рванулись друг к другу. Их движения были резкими, лишёнными всякой неловкости или сомнений, чужая воля полностью стерла границу между желанием и действием. Пальцы впивались в ткань одежды, губы сталкивались грубо, жёстко, в этом было больше животного напора, чем чего-либо человеческого. Тарэс удовлетворённо усмехнулась — коротко, криво, — и, потеряв к ним всякий интерес, развернулась и пошла дальше. Гермиона двинулась следом, как во сне, но не удержалась и оглянулась. Увидела, как Крэбб, тяжело дыша, повалил Малфоя на землю, и резко отвернулась, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ей не было жаль Драко. Ни капли. Не после того, что он делал с девушками. Но страх поднимался медленно и неотвратимо, скользя по позвоночнику холодными пальцами. Она только сейчас до конца осознала, с какой пугающей лёгкостью Тарэс накладывает Империо — как привычно, точно, без малейших колебаний. И с какой покорностью люди подчиняются ей, теряя себя за один удар заклинания. Это говорило о её силе магии больше любых слов. И теперь стало ясно, что к этой силе прилагается жестокость. Если она способна сделать такое со своим кузеном — не из необходимости, не из защиты, а из прихоти, из праздного развлечения, то, что мешает ей однажды так же легко сломать любого, кто окажется неугоден. Или просто рядом. Например, её — Гермиону. Эта мысль обожгла. Для Тарэс не существовало границы, за которой начинались угрызения совести. Чужая боль, чужая жизнь — всё это было для неё лишь инструментом, способом отогнать скуку или выразить свое превосходство. Сначала она без раздумий едва не убила Гойла у неё на глазах, а теперь — это. И всё с той же лёгкой улыбкой, с тем же весельем, словно происходящее было частью игры, правила которой знала только она. «Она психопатка», — вспыхнуло в голове Гермионы. Вероятно, это от Беллатриссы. Та же любовь к боли, к унижению, к игре с чужими пределами. Значит, Тарэс унаследовала от родителей не только силу магии, но и их пороки. И условие с поцелуем… было развлечением. Игрой. Очередным способом почувствовать власть, проверять её, наблюдать, как она реагирует. Мысль была неприятной, но логичной. Деревья начали редеть, и вскоре они вышли к опушке. Вдалеке, за полосой темнеющей травы, возвышался Малфой-Мэнор — холодный, величественный, точно наблюдающий за ними издалека. Его силуэт нависал над землёй, как угроза. Тарэс, шедшая чуть впереди, вдруг остановилась. Резко развернулась, и вся её фигура мгновенно изменилась. Весёлой усмешки как не бывало. Лицо стало собранным, жёстким. В чёрных глазах застыла настороженность. Она медленно обвела взглядом кромку леса, всматриваясь в тени между стволами, казалось прислушиваясь не ушами, а кожей. Гермиона, сглотнув, тоже остановилась и присмотрелась. Между стволами — тишина. Ни движения, ни звука. Лес молчал. На мгновение ей подумалось, что Тарэс просто мерещится опасность. И в этот самый миг она резко взмахнула палочкой, выбрасывая магический щит. — Сектумсемпра — мужской голос со стороны леса разрезал воздух одновременно с зелёным лучом из палочки Тарэс. Проклятие врезалось в щит, который она успела выставить, и рассыпалось искрами. Сердце Гермионы сорвалось в бешеный галоп, кровь зашумела в ушах. Она не понимала — кто, сколько их. Тарэс шагнула вперёд, закрывая её собой. Со стороны поза казалась расслабленной, почти небрежной, но Гермиона видела: корпус собран, мышцы напряжены, каждое движение готово перейти в атаку. — Люциус, — крикнула Тарэс, не отрывая взгляда от деревьев. — Если тебе есть что сказать — выйди и скажи мне это в лицо. Гермиона невольно удивилась. Откуда она знает, что это он? Лес по-прежнему молчал. — Я всегда знала, что ты и твой сын умеете нападать только со спины, — продолжила Тарэс, и в её голосе прозвучала откровенная насмешка. На этот раз тишина дрогнула. Из тени деревьев выступила фигура в тёмной мантии. Высокая, прямая. Длинные белые волосы, холодный профиль. Люциус Малфой шёл к ним, тяжело опираясь на трость и держа палочку направленной на Тарэс. Его лицо было перекошено яростью. Серые глаза горели ненавистью. Гермиона ощутила, как тревога сжимает грудь. Это был уже не безликий «пожиратель смерти», не случайный чиновник. Это был человек, стоящий так же близко к Волан-де-Морту, как сама Тарэс. И всё же, когда она бросила на неё взгляд, то поразилась: Тарэс была спокойна. Более того — на её губах вновь заиграла издевательская усмешка. — Не смей говорить о Драко, — прорычал Люциус, подойдя вплотную. Он вдруг схватил её за мантию, сжимая ткань в кулаках. — Из-за тебя его чуть не изнасиловал Крэбб. Если бы я не был рядом… Тарэс даже не попыталась вырваться из его захвата. Она смотрела на него с откровенным удовольствием, наслаждаясь его яростью. — Может, ему бы понравилось, — легко отозвалась она. — Откуда тебе знать, какие у твоего сына наклонности? Люциус стиснул её сильнее, приблизив лицо так, что между ними осталось всего пару сантиметров. — Если думаешь, что я не убью тебя только потому, что ты ЕГО дочь, — прохрипел он, — ты ошибаешься. — А ты попробуй, — ответила Тарэс с мягкой, какой-то змеиной интонацией. — Может я этого даже… жажду. Он оттолкнул её со всей силой, рыча от ярости и бессилия. Но та устояла, лишь шире улыбнувшись — довольной, нахальной улыбкой. — Круцио! — сорвался крик. Но Тарэс оказалась быстрее. Одно короткое движение палочки — и заклинание рассыпалось, не достигнув цели. В ответ она не атаковала. И этого оказалось достаточно. Люциус стиснул челюсти, подавляя желание продолжить, затем резко развернулся и, опираясь на трость, зашагал прочь — обратно к замку, к свету и шуму праздника. Тарэс проводила его взглядом, всё ещё улыбаясь. Гермиона же стояла, растерянная тем, что Тарэс, явно, получила удовольствие от этого столкновения. «Она сумасшедшая» — эта мысль глушила всё остальное, выстраивая происходящее в пугающе логичную картину. Замашки и сила Волан-де-Морта, и изломанная, хищная природа Беллатриссы Лестрейндж — отсутствие эмпатии, непредсказуемость, склонность к садизму. Только в отличие от матери, Тарэс умела это контролировать, направлять, дозировать. Не срываться — рассчитывать. Оттого она казалась Гермионе куда опаснее их обоих вместе взятых. Слишком цельная. Слишком осознанная. Коктейль из худших черт своих родителей, тщательно смешанный и доведённый до совершенства. Смертельный. И именно к ней — Гермиону тянуло физически. Мысль была настолько постыдной, что к горлу подкатывала горечь. Она не находила ни одного объяснения, за которое могла бы уцепиться. Империус? Сегодня она видела, как легко Тарэс ломает чужую волю, подчиняет тела, стирает сопротивление — возможно, она сделала с ней, то же самое? Но Гермиона знала: под Империусом мысли текут иначе. Там нет сомнений, нет сопротивления, нет анализа. И если бы на ней была магия, она бы почувствовала это. Почувствовала вмешательство. От этого становилось только хуже. Потому что дело было не в магии. И не в воле Тарэс. А в ней самой. В её теле. Когда они добрались до замка, к месту, откуда скверны должны были выбраться после охоты, там, как и ожидалось, никого не было. Пустота. Тишина. Только темнеющее небо и высокая трава. Гермиона цеплялась за слабую надежду, что в лабиринте они встретят кого-то из девушек, и она сможет уговорить Тарэс взять их с собой. Но за весь путь они не увидели никого живого. Лишь сломанные тела. Теперь, вглядываясь в лес, она искала знакомые силуэты — Анджелину, Алисию, кого угодно. Но с каждой минутой надежда таяла, растекаясь внутри тупым отчаянием. Как бы она хотела вернуться. Искать. Помочь. Но она понимала — это было бы самоубийством. Она была жива лишь по прихоти Тарэс, стоявшей рядом — и по какой-то причине не уходившей. Раздался громкий, рвущий воздух звук. Сигнал. Сердце Гермионы сорвалось в бег. Всё. Закончилось. Она лишь молилась, чтобы остались выжившие. Ладони вспотели; она нервно вытерла их о тонкую сорочку. Прошла минута. Другая. Никого. Она машинально бросила взгляд на Полумну, лежавшую в траве и выводившую руками ангелов. — Если хочешь, я… — начала вдруг Тарэс непривычно неуверенным голосом. Чёрные глаза смотрели прямо на неё. Гермиона не услышала окончания. За спиной Тарэс мелькнуло движение, и она сорвалась с места. — Алисия! Подбегая, Гермиона уже видела: жива, цела. Девушка тоже заметила её и бросилась навстречу. Они вцепились друг в друга так, словно могли исчезнуть, если разожмут руки. — Ты жива! — в голосе Алисии звучало искреннее изумление и радость. — Ты тоже… — выдохнула Гермиона, не веря. — Тебя не тронули? Она отстранилась, уже внимательно осматривая девушку. Та выглядела уставшей, грязной — но целой. — Нет. Это не первая моя охота. Мы с Анжелой знаем, где прятаться и как переждать. Думаю, она скоро выйдет, мы разминулись. А как ты выбралась? Взгляд Алисии скользнул за её плечо — к Тарэс и Полумне. Лоб девушки нахмурился. — Будь с ней осторожна, — прошептала Алисия тише. — Она очень опасна. О, Гермиона это прекрасно знала, но всё равно кивнула, чтобы успокоить девушку. Уже начало темнеть, когда из леса стали выходить другие. Кто-то шёл сам. Кого-то поддерживали. Почти все были в крови — искалечены, изнасилованы, с переломанными телами, с пустыми глазами. Следом за ними, смеясь и переговариваясь, выходили «гости». Довольные. Возбуждённые. Они хлопали друг друга по спине, поздравляли, делились впечатлениями. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то чёрное, тяжёлое, обжигающее. Она желала им только одного. Смерти. Ей казалось, что эти люди, это место — как проклятие, как болезнь. Они отравляют всё, к чему прикасаются. Даже её саму. Ведь никогда прежде она не испытывала к другим такого чистого, жгучего, бездонного чувства ненависти. Гермиона с тяжестью в груди не могла не заметить, что вернулась едва ли половина девушек — из сотни. Остальные остались там, в лесу, в лабиринте, в земле. Но даже тем, кто выжил, не дали ни секунды передышки. Их сразу погнали к замку. Тех, кто едва держался на ногах, отослали прочь. Остальным — кто мог идти, — сунули в руки подносы с шампанским — улыбаться, подавать, быть частью праздника. Гостей ждал салют в честь именинника. Из темноты леса вышел Драко Малфой — вместе с Крэббом. Он был багрово-красный, злой, с перекошенным лицом, уставившийся в землю так, будто боялся поднять глаза. Его шаги были резкими, дергаными. Гермиона неожиданно испытала странное, горькое удовлетворение. Маленькое. Неполное. Но настоящее. Все собрались перед замком, на главном крыльце. Гермиону поставили чуть в стороне, с подносом, чтобы не мешала потоку гостей. Вскоре спустился и Волан-де-Морт. К нему тут же подлетели Нарцисса Малфой и Драко. Нарцисса говорила быстро, резко, сдерживая эмоции с видимым трудом, показывая на сына. В этот момент к ним подошла Тарэс, и Нарцисса осеклась на полуслове. Со стороны было видно: она жалуется. Обвиняет. Требует. Что она доносит Волан-де-Морту о том, что Тарэс сделала с её наследником в лесу. Но лицо Тёмного Лорда не изменилось ни на йоту — ни тени раздражения, ни намёка на гнев. Он развернулся и пошёл дальше, оставляя Нарциссу позади, жестом подзывая за собой Тарэс. Та ухмыльнулась — лениво, уверенно. Нарцисса сжала палочку так, что побелели пальцы. И в этот момент небо взорвалось. Вверх ударили первые вспышки — густые, ядовито-зелёные и кроваво-красные. Огни не рассыпались хаотично, они собирались в формы: змеящиеся спирали, рвущиеся линии, символы древней магии. Над замком вспыхнул гигантский череп, из пасти которого вырывался змеиный язык, извиваясь, как живой. За ним — корона из огня, опоясанная тьмой, и снова череп, снова змея, снова знак власти. Лица собравшихся озарялись всполохами — восторженными, фанатичными. При появлении метки Тёмного Лорда разразились аплодисменты. Кто-то кричал, кто-то свистел. Волан-де-Морт кивал, принимая это как должное. Становилось очевидно: салют был не в честь дня рождения Малфоя. Он был в честь него. Тарэс стояла рядом с ним, на возвышении, тогда как все остальные находились на нижней площадке. И в какой-то момент он положил руку ей на плечо — жест короткий, властный, одобрительный. Она спокойно приняла его, лишь слегка кивнув, не отводя взгляда от пылающих символов в небе. Огни вспыхивали всё ярче, всё гуще, словно подчёркивая две фигуры — отца и дочери — возвышающихся над толпой Пожирателей смерти. Это было зловеще. Это было пугающе. Когда фейерверк угас, гости потянулись к Тёмному Лорду — жали руку, кланялись, шептали с благоговением. Некоторые после подходили к Драко и тут же трансгрессировали. Другие продолжали расхаживать по территории, потягивая шампанское и оценивающе оглядывая скверн. Появилась мисс Барлоу и сухо велела отнести подносы на кухню и расходиться. Гермиона не стала медлить ни секунды. Она почти бегом направилась на кухню чувствуя, как усталость накрывает волной. Ей хотелось одного — закрыться в своей комнате, смыть с себя этот день и забыть его, как страшный сон. На кухне она задержалась. Девушки говорили тихо, вполголоса. Вспоминали тех, кто не вернулся. Называли имена, говорили о каждой что-то тёплое, человеческое. Маленький ритуал памяти, единственное, что им оставалось. Когда Гермиона вышла в пустые коридоры замка, то сразу направилась к выходу. Несколько раз по дороге слышала голоса — и останавливалась, пряталась, прижимаясь к холодным стенам, лишь бы ни на кого не наткнуться. Выйдя на улицу, сразу ощутила тревогу: на территории всё ещё бродили мужчины, слышались смех и голоса. Она знала, что встреча с кем-то из них может обернуться катастрофой — для неё. Она осторожно спустилась с крыльца — и увидела в стороне знакомую фигуру. Тарэс. Она стояла на дорожке, ведущей к её дому, и рассеянно пинала камешки носком ботинка. Заметив Гермиону, тут же прекратила и выпрямилась, её чёрные глаза блеснули в темноте. Гермиона поняла: она ждала её, чтобы пойти вместе. И вместе с этим осознанием — против воли — накрыла расслабленность. Безопасность. Уверенность, что рядом с ней ничего не случится. Она ненавидела это чувство. Оно было ложным. Неправильным. От того, что рождалось рядом с той, кому нельзя доверять, кто была опасна. Некоторое время они шли, молча по узкой тропинке, и тишина между ними была натянутой, плотной, как перед грозой. Лес уже погрузился в ночь, и шаги звучали слишком громко — каждый как напоминание о том, что день закончился, а ответы так и не появились. Гермиона старалась не смотреть в сторону Тарэс — казалось, взгляд мог снова втянуть её в то опасное состояние, где разум начинал сдавать позиции. — Мне… жаль твоих подруг, — прозвучало негромко, почти осторожно. Слова прозвучали неожиданно. Гермиона резко остановилась. Тарэс, заметив это, тоже замерла и обернулась. В темноте её глаза казались глубже обычного — черная бездна, в которой отражался тусклый свет замка. Она смотрела внимательно, цепко, выхватывая мельчайшие реакции. Эти взгляды всегда сбивали с толку, лишали опоры, но сейчас она заставила себя не отступать — не отвести глаз. — Это ложь, — сказала она холодно, сжимая кулаки. — Тебе не жаль. Тарэс слегка свела брови, словно действительно задумалась. Потом коротко кивнула. — Да, — она не стала отрицать. — Просто… так принято говорить, когда хотят поддержать. Эта честность ударила неожиданно, но не облегчением, а раздражением. — И зачем тебе это делать? — голос Гермионы дрогнул от сдерживаемой злости. — Зачем ты мне сегодня помогла? Она устала. Устала бояться, гадать, пытаться читать между строк. Она была опустошена и зла. На них всех. На неё почему-то особенно. Тарэс пожала плечами так легко, будто речь шла о пустяке. — Мы договорились. Ты меня целуешь — я помогаю. — Но это даже нельзя назвать поцелуем! — вспыхнула Гермиона, чувствуя, как гнев поднимается в горле. Уголки губ Тарэс изогнулись в знакомой, выводящей её всегда из равновесия наглой улыбке. — Ничего. Я подожду, когда ты поцелуешь меня по-настоящему. Я терпеливая. Это было последней каплей. — Я никогда…! — Гермиона едва не задохнулась от возмущения. — Я никогда не поцелую тебя сама! И именно тогда Тарэс перестала улыбаться. — А что нужно сделать, — спросила она неожиданно серьёзно, — чтобы ты этого захотела? Гермиона уставилась на неё, не веря услышанному. — Ты смеёшься надо мной? — она уже кипела, готовая взорваться. — Зачем тебе это? Ответ прозвучал тихо: — Потому что мне нравятся твои поцелуи. В её голосе не было смеха, привычной дерзости. Лицо было искренним, а в чёрных глазах — опасная и неожиданная уязвимость, в самой глубине. Сердце Гермионы болезненно дёрнулось, отозвалось теплом, которому не было оправдания. И тут же внутренне отшатнулась. Нет. Она резко отвела взгляд, как обожглась. — Ты, правда, думаешь, что я в это поверю?! — выпалила она и, не дав Тарэс сказать ни слова, прошла мимо, почти налетев на неё плечом. Шаги стали быстрыми, рваными. Она поняла одну вещь: если в этом поместье остальные любили играть с телами, то Тарэс была той, кому нравилось играть с разумом. С чувствами. Ломать не снаружи, а изнутри. Но она — Гермиона Грейнджер. Она не позволит пробраться под кожу. Не позволит играть собой. «Нравятся её поцелуи». Чушь. Самая наглая ложь, какую она когда-либо слышала. Впрочем, всё это становилась ни столь важно, как то, что сегодня она поняла, как снять браслеты.