В западне

Тэкчжу отреагировал на щипок рефлекторно и жестко — его здоровая рука метнулась вниз, с глухим, костяным стуком сбивая ладонь Жени со своего бедра. В этом движении было больше брезгливости, чем боли. Кожа под брюками горела от прикосновения, и это фантомное ощущение бесило его больше всего. — Еще раз протянешь ко мне руки без разрешения, Богданов, и я их сломаю. По пальцу за каждый раз, — прошипел он, прожигая профиль русского ледяным взглядом. — Я не твоя «Золушка» и не твоя принцесса. Я тот, кто держит в руках твое будущее благосостояние, так что прояви уважение. Или хотя бы инстинкт самосохранения. Когда машина плавно затормозила в подземном бункере, который Женя называл парковкой, Тэкчжу напрягся. Охрана действительно выглядела специфически: не вышколенные сотрудники ЧОПа, а стая волкодавов в дорогих костюмах. Тяжелые, оценивающие взгляды, расстегнутые пиджаки, под которыми угадывались кобуры. Тэкчжу почувствовал себя загнанным зверем в чужой клетке, но внешне остался непроницаем, лишь крепче сжал ручку кейса. Он отстегнул ремень и, стиснув зубы от боли в ноющем теле, выбрался из машины. Холодный, стерильный воздух парковки ударил в лицо, контрастируя с жаром в салоне. — Логово? — переспросил он, окидывая мрачных охранников презрительным взглядом, всем своим видом показывая, что не впечатлен их мускулатурой. — Больше похоже на псарню. Скажи своим цепным псам, чтобы не делали резких движений. У меня нервный тик на правой руке, могу начать стрелять просто от испуга. Тэкчжу шагнул к лифту, не дожидаясь приглашения, но остановился и обернулся к Жене, который не спеша вылезал из-за руля. — И насчет кровати, — голос Тэкчжу был тихим, хриплым от смертельной усталости, но твердым как сталь. — Если она одна, то спать на ней буду я. Ты — хозяин, тебе и коврик у двери подойдет. Ты же любишь изображать сторожевого пса? Вот и охраняй мой сон с порога. Веди. Женя вышел из машины с ленивой грацией хищника, вернувшегося на свою территорию. Он поправил пальто, стряхнул невидимую пылинку с лацкана и перехватил взгляд начальника своей охраны — лысого гиганта со шрамом через все лицо. Одного кивка хватило, чтобы «волкодавы» опустили руки, которые уже потянулись к оружию при словах Тэкчжу о стрельбе. — Тише, мальчики, — промурлыкал Женя, подходя к Тэкчжу со спины и намеренно, вызывающе близко наклоняясь к его уху. — Гость нервный. Не пугайте его, а то он еще на ковер нагадит от страха. Он проигнорировал угрозу сломать пальцы с тем же равнодушием, с каким игнорировал правила дорожного движения. Нажав кнопку вызова лифта, он повернулся к Тэкчжу, и в его глазах плясали веселые черти. — Псарня? Обижаешь. Это элитный клуб по интересам. Интерес у нас один — насилие. — Двери лифта бесшумно разъехались, открывая зеркальную кабину, отделанную черным мрамором. Женя галантным жестом пропустил Тэкчжу вперед. — И насчет кровати... Ты так уверенно распределяешь места, Ас. Но ты забыл одну деталь: это мой дом. И здесь я решаю, кто спит на шелках, а кто — в подвале с крысами. Как только двери закрылись, отсекая их от охраны, Женя нажал кнопку верхнего этажа и, не теряя времени, резко развернул Тэкчжу к себе здоровой рукой, прижимая его спиной к холодному зеркалу. Он навис над ним, блокируя пути отхода, его колено бесцеремонно вклинилось между ног агента. — Ты спишь на кровати, — тихо, но властно произнес он, глядя прямо в расширенные зрачки Тэкчжу. — Потому что мне нужно, чтобы ты восстановился. Сломанная игрушка — это скучно. Но не думай, что я буду спать на коврике. Лифт плавно пошел вверх, давление перегрузки вдавило их в пол. — Я лягу рядом. И если тебе это не нравится... можешь попытаться меня выгнать. С одной рабочей рукой. — Он хищно улыбнулся, его взгляд скользнул по губам Тэкчжу. — Кстати, врачи будут через десять минут. А пока... Двери лифта открылись прямо в огромную, залитую огнями ночной Москвы гостиную пентхауса. Панорамные окна во всю стену, минимализм, холодный металл и кожа. — Добро пожаловать в мой мир. Ванная направо, там есть аптечка. Иди, смой с себя эту грязь. Ты воняешь страхом и дешевым порохом. А я закажу ужин. Тебе что: стейк с кровью или что-то помягче для твоего нежного желудка? Тэкчжу не отвел взгляда, хотя близость Жени в замкнутом пространстве лифта заставляла каждый нерв в его теле натянуться, как высоковольтный провод. Колено между ног было недвусмысленным намеком на доминирование, и Тэкчжу пришлось собрать всю свою выдержку, чтобы не попытаться ударить головой в нос русскому прямо сейчас. Это было бы бесполезно и глупо, учитывая его состояние. — Я воняю твоими проблемами, Богданов, — холодно парировал он, глядя в веселые глаза Жени с нескрываемым раздражением. — И порох не дешевый. Это был стандарт НАТО. Но тебе, привыкшему к запаху навоза и водки, разницы не понять. Когда двери открылись, он воспользовался моментом, чтобы грубо оттолкнуть Женю плечом — единственным доступным ему способом разорвать дистанцию. Тэкчжу шагнул в роскошную гостиную, даже не удостоив панорамный вид восхищенным взглядом. Для него это была просто еще одна золотая клетка. — Стейк, — бросил он через плечо, направляясь в указанную сторону ванной. — С кровью. Я не инвалид и не ребенок, чтобы жевать кашу. И принеси еще льда. И обезболивающее. Сильное. Если твои врачи будут лезть ко мне с вопросами, я сломаю им носы. Они должны только зафиксировать руку. Он остановился у двери в ванную и обернулся, крепче прижимая кейс к груди здоровой рукой. — И, Женя... — он впервые назвал его по имени, но в его устах это прозвучало как ругательство. — Если ты войдешь в ванную, пока я там... я утоплю этот кейс в унитазе. Чип воды не боится, а вот доставать его оттуда тебе придется самому. Тэкчжу зашел внутрь, и первым делом с громким, демонстративным щелчком запер замок. Оказавшись в стерильной белизне ванной комнаты, он наконец позволил себе выдохнуть. Он подошел к раковине, глядя на свое отражение: бледное лицо, кровь на щеке, лихорадочный блеск в глазах. Он положил кейс на столешницу, ни на секунду не выпуская его из поля зрения, и дрожащей рукой открыл кран с ледяной водой, чтобы плеснуть себе в лицо. Ему нужно было смыть с себя этот день. И особенно — ощущение чужих рук на своем теле. Женя прислонился плечом к двери ванной, едва слышно хмыкнув, когда замок щелкнул. Угроза утопить чип в унитазе вызвала у него лишь прилив извращенного веселья. Ему нравилось, как Тэкчжу огрызается — загнанный, раненый, но все еще пытающийся диктовать условия. — «Женя»... — прошептал он, пробуя свое имя, произнесенное с этим специфическим корейским акцентом и тонной ненависти. Ему понравилось. Это звучало куда интимнее, чем все стоны его прошлых любовников. Он достал телефон и набрал номер кухни. — Стейк. С кровью. Настолько сырой, чтобы он еще пытался мычать, когда я его буду резать, — бросил он в трубку, не сводя глаз с полированной поверхности двери. — И ведро льда. Живо. Сбросив вызов, Женя подошел к бару, достал из аптечки блистер с трамадолом и шприц с обезболивающим — он всегда держал дома набор полевого медика. Затем он зашел в свою гардеробную. Его пальцы скользнули по рядам брендовой одежды, игнорируя костюмы. Он выбрал просторные черные домашние штаны и, подумав секунду, не стал брать футболку. Вместо этого он взял свой черный шелковый халат. На Тэкчжу он будет висеть мешком, но запах... запах Жени пропитает кожу агента насквозь. Он вернулся к двери ванной и громко постучал костяшками пальцев по дереву — настойчиво, властно. — Эй, Ас. Я надеюсь, ты там не утопился в раковине от горя? — крикнул он через дверь. — Врачи будут через две минуты. Если ты не выйдешь сам, я сниму эту дверь с петель. И поверь, вид мокрого, голого агента НИС меня не смутит. Наоборот, это будет отличный бонус к ужину. Он положил стопку одежды и обезболивающее на тумбу прямо у входа в ванную. — Я оставил тебе одежду. Надень это. Твои тряпки воняют неудачей. И открой дверь, Тэкчжу. Стейк стынет, а мое терпение не бесконечно. Или тебе нужна помощь, чтобы намылить спинку? У меня отличные руки. Шум воды заглушил часть слов, но интонацию — эту невыносимую, хозяйскую самодовольство — Тэкчжу уловил безошибочно. Угроза снять дверь с петель не казалась пустой: этот псих вполне мог разнести половину собственного пентхауса просто ради эффекта. Тэкчжу выключил воду. Он стоял, опираясь здоровой рукой о раковину, и смотрел, как розовая от крови вода уходит в слив. В зеркале на него смотрел призрак: мокрые черные волосы прилипли к лбу, под глазами залегли темные тени, на торсе расцветали свежие гематомы. Он выглядел разбитым, но в глазах горел тот самый злой, упрямый огонь, который не гас даже под руинами. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Тэкчжу рывком распахнул дверь — ровно в тот момент, когда, по его расчетам, терпение Жени должно было лопнуть. Он стоял на пороге по пояс голый, с мокрой кожей, по которой стекали капли воды, и в его позе не было ни капли смущения, только агрессивная защита. — Если ты сломаешь дверь, спать будешь без стен, — отрезал он, не давая Жене вставить ни слова. Его взгляд упал на стопку вещей. Шприц и блистер с таблетками он сгреб первым делом, профессиональным, жадным движением. Не спрашивая воды, он выдавил две капсулы трамадола и проглотил их всухую, поморщившись от горького вкуса. Боль в руке нужно было заткнуть, иначе он просто не сможет функционировать. Затем он поднял халат. Черный шелк скользнул меж пальцев, как змеиная кожа. Тэкчжу поднес ткань к лицу и тут же отдернул, скривившись. Халат пах Женей — тяжелый, мускусный запах дорогого табака, сандала и опасности. Надеть это было всё равно что добровольно залезть в пасть льву. — Шелк? Серьезно? — он поднял на Женю взгляд, полный сарказма. — Я просил одежду, а не реквизит из порнофильма 80-х. У тебя что, нет нормальной футболки? Или ты дома ходишь только в этом, чтобы было удобнее демонстрировать себя зеркалам? Не дожидаясь ответа, он, скрипя зубами от унижения и холода, накинул халат на плечи. Ткань была мягкой, но ощущение чужого запаха на чистой коже заставляло волосы на руках встать дыбом. Он не стал завязывать пояс, оставляя грудь открытой, и подхватил кейс. — Где эти твои врачи? — Тэкчжу вышел в гостиную, проходя мимо Жени и намеренно задевая его здоровым плечом. — Если они будут задавать лишние вопросы про пулевые отверстия или происхождение гематом, я буду отвечать на корейском. И матом. Он рухнул на ближайший кожаный диван, подальше от панорамных окон, и положил кейс на колени, защищая его даже здесь. — И где мой стейк? Таблетки на голодный желудок — плохая идея. Ты же не хочешь, чтобы меня вывернуло на твой итальянский ковер? Женя проводил взглядом мокрого, полуголого Тэкчжу, который гордо шествовал к дивану, как свергнутый император в изгнании. То, как черный шелк контрастировал с бледной, еще влажной кожей, и как капли воды стекали по впалому животу к резинке брюк, заставило зрачки Жени сузиться. Он не просто смотрел — он пожирал глазами. — Реквизит из порно? — хмыкнул он, подходя к дивану и бесцеремонно усаживаясь не рядом, а на массивный журнальный столик прямо напротив Тэкчжу, раздвинув ноги и вторгаясь в его личное пространство. — У тебя богатая фантазия, Ас. Но я вынужден тебя огорчить: в порно актеры обычно выглядят счастливее. Ты же выглядишь как мокрый воробей, который решил, что он орел. Он протянул руку и наглым, быстрым движением поправил лацкан халата на груди Тэкчжу, но не чтобы прикрыть его, а наоборот — чтобы ткань легла так, открывая вид на свежий синяк на ключице. — И ковер персидский, дубина. Если тебя вырвет, я заставлю тебя вылизывать его языком. В этот момент дверь бесшумно открылась. Вкатили тележку с ужином, а следом вошли двое мужчин в медицинских халатах с чемоданчиками. Они двигались тихо, не поднимая глаз, явно привыкшие видеть в этом пентхаусе вещи и похуже, чем избитый кореец в халате хозяина. — Мясо, — Женя кивнул на тарелку, где лежал огромный, истекающий кровью кусок мраморной говядины. — И лекари. Он перехватил тарелку и приборы. — Твоя рука ни к черту, — констатировал он, ловко орудуя ножом и вилкой, нарезая стейк на куски с той же хищной точностью, с какой он стрелял. — Так что засунь свою гордость туда же, где сейчас твой телефон. Я тебя покормлю. Женя наколол сочный, красный внутри кусок мяса на вилку и поднес его к губам Тэкчжу, игнорируя врачей, которые уже раскладывали инструменты на соседнем столике, готовя фиксатор и шприцы. — Открывай рот, — приказал он, глядя Тэкчжу в глаза. — Ешь. Тебе нужны силы, чтобы орать, когда они будут вправлять сустав. Они не будут задавать вопросов, Ас. Они немы, как рыбы. Но если ты будешь дергаться, я попрошу их использовать вместо наркоза ремни. Ну же? А-а-ам... Тэкчжу смотрел на кусок мяса, истекающий сукровицей, покачивающийся перед его лицом, с выражением, в котором голод боролся с желанием выбить вилку из руки Жени. Запах жареной говядины и крови ударил в ноздри, вызывая мучительный спазм в пустом желудке. Гордость вопила, требуя послать русского к черту, но организм, истощенный холодом и боем, требовал топлива. — Если ты будешь сюсюкать, я откушу тебе палец вместе с вилкой, — прорычал он, глядя Жене в глаза. Он резко, хищно подался вперед и с металлическим скрежетом сомкнул зубы на вилке, срывая с нее мясо. Тэкчжу жевал медленно, демонстративно глядя на Женю тяжелым, немигающим взглядом. Вкус крови на языке смешался с вкусом превосходной говядины. Это было унизительно вкусно. Проглотив кусок, он с трудом подавил тошноту — желудок с непривычки сжался. — Если меня вырвет, Богданов, я буду целиться не в ковер, а в твое лицо. Считай это «спасибо» за гостеприимство, — холодно бросил он, кивком указывая на врачей. — Пусть приступают. И скажи им, чтобы не смели прикасаться к кейсу. Если их рука дрогнет в сторону дипломата, я сломаю им пальцы второй рукой. Тэкчжу, не выпуская кейс из здоровой руки, протянул врачам поврежденную конечность. Запястье выглядело жутко: оно распухло, посинело и горело огнем. — Никаких ремней, — отрезал он, обращаясь к лысоватому доктору, который уже протирал место осмотра спиртом. — Я не буду лежать связанным в присутствии этого психопата. Делай свою работу быстро. Если нужно ломать заново — ломай. Я выдержу. В этот момент врач, не говоря ни слова, ощупал сустав. Резкая, ослепляющая вспышка боли пронзила руку от кончиков пальцев до плеча. Тэкчжу дернулся, его спина выгнулась дугой, а из горла вырвалось сдавленное шипение. Зрачки расширились, на лбу мгновенно выступила испарина. Он вцепился здоровой рукой в кожаную обивку дивана так, что та, казалось, вот-вот лопнет, но не отвел взгляда от Жени. — Еще... кусок, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, пытаясь переключить мозг с боли на что-то другое. — Корми меня, раз уж назвался хозяином. Или тебе нравится смотреть, как я страдаю? Женя наблюдал за тем, как Тэкчжу глотает мясо, словно голодный волк, и в его глазах вспыхнуло темное, тягучее удовлетворение. Вид того, как этот гордый, несгибаемый агент ест с его рук, завися от него в каждом движении, действовал на Женю сильнее любого афродизиака. — «Нравится» — не то слово, — промурлыкал он, отрезая следующий кусок, на этот раз побольше. — Я в восторге. Твоя боль такая... честная. Без притворства. Он снова поднес вилку к губам Тэкчжу, но на этот раз не дал ему схватить мясо сразу. Женя провел влажным, окровавленным кусочком стейка по нижней губе агента, оставляя на ней блестящий красный след, прежде чем позволить тому съесть его. — Не волнуйся насчет ковра. Я куплю новый. Или застелю пол твоими отчетами для НИС, — фыркнул он. Когда врач коснулся воспаленного сустава, и Тэкчжу выгнулся от боли, Женя перестал улыбаться. Его лицо стало жестким, сосредоточенным. Он отложил тарелку на столик с глухим стуком и одним текучим движением переместился с журнального столика на диван, прямо за спину Тэкчжу. — Никаких ремней, доктор, — бросил он врачу ледяным тоном, обхватывая Тэкчжу поперек груди здоровой рукой и жестко прижимая его спину к своей груди. — Я сам его подержу. Женя наклонился к самому уху Тэкчжу, его горячее дыхание обжигало влажную кожу шеи. Он чувствовал, как бешено колотится сердце агента под халатом, и этот ритм сводил его с ума. — Смотри на меня, Ас. Не на руку, на меня, — прошептал он, и его голос вибрировал от напряжения. — Сейчас будет больно. Адски больно. Не зажимайся. Кричи, если хочешь. Я никому не скажу. Он кивнул врачу поверх плеча Тэкчжу. — Вправляй. Доктор, не теряя ни секунды, резко, профессиональным рывком потянул поврежденную кисть на себя и провернул её, возвращая сустав на место. Раздался тошнотворный, сухой хруст кости, вставшей в паз. В этот момент Женя с силой прижал Тэкчжу к себе, фактически обездвиживая его в стальных объятиях, и второй рукой жестко схватил его за подбородок, запрокидывая голову назад, чтобы видеть его лицо в момент пика боли. — Дыши! — рявкнул он ему в губы. — Дыши, черт тебя дери! Он не отпускал, впитывая каждую эмоцию на искаженном лице напарника, словно вампир. — Ну вот... — его голос тут же стал мягче, почти ласковым, когда самый страшный момент прошел. — Все на месте. Ты молодец. Настоящий солдат. Женя чуть ослабил хватку, но не убрал руку с груди Тэкчжу, чувствуя, как того бьет крупная дрожь. Он потянулся к столику, схватил бокал с водой, который приготовили врачи, и поднес его к побелевшим губам агента. — Пей. И не смей отключаться. Мы еще не закончили с десертом. Как рука? Чувствуешь пальцы? В момент вправления сустава мир перед глазами Тэкчжу взорвался белой, ослепляющей вспышкой. Он не закричал — гордость сковала горло надежнее любого кляпа, — но из груди вырвался глухой, рваный хрип, похожий на звук ломающегося дерева. Челюсти сомкнулись с такой силой, что он почувствовал резкий, солоноватый привкус во рту — он прокусил язык до крови. Тело на секунду обмякло в железных объятиях Жени, предательски теряя волю к сопротивлению. Пот градом катился по вискам, смешиваясь с водой на шее. Тэкчжу судорожно втягивал воздух, который казался раскаленным битым стеклом, и чувствовал, как бешено колотится сердце — не только от боли, но и от близости этого безумца, который держал его так, словно владел им. Когда к губам поднесли бокал, Тэкчжу припал к нему, выпивая воду жадными, судорожными глотками, расплескивая остатки на подбородок и черный шелк халата. — Пошел ты... со своим «десертом», — просипел он, с трудом ворочая онемевшим языком. Собрав остатки сил, он грубо оттолкнулся здоровой рукой от груди Жени, разрывая этот удушающий контакт. Ему нужно было пространство. Хотя бы иллюзия свободы. Тэкчжу сел ровно, его грудь тяжело вздымалась под распахнутым халатом. Он медленно, преодолевая пульсирующую боль, пошевелил пальцами пострадавшей руки. Они отозвались неприятным покалыванием, но подчинились. — Чувствую, — выдохнул он, глядя, как врач ловко накладывает фиксирующую повязку. — Достаточно, чтобы нажать на спусковой крючок, если ты снова решишь поиграть в медсестру. Когда врач закончил и отошел, Тэкчжу поднял на Женю мутный, но всё еще ядовитый взгляд, в котором сквозь пелену боли пробивалось упрямство. — Пусть убираются. И забери этот чертов стейк, меня сейчас стошнит от запаха мяса, — его лицо было белым, как мел. Трамадол начал действовать, окутывая сознание вязкой, тяжелой ватой, но он боролся с этим состоянием. Тэкчжу попытался встать, пошатнулся и был вынужден снова опуститься на диван, сжимая кейс здоровой рукой до побеления костяшек. — Кровать, Богданов. Ты обещал кровать. Веди. И если ты попытаешься лечь рядом, пока я буду в отключке... я проснусь и использую этот кейс как оружие ближнего боя. Где спальня? Женя лениво махнул рукой в сторону выхода, даже не глядя на врачей. Те, подхватив свои инструменты и тележку с остывающим мясом, испарились из гостиной быстрее, чем дым от выстрела. В комнате остались только они двое, запах лекарств и густая, тяжелая тишина. — «Токсикоз»? — хмыкнул Женя, наблюдая за жалкими попытками Тэкчжу встать. — Ты капризный, как беременная школьница. Но я прощаю. Трамадол — забавная штука, скоро ты начнешь видеть розовых слонов, а не русских мафиози. Когда Тэкчжу, пошатнувшись, снова рухнул на диван, Женя не стал злорадствовать. Он подошел вплотную, возвышаясь над агентом темной башней. — Ходить ты не можешь. Есть не хочешь. Только огрызаешься, — констатировал он с притворной грустью. — И прекрати сжимать этот кейс, у тебя пальцы побелели. Никто не украдет твою прелесть, пока ты в моем доме. Не давая Тэкчжу опомниться или возразить, Женя наклонился и одним плавным, мощным движением подхватил его на руки, словно тот ничего не весил. Одна рука под колени, вторая — под спину. Черный шелк халата зашуршал, скользя по рукам Жени. — Тихо, — рявкнул он, когда Тэкчжу дернулся в его руках. — Если начнешь брыкаться, я уроню тебя на больную руку. Случайно. А до спальни далеко. Он понес его через гостиную к широкой винтовой лестнице, ведущей на второй уровень пентхауса. Грудь Тэкчжу, прикрытая лишь тонким шелком, была прижата к груди Жени, и русский чувствовал жар, исходящий от тела агента. — Спальня там, наверху. Цитадель разврата и покоя, — прокомментировал он, поднимаясь по ступеням. — И, Ас... мне плевать на твои угрозы. Ты сейчас настолько накачан химией, что не попадешь кейсом даже в слона. Он пинком открыл двойные двери спальни. Огромная кровать king-size, застеленная черным бельем, занимала центр комнаты. Окна здесь были зашторены плотными портьерами, создавая идеальный мрак. Женя подошел к кровати и небрежно, но без лишней грубости сбросил Тэкчжу на мягкий матрас. Тот спружинил, поглощая тело агента. — Вот твоя нора. Кейс можешь положить под голову вместо подушки, если тебе так спокойнее, — Женя выпрямился, разминая плечи, и начал медленно расстегивать пуговицы на своей рубашке, глядя на лежащего Тэкчжу сверху вниз с хищным блеском в глазах. — А теперь двигайся. Я устал, я хочу спать, и я не собираюсь идти на коврик. Ты же не выгонишь хозяина из его собственной постели, м? Или мне применить силу, чтобы отвоевать себе кусочек одеяла? Матрас принял его тело мягко и глубоко, словно зыбучие пески, мгновенно утягивая в сонную одурь. Трамадол действовал быстро и беспощадно: комната поплыла, контуры мебели смазались, а ярость, кипевшая в крови, превратилась в тяжелую, вязкую смолу. Тэкчжу чувствовал себя так, словно его накрыли свинцовым одеялом. Он с трудом перекатился на самый край огромной кровати, отгораживаясь от центра невидимой стеной. Кейс он действительно положил под голову, но поверх подушки. Прохладный, ребристый металл впился в щеку, но это неудобство было единственным, что удерживало его связь с реальностью. Взгляд Тэкчжу — мутный, отяжелевший — против воли прикипел к пальцам Жени, расстегивающим рубашку. Он смотрел на обнажающуюся кожу с тупой, наркотической заторможенностью, и где-то на периферии сознания мелькнула непрошеная, жаркая мысль о том, сколько силы скрыто в этом теле. Он сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и зло зажмурился, отгоняя наваждение. — Если ты... храпишь... — его язык заплетался, голос звучал глухо и пьяно, теряя свою обычную сталь. — Я задушу тебя подушкой. И спишу всё на... побочный эффект. Он подтянул колени к груди, кутаясь в чужой халат, который пах Женей так сильно, что кружилась голова. — Половина кровати. Не сантиметром больше, Богданов. Пересечешь демаркационную линию — объявлю войну. — Он глубоко, судорожно вздохнул, проваливаясь в темноту. — Свет... погаси чертов свет. И не смей на меня смотреть, пока я сплю. Женя щелкнул выключателем, погружая комнату в густую, бархатную тьму, разбавленную лишь огнями ночного города, пробивающимися сквозь щель в шторах. Рубашка полетела на пол с тихим шорохом. Следом отправились брюки. Он остался лишь в белье, чувствуя, как прохладный воздух пентхауса ласкает разгоряченную кожу, но этот холод не мог остудить тот пожар, который разгорался в нем при виде свернувшегося на краю кровати Аса. Тэкчжу выглядел обманчиво хрупким в этом огромном халате, утопая в черном шелке, как жемчужина в нефти. — «Демаркационная линия»... — прошептал Женя с насмешливой нежностью. — Ты объявляешь войну, лежа в моей постели, накачанный моими наркотиками? Смелый ход. Матрас прогнулся под весом Жени. Он не лег на свою половину. Он, словно огромный змей, подполз вплотную к Тэкчжу, полностью игнорируя любые границы. Женя лег сзади, грудью к спине агента, повторяя изгиб его тела. Его рука — тяжелая, горячая, властная — скользнула поверх талии Тэкчжу, бесцеремонно притягивая его к себе, вжимая в свой пах. — М-м-м... ты такой теплый, — промурлыкал он прямо в затылок Тэкчжу, вдыхая запах его волос. — И такой доступный. Женя знал, что трамадол превратил реакцию Тэкчжу в кисель. Это развязывало ему руки. Его ладонь, лежащая на талии, медленно, дразняще скользнула под полу халата, касаясь горячей, влажной кожи живота. Пальцы очертили кубики пресса, поднимаясь выше, к солнечного сплетению, туда, где гулко билось сердце. — Ты говорил не смотреть? — шепнул он, прикусывая мочку уха Тэкчжу, пока его бедра медленно, с недвусмысленным нажимом потерлись о ягодицы агента, давая ему почувствовать твердость возбуждения сквозь тонкую ткань белья. — А про «трогать» ты ничего не сказал. Твое тело сейчас тяжелое, ватное... ты даже не сможешь меня оттолкнуть, правда? Женя чуть приподнялся, нависая над Тэкчжу, и провел носом по его шее, вдыхая аромат мыла и собственной одежды. — Спи, Ас. Спи... — гипнотически шептал он, но его рука нагло скользнула ниже, по животу, опасно приближаясь к резинке трусов. — А я пока проверю, насколько глубоко действует этот твой «нейтралитет». Может, во сне ты будешь сговорчивее? Реальность рассыпалась на куски, превращаясь в вязкий, тягучий кисель. Тэкчжу почувствовал, как матрас прогнулся позади него, словно на кровать забрался огромный зверь, но сигнал опасности дошел до его мозга с катастрофической задержкой. Он хотел отодвинуться, скинуть с себя чужое тело, но конечности налились свинцом и отказались подчиняться. Это напоминало сонный паралич: разум, запертый в клетке из онемевшей плоти, кричал, но тело оставалось неподвижным. Горячая рука, скользнувшая под халат, ощущалась как ожог. Пальцы Жени на животе вызвали непроизвольную, судорожную дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Это было возмутительно, интимно, грязно — но под действием трамадола ощущения исказились. Прикосновение казалось странно приятным, заземляющим в этом водовороте головокружения. — Н-не... трогай... — язык Тэкчжу едва ворочался, слова выходили смазанными, похожими на пьяный бред. Он попытался перехватить руку Жени, ползущую к резинке трусов. Его здоровая ладонь накрыла запястье русского, но хватка была слабой, жалкой, как у ребенка. У него просто не было сил сжать пальцы и остановить это вторжение. Когда Женя прижался пахом к его ягодицам, и Тэкчжу сквозь тонкую ткань почувствовал чужую твердость и жар, его дыхание сбилось на рваный, испуганный ритм. Инстинкты вопили о том, что нужно бежать, стрелять, кусаться, но наркотик утягивал его в темную бездну. — Я... убью... т-тебя... з-завтра... — выдохнул он в подушку, и это прозвучало не как угроза, а как капитуляция. Его пальцы на запястье Жени разжались, рука безвольно упала на простынь. Голова Тэкчжу откинулась назад, открывая шею для поцелуев или укуса. Тело предательски расслабилось, принимая чужое тепло и близость как единственное спасение от холода. Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в черное небытие, — это запах Жени и ощущение полной, тотальной беспомощности в его лапах. Женя почувствовал, как слабая, почти детская хватка на его запястье разжалась. Рука Тэкчжу упала, как подстреленная птица, и это окончательное, вынужденное смирение вызвало у него прилив темной, вязкой нежности. Ему нравилось чувствовать этот момент перехода — когда воля еще борется, а тело уже предало. — «Завтра»... — прошептал он в самое ухо спящего, пробуя это слово на вкус. — Я буду ждать, Ас. Не разочаруй меня. Попробуй убить меня нежно. Он чувствовал, как тело агента обмякло, став тяжелым и податливым. Теперь это была просто кукла в его руках — теплая, живая, невероятно притягательная кукла. Женя медленно убрал руку от резинки трусов — играть с бессознательным телом было скучно, в этом не было вызова, не было искры. Ему нужен был огонь в глазах Тэкчжу, а не просто плоть. Вместо этого он по-хозяйски распластал свою широкую ладонь на животе Тэкчжу, чувствуя, как мерно вздымается его диафрагма. Его пальцы слегка сжались, словно проверяя собственность на прочность. Женя уткнулся носом в открытую, беззащитную шею. Там, под смуглой кожей, билась жилка — гулко, ровно, доказывая, что жизнь в этом теле теперь зависит только от него. Он не удержался и прижался губами к этому месту — не поцелуй, а клеймо. Горячее, влажное, долгое прикосновение. — Ты пахнешь мной, — довольно выдохнул он в кожу. — И спишь в моей постели. И греешь меня. Ты проиграл эту битву еще до того, как она началась, глупый кореец. Он подтянул Тэкчжу еще ближе, вжимая его спину в свою грудь так плотно, что между ними не прошел бы и лист бумаги. Свои ноги он сплел с ногами агента, фактически беря его в «замок», лишая даже малейшей возможности пошевелиться во сне. Женя закрыл глаза, вдыхая запах волос Тэкчжу. Впервые за долгое время в его голове было тихо. Безумие отступило, убаюканное тяжестью чужого тела в руках. — Спи, — скомандовал он темноте. — Завтра я придумаю, как сломать тебя окончательно. А пока... ты моя грелка. Тишина пентхауса сомкнулась над ними. Женя заснул почти мгновенно, не выпуская Тэкчжу из своих стальных объятий ни на секунду. --- Утро ворвалось в комнату не солнечным светом — плотные шторы надежно хранили мрак, — а звуком. Где-то в глубине пентхауса настойчиво, мерзко звонил стационарный телефон. Тэкчжу выныривал из сна тяжело, словно всплывал со дна океана. Голова была чугунной, во рту пересохло, но боли не было — трамадол все еще держал оборону. Первое, что он осознал — это жара. Невыносимая, тропическая духота. И тяжесть. Он лежал на боку, а поперек его груди лежала тяжелая, мускулистая рука, придавливая к матрасу. Сзади к нему прижималось горячее, большое тело, чье дыхание размеренно щекотало затылок. Нога Жени была закинута на ноги Тэкчжу, полностью блокируя их. Он был спеленан, как младенец, пойман в капкан из мышц и жара. Телефон продолжал звонить, пробиваясь сквозь вату в ушах. Женя за спиной недовольно заворчал, но не проснулся, лишь сильнее сжал объятия, уткнувшись носом в плечо Тэкчжу и причмокнув во сне. Пробуждение было похоже на выход из комы: медленное, болезненное возвращение в тело, которое казалось чужим. Первое, что осознал Тэкчжу, — это не звук телефона, а ощущение тотального, удушающего плена. Его позвоночник был вжат в чью-то горячую, твердую грудь, а тяжелая рука, лежащая поперек его ребер, ощущалась как бетонная балка. Осознание того, кто именно использует его как плюшевого медведя, ударило по мозгам сильнее, чем похмелье от трамадола. Тэкчжу скривился, чувствуя, как горячее дыхание Жени щекочет его шею, а чужое колено нагло вклинилось между его бедер. Это было унизительно. Грязно. И, что самое страшное, его предательское тело за ночь расслабилось в этом тепле, впитав запах русского как родной. — Слезь с меня, осьминог, — прохрипел он голосом, похожим на скрежет наждачной бумаги. Горло пересохло так, словно он жевал песок. Телефонный звонок ввинчивался в уши ржавым сверлом. Тэкчжу попытался сбросить с себя руку Жени, но мышцы были ватными, а русский во сне вцепился в него с хваткой бультерьера. Ярость дала необходимый импульс. Тэкчжу собрал остатки сил и резко, используя острый локоть здоровой руки, ткнул назад, целясь Жене в бок, чтобы заставить того ослабить хватку. — Я сказал, отвали! — рыкнул он. Воспользовавшись секундным замешательством спящего гиганта, Тэкчжу буквально выскользнул из-под него, скатываясь на край кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна. Он судорожно ощупал подушку — кейс был на месте, холодный и твердый. Это немного успокоило. Звонок не унимался. Тэкчжу, щурясь от боли в висках и ненависти ко всему миру, потянулся к тумбочке, где надрывался аппарат. Это был старомодный, тяжелый стационарный телефон. Кто звонит на такой в 2026 году? Только тот, у кого плохие новости. Он сорвал трубку, поднося её к уху, но не сказал ни слова, лишь тяжело дышал в микрофон, ожидая, пока заговорит собеседник. Другой рукой он схватил графин с водой, стоящий рядом, и жадно отпил прямо из горлышка, проливая воду на грудь. — Богданов? — раздался в трубке искаженный, но явно напряженный мужской голос на русском. — У нас проблема на периметре. Твои гости из Азии... они здесь. И они не одни. Тэкчжу замер, вода застыла в горле. Он медленно опустил графин и повернулся к Жене, который все еще валялся в горе подушек. Тэкчжу не стал будить его нежно. Он размахнулся и со всей силы швырнул тяжелую телефонную трубку, висящую на проводе, прямо в грудь спящему «хозяину». — Просыпайся, принцесса! — рявкнул он, и его глаза мгновенно прояснились, потеряв сонную одурь. — Твои «звери» облажались. Гости приехали раньше. Тяжелая трубка ударила в грудину с глухим, костяным звуком, выбивая воздух и мгновенно стирая остатки сна. Реакция Жени была не человеческой, а звериной: его рука метнулась быстрее, чем мысль, перехватывая провод телефона в воздухе, словно это была ядовитая змея, готовая укусить второй раз. Его глаза распахнулись. В них не было сонной мути — только ледяная, кристальная ясность и вспышка бешенства. — Блядь, — выдохнул он, потирая ушибленное место на груди, где уже расцветало красное пятно. — Ас, ты страх потерял? Я же тебе эту трубку сейчас в жопу засуну. Поперек. Он дернул провод на себя, поднося трубку к уху, не сводя при этом тяжелого, немигающего взгляда с Тэкчжу. Агент стоял перед ним взъерошенный, мокрый от пролитой воды, в распахнутом халате, с кейсом наперевес — воплощение паники и решимости. Это зрелище заставило гнев Жени смениться хищным интересом. — Да, босс, — голос начальника охраны в трубке дрожал от напряжения. — *Они прорвали первый контур. Работают чисто, глушилки, тепловизоры. Это не просто бандиты, это профи. У них «вертушка» на подходе.* Женя зевнул, демонстративно широко и лениво, почесывая грудь свободной рукой. — «Вертушка»? В центре Москвы? — хмыкнул он. — Наглые ублюдки. Мне нравится. Сбивайте нахер. У нас есть ПЗРК на крыше, я для чего вам плачу, чтобы вы ими в носу ковыряли? Он сел на кровати, сбрасывая с себя одеяло. Он был абсолютно, бесстыдно голым, и его это нисколько не смущало. Мышцы перекатывались под бледной кожей, утреннее возбуждение было очевидным и нескрываемым, словно еще один вызов Тэкчжу. — Понял. Открываем огонь, — ответил охранник. Женя швырнул трубку на базу, даже не посмотрев, попал ли он. — Ну что, «партнер», — он встал во весь рост, возвышаясь над Тэкчжу, как античная статуя порока. — Твои друзья не умеют ждать. Я только хотел заказать кофе в постель, а они уже ломятся в дверь с вертолетом. Невоспитанные свиньи. Он прошел мимо Тэкчжу к гардеробной, намеренно задев его бедром. — Одевайся. В шкафу есть тактические штаны и бронежилеты. Халат тебе идет, но в нем неудобно бегать по крышам. — Женя обернулся в дверях, и его лицо озарила жуткая, радостная улыбка маньяка, почуявшего кровь. — И дай мне тот пистолет, что ты украл у Мин. Тебе он не понадобится. Я дам тебе кое-что посерьезнее. Ты же любишь крупные калибры? Где-то снаружи, за толстыми стеклами пентхауса, раздался глухой хлопок, а затем — далекий стрекот автоматной очереди. Война началась. — Две минуты, Ас! — крикнул он уже из гардеробной, гремя металлом. — Кто последний оденется — тот труп! Тэкчжу демонстративно, с холодным презрением отвернулся от обнаженной спины и напряженных ягодиц Жени. Вид возбужденного мужчины, который вел себя так, словно они собираются на утреннюю пробежку, а не на войну, вызывал желание вымыть глаза с мылом. Но где-то на периферии сознания, затуманенного наркотиками, промелькнула непрошеная мысль о том, что этот безумец действительно сложен как бог войны. Тэкчжу с остервенением задавил эту мысль сапогом логики. — Надень штаны, животное. Твоим людям вряд ли нужен вид твоего... «энтузиазма», чтобы начать стрелять, — рявкнул он, швыряя в сторону Жени пистолет, украденный у куратора. Оружие со стуком упало на пол рядом с босыми ногами русского. — Подавись своим трофеем. Тэкчжу рванул к шкафу, игнорируя головокружение. Адреналин начал выжигать остатки трамадола. Он схватил первые попавшиеся тактические брюки — они оказались велики в поясе, но он жестко затянул ремень, не заботясь о комфорте. Следом пошел кевларовый жилет, который пах оружейным маслом и терпким одеколоном Жени. Тэкчжу застегнул липучки здоровой рукой и зубами, чувствуя себя зверем, загнанным в броню. Снаружи грохнуло сильнее — стекла в пентхаусе жалобно задребезжали. — «Крупный калибр»? — Тэкчжу повернулся к Жене, уже полностью одетый, с кейсом, прижатым к боку локтем больной руки. Его глаза горели лихорадочным, злым огнем. — Мне нужен пистолет-пулемет. Легкий, с высокой скорострельностью. Я могу стрелять только с левой, так что если ты дашь мне что-то тяжелое, я промахнусь и попаду тебе в голову. Случайно. Он шагнул к выходу из спальни, пинком распахивая дверь пошире. — У нас нет двух минут. Вертолет — это ракеты. Если они решат не захватывать нас, а просто сравнять этот этаж с землей, мы трупы. Где выход на крышу? Или у тебя есть личный парашют?