В западне

Пробуждение напоминало не возвращение к жизни, а грубую эксгумацию. Сначала вернулась боль — тягучая, пульсирующая, она ворочалась в плече и ушибленных ребрах, как живое существо. Затем навалилась жажда — рот пересох настолько, что язык казался наждачной бумагой, прилипшей к небу. Действие промедола закончилось, оставив после себя лишь химический привкус меди и пепла на губах. Тэкчжу с трудом разлепил веки. Желтый, болезненный свет аварийных ламп резанул по глазам, заставляя зажмуриться. Он попытался пошевелиться, но тело, накрытое тяжелым, пыльным брезентом, казалось чужим и налитым свинцом. Инстинкты, однако, проснулись раньше разума: рука — слабая, дрожащая — скользнула к поясу в поисках пистолета, а глаза лихорадочно, сквозь мутную пелену, искали кейс. — Если я в аду... — его голос прозвучал как скрежет ржавых петель, тихий и сорванный. — То сервис здесь отвратительный. Даже воды не подают. Он с тихим стоном, преодолевая головокружение, попытался приподняться на локте. Брезент сполз, и холодный воздух бункера лизнул разгоряченную кожу. Тэкчжу сфокусировал взгляд на силуэте Жени. Воспоминания о мосте, о гонке по льду и о том, как русский нес его сюда, всплывали в памяти разрозненными, сюрреалистичными кадрами. — Который час? — спросил он уже четче, заставляя себя собраться. Взгляд его темных глаз, все еще воспаленных, но уже осмысленных, впился в лицо напарника. — И скажи мне, что мы не замурованы здесь до весны. Кейс... он цел? Женя сидел на ящике из-под снарядов, методично загоняя лезвие охотничьего ножа в гнилую древесину столешницы. Он успел смыть корку крови, но его лицо, украшенное свежими гематомами и распухшим носом, в тусклом свете лампы выглядело как жуткая маска. Услышав шорох и голос Тэкчжу, он даже не обернулся сразу — лишь нож замер, глубоко вонзившись в дерево. Рядом на походной горелке шипел мятый котелок, наполняя сырой воздух бункера запахом кипятка и дешевой тушенки. — В аду сервис лучше — там хотя бы тепло. А здесь мы в бетонном холодильнике, — хмыкнул он, наконец поворачивая голову. Его глаза, красные от усталости, блестели в полумраке с пугающей ясностью. Он небрежно пнул носком ботинка металлический кейс, стоящий у изголовья койки. Тот отозвался глухим звоном. — Твоя «прелесть» на месте. Я не вскрывал. Решил, что если там бомба, то лучше нам взорваться вместе, когда ты проснешься. Романтика. Женя встал, зачерпнул железной кружкой воду из котелка и подошел к Тэкчжу. Он тяжело опустился на край койки, отчего панцирная сетка прогнулась и жалобно заскрипела, заставляя их тела скатиться друг к другу. Он поднес кружку к потрескавшимся губам агента, держа ее так, словно это было не питье, а лекарство, которое нужно принять любой ценой. — Пей. Это просто кипяток, заварка здесь сгнила еще при Ельцине. Сейчас где-то три часа ночи. Буря снаружи такая, что с корнем рвет сосны, так что мы здесь надолго. — Он внимательно, цепко осмотрел лицо Тэкчжу, отмечая каждую гримасу боли. — И давай без глупостей. У тебя жар. Я слышал, как ты бредил. Если начнется сепсис, мне придется ампутировать тебе руку. Ты ведь не хочешь стать одноруким бандитом? Покажи плечо. Сам снимешь флиску или мне её разрезать? Тэкчжу не стал тратить силы на словесные перепалки. Он вцепился в запястье Жени — его пальцы были слабыми, но хватка отчаянной — и припал к кружке, жадно глотая кипяток. Горячая вода ошпарила небо и горло, но это было благословенное тепло, которое пролилось в пустой желудок, смывая привкус меди. Он пил до тех пор, пока не показалось дно, и только тогда откинул голову назад, тяжело дыша. Капли воды стекли по подбородку на шею. — Если ты меня ампутируешь... — прохрипел он, глядя на Женю снизу вверх мутным, но злым взглядом. — ...то тебе придется тащить кейс самому. А я знаю, как ты ленив. Ты скорее бросишь меня здесь, чем будешь возиться с калекой. Он попытался отодвинуться от Жени, но прогнувшаяся сетка койки работала как гравитационная ловушка, удерживая их бедра прижатыми друг к другу. Тэкчжу почувствовал жар чужого тела сквозь слои одежды, и это ощущение — быть слабым, зависимым, лежащим практически в объятиях этого психопата — вызвало у него прилив раздражения, смешанного с глухой, безнадежной благодарностью. — Убери нож, мясник. Я не дам тебе резать одежду. Это единственное, что отделяет меня от пневмонии в твоем холодильнике, — огрызнулся он. Тэкчжу сцепил зубы и потянулся здоровой рукой к молнии флиски. Пальцы плохо слушались, дрожали, но он с упрямством мазохиста потянул "собачку" вниз. Звук расстегивающейся молнии прозвучал в тишине бункера неестественно громко. Самым сложным было стянуть ткань с левого плеча. Флис пропитался кровью и сукровицей, присохнув к ране намертво. Тэкчжу зашипел сквозь зубы, когда ткань натянулась, дергая воспаленную плоть. На лбу выступила холодная испарина. — Черт... прилипло, — выдохнул он, бессильно роняя руку и прикрывая глаза. Сил бороться с засохшей коркой не было. Он повернул голову к Жене, открывая шею и окровавленное плечо. — Ладно. Твоя взяла. Отмачивай. Или отдирай. Только не лей мне кипяток прямо в рану, если не хочешь услышать, как я кричу. И посмотри... не началось ли нагноение. Запах... мне не нравится запах. Женя поставил пустую кружку на пол с глухим стуком, но отодвигаться не стал. Напротив, он подался вперед, нависая над Тэкчжу тяжелой, давящей тенью. Его колено уперлось в бедро агента, фиксируя его на месте, лишая возможности дернуться. В этом движении было больше контроля, чем заботы. — Запах? — Женя хмыкнул, и этот звук провибрировал где-то глубоко в его грудной клетке. — Пахнет старой кровью и твоим страхом, Ас. Гниением пока не тянет, но ты близок к этому. Твое тело сейчас — как печка, сжигает само себя. Он потянулся к стоящей на ящике бутылке водки — той самой, из которой поил Тэкчжу ранее. Зубами свинтив пробку, он набрал в рот немного жидкости и, не предупреждая, с силой прыснул водкой прямо на присохшую к ране ткань. Холодный спирт ударил в разгоряченную плоть, пропитывая флис. — Терпи, — бросил он жестко, откладывая бутылку. — Сейчас будет не просто больно. Будет чертовски больно. Женя подцепил край пропитанной ткани короткими, грубыми пальцами. Он не стал рвать резко. Вместо этого он начал медленно, методично отделять материю от кожи, миллиметр за миллиметром. Звук был влажным, чавкающим — звук отдираемой корки. Он видел, как мышцы Тэкчжу каменеют под его руками, как дергается жилка на шее, но не останавливался. Жалость сейчас означала бы оставить грязную тряпку внутри раны. Когда последний кусок ткани отлип с тошнотворным чмоканьем, обнажая уродливую, воспаленную дыру с рваными краями, Женя выдохнул сквозь зубы. Зрелище было так себе: края раны припухли и покраснели, внутри хлюпала сукровица. — Красота... — пробормотал он, склоняясь к самому плечу Тэкчжу, почти касаясь раны носом, чтобы принюхаться по-звериному. Горячее дыхание русского обожгло влажную кожу агента. — Пуля прошла навылет, но грязи ты туда натащил знатно. Сепсиса пока нет, но воспаление уже пошло гулять. Он поднял глаза на Тэкчжу, и в тусклом свете они блеснули холодной решимостью хирурга-коновала. — Придется чистить. Глубоко. У меня есть игла и леска, но нет лидокаина. Ты выпил свою анестезию вчера, и она уже вышла. Так что... — он достал из ножен охотничий нож и поднес лезвие к огню горелки, прокаливая сталь. — ...тебе придется найти что-то, что можно закусить зубами. Ремень подойдет? Или предпочтешь мою руку, чтобы поиграть в вампира? Тэкчжу смотрел на лезвие, меняющее цвет над голубым венчиком пламени, с выражением обреченного фатализма. В его затуманенном лихорадкой сознании нож казался чудовищно огромным, а огонь горелки ревел, как турбина самолета. Желудок снова скрутило, но на этот раз от животного ужаса перед неизбежной, сырой болью. — Твою руку? — переспросил он, и на его бледных, покрытых бисером холодного пота губах появилась вымученная, злая усмешка. — Я не знаю, где она была последние пять минут. Может, ты чесал ей яйца. Я предпочту кожу мертвой коровы. Это гигиеничнее. Он протянул здоровую руку, пальцы которой мелко дрожали, требуя ремень. Это была бравада, дешевая попытка сохранить остатки контроля, когда тело уже предательски готовилось к пытке. Тэкчжу понимал: когда сталь войдет в воспаленную плоть, никакая гордость не спасет его от унизительной физиологии — крика и слез. — Давай сюда... — он с трудом выдернул свой ремень из петель брюк, потому что Женя явно не спешил делиться своим. Свернув жесткую, грубую кожу вдвое, Тэкчжу засунул её между зубов, чувствуя вкус дубильных веществ, соли и пыли. Он с силой прикусил кляп, проверяя его на прочность, и откинулся затылком на тощую подушку, вжимаясь в нее так, словно хотел проломить стену бункера. Его здоровая рука метнулась в сторону и мертвой хваткой вцепилась в металлический каркас койки над головой. Костяшки пальцев побелели. Тэкчжу поднял на Женю взгляд — темный, расширенный, полный ненависти и мольбы одновременно. «Делай. Быстро. Или иди к черту». Он коротко, резко кивнул, давая разрешение на начало экзекуции, и зажмурился, готовясь к тому, что мир сейчас взорвется белой вспышкой агонии. Женя хмыкнул, наблюдая, как Тэкчжу вгрызается в ремень, словно голодный волк в кость. В этом было что-то первобытное, жалкое и величественное одновременно. — Корова так корова. Смотри не подавись, — бросил он, отставляя горелку в сторону, но держа раскаленный нож наготове. Он не стал давать обратный отсчет. Женя знал, что ожидание боли хуже самой боли. Вместо этого он резким движением навалился грудью на здоровую сторону Тэкчжу, практически вдавливая его в матрас своим весом, чтобы погасить неизбежные конвульсии. Его тяжелая нога перекинулась через ноги агента, блокируя их мертвым захватом. — Не дергайся, — выдохнул он и, не теряя ни секунды, опрокинул горлышко бутылки над раной, выливая остатки спирта прямо в открытое мясо. Водка ударила в воспаленные ткани как кислота. Тело Тэкчжу под ним выгнулось дугой, словно пропущенное через электрический разряд, мышцы стали твердыми, как камень. Сквозь кожаный кляп вырвался сдавленный, утробный рык, переходящий в мычание. Женя почувствовал, как рука агента, сжимающая каркас кровати, задрожала так, что металл заскрежетал. Но это была лишь прелюдия. Пока пена от спирта шипела в ране, смешиваясь с кровью, Женя ввел кончик раскаленного ножа внутрь. Раздался тошнотворный звук шкворчащей плоти, и в нос ударил резкий, сладковатый запах паленого мяса. Женя работал быстро и грубо. Он выскребал острием грязь и омертвевшие ткани, игнорируя то, как Тэкчжу бьется под ним в агонии. Пот градом катился по лицу русского, капая на искаженное лицо Тэкчжу. — Дыши! — рявкнул Женя, когда Тэкчжу перестал втягивать воздух, захлебнувшись болью. — Дыши носом, сука, или сердце встанет! Еще немного... Он сделал последнее, самое глубокое движение, вычищая дно раневого канала, и резко выдернул нож. Кровь хлынула сильнее, темная и густая, но теперь она была чистой. Женя отшвырнул окровавленный нож на пол. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, прижимаясь к груди Тэкчжу. Его зрачки были расширены, напитанные чужой болью. — Всё... — прохрипел он, не ослабляя захват, чувствуя, как тело под ним продолжает бить крупная дрожь шока. — Выплюнь ремень. Покажи, что ты еще здесь. Открой глаза, Ас. Ремень выпал изо рта влажным, истерзанным комком, глухо ударившись о подушку рядом с лицом. Челюсть, сведенная судорогой, разжалась с болезненным щелчком. Тэкчжу жадно, со всхлипом втянул воздух, но тут же закашлялся — запах собственной паленой плоти ударил в ноздри густым, сладковатым дурманом, вызывая мгновенный спазм рвоты. Он сглотнул вязкую слюну, пытаясь подавить тошноту. Тело под тяжестью Жени все еще била крупная, неконтролируемая дрожь — остаточное эхо пережитого шока. Нервные окончания в плече, казалось, выгорели дотла, оставив после себя лишь пульсирующую, горячую пустоту. Тэкчжу с трудом, словно поднимая веки весом в тонну, открыл глаза. Взгляд был расфокусированным, пьяным от боли. Слезы — чисто физиологическая реакция, которую он ненавидел, — застилали обзор, превращая лицо Жени в размытую, демоническую маску. — Ты... тяжелый... как могильная плита... — прошептал он, и голос его был едва слышен, сорванный до хрипа. — Слезь... с меня. Он попытался поднять здоровую руку, чтобы оттолкнуть русского, убрать это давящее, горячее тело, но рука лишь бессильно дернулась и упала обратно на матрас. Мышцы отказались повиноваться. Он был абсолютно, унизительно беспомощен. — Я еще здесь... к сожалению, — выдохнул он прямо в лицо Жене, чувствуя его дыхание на своей коже. В глазах Тэкчжу, несмотря на муку, тлели угольки мрачного упрямства. — Если ты... кончил получать удовольствие от пытки... зашивай. Пока я не отключился снова. И только попробуй... сделать кривой шов. Я проверю. Женя не сдвинулся ни на миллиметр. Наоборот, он лишь перенес вес чуть в сторону, освобождая доступ к раненому плечу, но продолжая прижимать Тэкчжу к матрасу бедрами и грудью. Его пальцы, перепачканные в крови — своей и чужой, — грубо, но с какой-то извращенной нежностью стерли соленые дорожки слез с висков агента, размазывая их по грязной коже. — Могильная плита будет холоднее, Ас. И скучнее. А со мной тебе жарко, — ухмыльнулся он, и в его глазах, темных от расширенных зрачков, мелькнуло что-то хищное и собственническое. — Кривой шов? Это тебе не вышивка крестиком для благородных девиц. Это штопка мяса. Шрам будет уродливым, зато не разойдется, когда я снова заставлю тебя бегать. Он потянулся к походной аптечке, выуживая оттуда изогнутую хирургическую иглу, в которую уже была вдета толстая, похожая на леску нить. Женя поднес иглу к свету, проверяя острие, а затем снова склонился над плечом Тэкчжу. — Не отключайся. Самое интересное пропустишь, — прошептал он. Без лишних слов Женя защипнул пальцами края прожаренной раны, сводя их вместе с силой, от которой побелела кожа. Игла вошла в плоть с сухим, тошнотворным хрустом, пробивая задубевшую от ожога корку. Тэкчжу дернулся, и Женя тут же, чтобы заглушить его крик и зафиксировать голову, накрыл его губы своими — жестко, властно, со вкусом крови и железа. Это был поцелуй-кляп, поцелуй-наркоз. Женя кусал его губы, отвлекая болью от другой боли, пока его рука методично, стежок за стежком, прошивала живую ткань, стягивая края дыры. Он работал быстро, как портной в аду. Пять грубых, надежных стежков. Завязав узел, Женя не стал искать ножницы — он просто наклонился к плечу Тэкчжу и перегрыз леску зубами, коснувшись губами горячей, воспаленной кожи вокруг свежего шва. — Готово, — выдохнул он, наконец отстраняясь и сплевывая кусочек лески на пол. — Выглядит жутко, как Франкенштейн, но кровь остановилась. Женя, наконец, медленно скатился с Тэкчжу, садясь рядом на край койки. Он выглядел измотанным: плечи опустились, дыхание было тяжелым. — Теперь можешь отключаться, — он бросил на Тэкчжу тяжелый, темный взгляд. — Я постерегу твой сон. И твой кейс. Если повезет, к утру у тебя не будет жара. А если будет... — он криво усмехнулся, вытирая руки о свои штаны. — ...придется лечить тебя народными методами. Телом. Тэкчжу лежал неподвижно, уставившись расфокусированным взглядом в пятно копоти на потолке. Его грудь вздымалась рвано, с хриплым свистом. Губы горели — не от страсти, а от грубого, давящего укуса, оставившего привкус железа, табака и чужого безумия. Это было самым унизительным во всей процедуре: не игла, протыкающая кожу, а этот варварский способ заткнуть ему рот, смешав пытку с извращенной близостью. Он медленно, с видимым отвращением, поднял здоровую руку и тыльной стороной ладони провел по рту, стирая влажный, липкий след чужих губ. Движение было слабым, но в нем сквозила брезгливость аристократа, которого облила помоями дворовая собака. — Ты... больное животное... — выдохнул он, и в этом шепоте не было силы, только яд и остаточный шок. — Не путай реанимацию... с извращениями. В следующий раз... сунь мне в рот грязный носок. Это было бы... приятнее. Он скосил глаза на плечо. Черные узлы лески на воспаленной, багровой коже выглядели как следы когтей неведомого зверя. Кожу стягивало, каждый удар сердца отзывался в ране глухой, тяжелой пульсацией, но острая, режущая грань боли притупилась. Тэкчжу натянул на себя пыльный брезент до самого подбородка, создавая барьер. Холод бункера тут же вцепился в ноги, но он предпочел бы превратиться в ледяную статую, чем снова ощутить на себе тяжесть и жар этого психопата. — Народные методы... оставь для своих шлюх в порту, — пробормотал он, чувствуя, как темнота на периферии зрения сужается, затягивая его в воронку беспамятства. Веки налились свинцом, сопротивляться сну стало физически невозможно. — Если полезешь греть... я вырву тебе кадык. Зубами... раз уж ты решил, что мой рот... свободен. Его рука под брезентом инстинктивно сползла к бедру, ища рукоять пистолета, но пальцы лишь бессильно сжали складку грубой ткани. Тело отключилось раньше, чем мозг успел отдать команду на оборону. — Не трогай... кейс... — это было последнее, что сорвалось с его губ, прежде чем он провалился в черный, вязкий провал, похожий на смерть. Женя хмыкнул, глядя на обмякшее тело. Угроза про кадык его не напугала — она прозвучала как шипение котенка, которому наступили на хвост. — Зубастый... — протянул он, вытирая окровавленные руки о свои штаны с тем же безразличием, с каким мясник вытирает фартук. — Грязный носок — это слишком просто для тебя, Ас. Ты любишь посложнее. Он постоял минуту над койкой, слушая, как выравнивается, переходя в тяжелый, сиплый ритм, дыхание Тэкчжу. Лихорадка уже начала жечь агента изнутри — даже сквозь брезент чувствовалось, что тело под ним раскалено. Женя знал этот жар: организм бросил все ресурсы на борьбу с инфекцией и шоком. Отойдя к столу, Женя плеснул себе в кружку остатки водки. Он пил не морщась, чувствуя, как алкоголь тупым ножом срезает острые углы собственной боли. Его нос превратился в пульсирующую сливу, дышать приходилось ртом. Женя подошел к небольшому зеркалу, висевшему на стене, и, скривившись, ощупал переносицу. Хрящ гулял. — Блять, — выдохнул он и резким, коротким движением вправил нос на место. Хруст прозвучал в тишине бункера как выстрел. Искры посыпались из глаз, но Женя лишь глухо зарычал, упираясь лбом в холодный бетон стены, пока волна тошноты не отступила. Умывшись ледяной водой из канистры, он почувствовал себя чуть более живым. Кейс стоял там, где его оставил Тэкчжу — у изголовья. Женя посмотрел на него с жадным любопытством, но трогать не стал. Сил возиться с замками или возможной взрывчаткой не было. Вместо этого он пнул дипломат ногой, загоняя его под койку. — Спи со своим сокровищем, дракон, — буркнул он. В бункере стремительно холодало. Дизель экономили, а тепло от горелки рассеивалось мгновенно. Женя затушил свет, оставив лишь тусклый, умирающий уголек дежурной лампы. Вариантов не было. Спать на полу — значит проснуться с пневмонией. Спать сидя — не отдохнуть перед рывком. Женя подошел к койке, приподнял край брезента и, не разуваясь, тяжело опустился рядом с Тэкчжу, вжимая его спиной к стене. Койка жалобно скрипнула, но выдержала двоих крупных мужчин. Женя натянул брезент поверх них обоих, создавая кокон. Он без лишних раздумий прижался грудью к горячей спине Тэкчжу, закидывая руку поверх его здорового плеча, фиксируя, как плюшевую игрушку. — Ты греешь меня, я грею тебя. Симбиоз, — прошептал он в затылок спящему, чувствуя запах паленых волос и пота. — А утром посмотрим, кто кому кадык вырвет. --- Сон был черным и липким, как мазут, и коротким, как выстрел. Женя открыл глаза рывком, разбуженный не звуком, а тишиной. Ветер снаружи стих. Циклон ушел. Часы на запястье показывали семь утра. В бункере было холодно, изо рта шел пар, но под брезентом царила влажная, удушающая жара. Тэкчжу в его объятиях больше не дрожал. Он лежал пугающе неподвижно. Его тело было не просто горячим — оно пылало сухим, испепеляющим жаром. Женя приподнялся на локте, сбрасывая брезент, и коснулся лба агента. Кожа была как раскаленный утюг. — Эй... — Женя похлопал его по здоровой щеке, сначала легонько, потом сильнее. — Подъем, Ас. Мы проспали рассвет. Тэкчжу не реагировал. Его веки едва заметно трепетали, губы потрескались и запеклись кровью, а дыхание стало поверхностным и частым. Он горел. Рана, шок и переохлаждение накрыли его отложенным эффектом, загоняя в глубокий, коматозный бред. Женя выругался, резко садясь и спуская ноги на пол. — Черт бы тебя побрал с твоей нежной натурой... Он схватил флягу с остатками воды, отвинтил крышку и, приподняв голову Тэкчжу, попытался влить немного жидкости ему в рот. Вода потекла мимо, по подбородку на шею. Тэкчжу поперхнулся, закашлялся, но в сознание не пришел. Его глаза приоткрылись — узкие щелки, закатившиеся белками вверх. — Мама... — прошелестел он на корейском, едва шевеля губами, его пальцы судорожно скребли брезент. — Холодно... Женя замер. Ситуация из "плохой" превратилась в "дерьмовую". Ехать с ним в таком состоянии — риск убить его на кочках. Оставаться — ждать, пока его мозг сварится от температуры. — Никакой мамы, Тэкчжу. Только я, — жестко сказал Женя, склоняясь над ним. — И мне нужно, чтобы ты вернулся. Слышишь? Он с силой сжал здоровое плечо агента. — Открой глаза! Смотри на меня! Где кейс? Ты помнишь про кейс?! — он намеренно давил на триггер, пытаясь достучаться до сознания через профессиональные рефлексы. Слово «кейс» сработало как удар током, пробившийся сквозь плотную пелену бреда. Оно зацепило тот единственный участок мозга, который отвечал за миссию и который не отключался даже на пороге смерти. Сознание Тэкчжу, барахтавшееся в вязкой, огненной лаве, рванулось к поверхности. «Мама» исчезла, растворилась в красном тумане. Вместо нее возникла угроза. Кто-то хотел забрать кейс. Кто-то тряс его, выбивая душу. Тэкчжу распахнул глаза шире. Зрачки не реагировали на свет, оставаясь огромными черными дырами, поглотившими радужку. Перед ним плыло лицо — размытое, страшное, с фиолетовыми пятнами и хищным оскалом. Демон. Или Богданов. Разница сейчас стерлась. — Не трогай... — прохрипел он на русском, но голос сорвался на сухой, тяжёлый кашель. Рука Тэкчжу — та, здоровая, но сейчас слабая, как у ребенка, — метнулась вверх. Пальцы скрючились, пытаясь вцепиться в горло Жене, но промахнулись и судорожно сжали ворот его куртки. Хватка была жалкой, дрожащей, но в ней читалось безумное намерение убить. — Объект... под защитой... — его взгляд бегал, не в силах сфокусироваться на лице русского. Тэкчжу видел не стены бункера, а всполохи огня. Ему казалось, что он горит заживо. — Код... введи код самоуничтожения... если они... возьмут нас... Он дернул Женю на себя, пытаясь приподняться, но тело предало его окончательно. Голова безвольно откинулась назад, ударившись о подушку. — Воды... — бред резко сменился физиологической мольбой. Губы Тэкчжу зашевелились, выталкивая слова вместе с кровавой пеной. — Я горю... Выключи... выключи печку, ублюдок... Его рука разжалась, соскальзывая с ворота Жени, и упала на грудь. Тэкчжу дышал так, словно в бункере не осталось кислорода — жадно, рвано, со свистом. — Кейс... под койкой... — прошептал он, глядя сквозь Женю невидящим взглядом. — Если ты его откроешь... умрешь. Там... газ. Я соврал... про бомбу... Глаза начали закатываться обратно, но он боролся, удерживаемый лишь присутствием Жени и страхом провалиться в это пекло в одиночку. — Не уходи... — вдруг тихо, совсем по-детски добавил он, и в этом звуке сквозил настоящий ужас. — Здесь кто-то есть... в углу... Женя замер на секунду, переваривая информацию. «Газ». Уголок его разбитых губ дернулся вверх. Значит, кореец не просто вез документы — он вез смерть в флаконе, и все это время Женя спал в обнимку с химическим оружием. Эта мысль не испугала его, а лишь добавила мрачного веселья в ситуацию. — Газ... — повторил он, склоняясь к самому уху Тэкчжу. — Хитрый ты сукин сын. Значит, хотел отравить меня, как таракана, если я полезу внутрь? Ценю. Он бросил быстрый, цепкий взгляд в темный угол, куда таращился Тэкчжу. Там никого не было — только ржавая арматура и тени от мигающей лампы. — В углу никого нет, Ас. Смерть пока стоит за дверью, я её не пустил. Здесь только я. И поверь, я хуже любого призрака, — жестко сказал он. Женя понял, что разговоры закончились. Тэкчжу сгорал. Его мозг варился в собственном соку, и если не сбить температуру прямо сейчас, агент превратится в овощ или труп. Вода из фляги была полумерой. Нужно было действовать радикально. — Печку выключить? — переспросил Женя, резко выпрямляясь. — Будет тебе выключение. Он метнулся к выходу, с грохотом откинул засов и распахнул тяжелую дверь. В тамбур намело сугроб через щели. Женя зачерпнул полную охапку снега — жесткого, смерзшегося в ледяную крошку — и вернулся к койке. Не тратя времени на уговоры, он рывком сдернул с Тэкчжу брезент и флисовую кофту, оставляя его голым по пояс. Тело агента пылало, от него буквально исходил жар. — Сейчас будет очень плохо, Тэкчжу. Но это лучше, чем сдохнуть, — сказал Женя. Он с силой растер снегом грудь и шею Тэкчжу. Ледяная крошка таяла мгновенно, превращаясь в воду, смешиваясь с потом. Пар повалил от тела, как от раскаленной камни в бане. Женя не жалел его — он втирал холод жестко, до красноты, стимулируя сосуды, заставляя организм очнуться от температурного шока. — Дыши! — гаркнул он, когда Тэкчжу задохнулся от ледяного ожога. — Не смей уходить в темноту! Я здесь. Я держу тебя. Чувствуешь холод?! Это реальность! Он набрал еще снега и прижал его к пылающему лбу и вискам агента, удерживая его голову другой рукой, чтобы тот не дергался. — Смотри на меня! Никаких углов! Только я! — его голос гремел в бункере, перекрывая шум крови в ушах. — Ты сказал про газ. Что за газ?! Это нервно-паралитический? Отвечай! Мне нужно знать, с чем мы сдохнем, если пуля пробьет кейс! Ледяной шок прошил тело, словно удар хлыста. Контраст между внутренним пожаром и мокрым, жалящим холодом снега был настолько невыносимым, что Тэкчжу выгнулся дугой на матрасе, оторвав лопатки от койки. Из горла вырвался сдавленный, булькающий вскрик — воздуха не хватало, легкие спазмировало от резкого перепада температур. Пар валил от его кожи, как от загнанной лошади на морозе. Снег таял мгновенно, превращаясь в ледяные ручейки, которые стекали по ребрам, смешиваясь с липким потом. Этот холод был отрезвляющим. Он был жестоким, реальным и, в отличие от галлюцинаций в углу, имел физическую массу. — А-а-хх... — Тэкчжу судорожно втянул воздух, его глаза распахнулись, фокусируясь на лице Жени. Теперь он видел его четко: не демона, не размытое пятно, а уставшего, избитого мужчину с глазами убийцы, который держал его голову в тисках. Тэкчжу попытался дернуться, уйти от этого обжигающего холода, но хватка на висках была железной. — Не... топи меня... — прохрипел он, стуча зубами. Его сознание прояснилось ровно настолько, чтобы понять вопрос. — Газ... Он облизнул пересохшие губы, чувствуя вкус талого снега, который попал в рот. Взгляд его потемнел, став серьезным, почти трезвым, несмотря на пляшущие перед глазами круги. — Это не... VX... — выдохнул он, и его голос звучал как скрежет песка по стеклу. — VX — это для детей. Там... «Химера». Экспериментальный... бинарный... Тэкчжу закашлялся, и его тело снова сотрясла крупная дрожь — теперь уже от настоящего холода, пробирающегося под кожу. Он вцепился слабой рукой в запястье Жени, которое держало его голову, не пытаясь убрать руку, а наоборот — ища в ней опору. — Если ампула треснет... — он посмотрел прямо в глаза русскому, и в глубине его зрачков плескался мрачный, фатальный ужас, смешанный с восхищением перед смертью, которую он вез. — ...мы не просто задохнемся. Наши легкие... превратятся в жидкость. Мы будем выкашливать... самих себя. Это... очень грязная смерть, Богданов. Силы снова начали покидать его. Вспышка ясности, вызванная снегом, угасала. Голова Тэкчжу отяжелела в руках Жени. — Не стреляй... по кейсу... — прошептал он, его веки снова начали опускаться, но теперь это был не коматозный провал, а тяжелое, измотанное забытье. — Даже если... очень захочешь меня убить. Умрем... некрасиво. Женя не отдернул руку, даже когда хватка Тэкчжу ослабла, превратившись в безвольное касание. Он слушал описание действия «Химеры» с тем же выражением лица, с каким слушают прогноз погоды на завтра — мрачное, циничное принятие неизбежного шторма. Перспектива выкашлять собственные легкие не вызвала у него ужаса, скорее — извращенное уважение к масштабу угрозы. — Жидкие легкие... — повторил он задумчиво, словно пробовал словосочетание на вкус, и его голос прозвучал глухо в тишине бункера. — Поэтично. Ты умеешь выбирать сувениры, Ас. Я почти польщен, что ты притащил эту дрянь именно ко мне. Значит, умирать будем громко и грязно. В твоем стиле. Он стряхнул остатки нерастаявшего снега с груди Тэкчжу грубым, смахивающим движением, больше похожим на то, как счищают грязь с сапог, чем на ласку. Женя потянулся за своей запасной рубашкой из сумки и начал энергично, жестко растирать влажную кожу агента, высушивая ледяную воду, чтобы озноб не перешел в гипотермию. — Всё, водные процедуры закончены, — буркнул он, натягивая сухое одеяло и тулуп обратно на дрожащее тело Тэкчжу, укутывая его по самый подбородок. — Я не трону твой кейс. Я поставлю его в красный угол и буду молиться на него, как на икону Божьей Матери, раз уж там внутри наша общая смерть. Женя снова лег рядом, тяжело, всем весом прижимаясь к спине Тэкчжу, восстанавливая разрушенный кокон тепла. Он закинул руку поперек груди агента, фиксируя его, чувствуя, как под его ладонью судорожно бьется чужое сердце. — Спи, «Химера», — прошептал он в мокрый затылок Тэкчжу, закрывая глаза. — Но если ты сдохнешь этой ночью и оставишь меня один на один с этим чемоданом... я его открою. Я не собираюсь хоронить тебя и жить дальше. Мы или выберемся оба, или оба превратимся в лужу. Договорились? Тяжесть чужой руки на груди ощущалась как бетонная балка, придавившая его к земле, но это давление парадоксальным образом успокаивало. Оно было якорем, удерживающим его душу, готовую сорваться в лихорадочное небытие. Жар, исходящий от Жени, пробивался сквозь слои одежды и одеяла, выжигая остатки ледяного озноба, поселившегося в костях после снежной терапии. Слова о «луже» и открытии кейса донеслись до него словно сквозь толщу воды — искаженные, но понятные в своей сути. Это был шантаж. Самый грязный, примитивный шантаж, на который был способен только этот русский варвар. Тэкчжу почувствовал, как уголок его губ дернулся в слабой, почти невидимой усмешке, уткнувшейся в подушку. — Шантажист... — выдохнул он, и слово вышло свистящим шепотом, едва различимым в тишине. — Ты даже умереть спокойно... не дашь. Он не пытался сбросить руку Жени. Сил на сопротивление не осталось, да и инстинкт самосохранения подсказывал, что этот горячий, пахнущий табаком и кровью «кокон» — его единственный шанс пережить ночь. Тэкчжу позволил своему телу обмякнуть, полностью доверившись чужому контролю. — Не открывай... — его язык едва ворочался, веки налились свинцом, закрываясь окончательно. — Если я сдохну... просто сожги нас. Вместе с чемоданом. Не хочу... быть лужей. Последняя мысль перед тем, как тьма сомкнулась над ним, была о том, насколько иронично заканчивается его карьера: в объятиях врага, под угрозой быть растворенным собственным грузом, в забытом богом бункере. Но страха не было. Было только тепло. Дыхание Тэкчжу выровнялось, став тихим и глубоким. Он провалился в сон — на этот раз черный, глубокий, без сновидений и боли. Лихорадка отступала, сдав позиции перед грубой силой и холодом.