В западне

Прошло около четырех часов. Сон, в который провалился Тэкчжу, был больше похож на короткое замыкание — темнота без сновидений, выключившая систему для перезагрузки. Когда он снова открыл глаза, в бункере изменилось освещение. Тусклая аварийная лампа все так же мигала под потолком, но теперь к ней примешивался серый, мертвенный дневной свет, просачивающийся сквозь щели в гермодверях и вентиляцию. Снаружи было тихо — буря ушла, оставив после себя звенящую морозную тишину. Жени рядом не было. Койка остыла, сохранив лишь слабый отпечаток его веса. Сам русский сидел у стола, спиной к стене, чтобы контролировать вход. Перед ним на походной горелке шкворчала вскрытая банка тушенки — запах разогретого жира, лаврового листа и дешевого мяса заполнял каменный мешок, перебивая вонь мазута и крови. Женя был занят делом: на столе перед ним были разложены детали разобранного пистолета Тэкчжу. Он протирал затвор промасленной ветошью, делая это с той же механической тщательностью, с которой недавно зашивал плечо. Услышав, как зашевелился Тэкчжу, Женя не вздрогнул. Он медленно собрал пистолет — щелчок возвратной пружины прозвучал в тишине резко и сухо — и только тогда поднял глаза. — Ну что, Химера, — его голос был хриплым, прокуренным, но в нем слышалось мрачное удовлетворение. — Не превратился в лужу. Разочаровываешь. Я уже приготовил ведро и тряпку. Женя встал, подошел к койке и, не спрашивая разрешения, грубо приложил тыльную сторону ладони ко лбу Тэкчжу. Его рука пахла оружейным маслом и табаком. — Холодный и липкий, как лягушка. Кризис миновал, — констатировал он, убирая руку. — Жить будешь. Хотя выглядишь так, будто тебя выкопали, пожевали и закопали обратно. Он вернулся к столу, снял банку с горелки, обмотав её тряпкой, чтобы не обжечься, и кинул в неё ложку. Подойдя обратно, он сунул дымящуюся банку прямо под нос Тэкчжу. — Ешь. Это говядина высшего сорта, год выпуска — когда ты еще пешком под стол ходил. Жиры тебе нужны, чтобы организм не сожрал сам себя на холоде. И не вороти нос, — добавил он жестко, заметив гримасу на лице агента. — У нас марш-бросок на сорок километров. Если сдохнешь от истощения по дороге — я не буду тебя тащить. Я заберу кейс, а тебя оставлю волкам. У них желудки крепче. Женя сел на ящик напротив, беря свою долю прямо из второй банки ножом, и кивнул на «дипломат», который теперь стоял на столе, протертый от пыли. — Твой чемодан смерти я протер. Блестит, как у кота яйца. Теперь рассказывай, Ас. Куда именно мы должны доставить эту дрянь? Потому что «Точка Зеро» — это не конечная станция, верно? Ты ведь не собирался сидеть здесь до старости. У тебя есть запасной план эвакуации, о котором не знают те, кто заказал нам гробы? Запах разогретого жира ударил в нос, вызвав мгновенный спазм желудка, который все еще помнил вчерашнюю водку и снежную терапию. Тэкчжу с трудом подавил тошноту, глядя на дымящуюся банку так, словно там был не обед, а биологические отходы. Но Женя был прав — тело требовало топлива. Каждый мускул ныл, плечо горело тупой, но терпимой болью, а слабость в конечностях напоминала о том, насколько близко он прошел по краю. — Если ты отдашь меня волкам, они сдохнут от несварения. Я токсичен, Богданов, — прохрипел он, принимая банку дрожащей рукой. Он зачерпнул ложкой кусок волокнистого мяса, покрытого застывающим на холоде белым жиром, и заставил себя проглотить. Вкус был отвратительным — металлическим, соленым и слишком жирным, но тепло, упавшее в желудок, немного прояснило сознание. Тэкчжу ел молча, методично, заставляя себя работать челюстями, хотя кусок не лез в горло. Его взгляд скользнул по столу, задержавшись на собранном пистолете. Чистый. Смазанный. Готовый к бою. Это вызвало у него смешанное чувство — раздражение от того, что кто-то трогал его оружие, и профессиональное уважение к тому, как это было сделано. Доев половину, он отставил банку в сторону, чувствуя, как силы по капле возвращаются в вены. — «Точка Зеро» была всего лишь убежищем на случай бури, — он вытер жирные губы рукавом флиски, возвращая себе подобие делового тона, несмотря на свой помятый вид. — Официальный план эвакуации мертв. Те координаты, что пришли вчера... это была единственная «белая» точка выхода. Тэкчжу протянул руку к пистолету, проверяя баланс, затем сунул его за пояс. Он посмотрел на кейс, блестящий в свете лампы. — Но я никогда не кладу все яйца в одну корзину, особенно ту, которую держит моя контора. — Он поднял тяжелый взгляд на Женю. — В двадцати километрах на северо-восток есть старая ветка железной дороги. Грузовая. Она ведет к границе с Китаем. Там есть «слепой» перегон, где поезда замедляют ход перед тоннелем. У меня есть договоренность с местными контрабандистами. Это мой личный канал, Богданов. Не государственный. Он криво усмехнулся, хотя улыбка вышла больше похожей на оскал. — Они вывезут нас. Но плата высока. Им нужен не кейс. Им нужны деньги. И у нас есть ровно сутки, чтобы добраться до насыпи, пока состав не прошел. Ты готов бежать марафон по сугробам, или твои колени уже скрипят от старости? И, кстати... — Тэкчжу кивнул на кейс. — Ты не пытался подобрать код? Или тебе хватило ума поверить мне на слово про газ? Женя доел тушенку прямо с ножа, облизав лезвие с пугающей небрежностью, словно не рискуя порезать язык. Услышав про старость и скрипучие колени, он лишь фыркнул, и в этом звуке было больше веселья, чем обиды. — Мои колени переживут твою печень, Ас. Не переживай за мою старость, переживай за то, чтобы твои легкие не выплюнулись наружу на десятом километре, — он швырнул пустую банку в угол, где она с грохотом присоединилась к остальному мусору. — Двадцать километров по сугробам с дыркой в плече... Ты оптимист. Или мазохист. Впрочем, я уже понял, что второе тебе ближе. Он встал, потягиваясь так, что хрустнули позвонки, и его тень накрыла Тэкчжу. Женя подошел к столу, нависая над кейсом. Он провел пальцем в грубой перчатке по кодовым замкам, но даже не попытался их крутить. — Код? — переспросил он, склонив голову набок и глядя на Тэкчжу с ленивой, хищной ухмылкой. — Я не хакер, Тэкчжу. Я — инструмент грубого воздействия. Если бы я действительно хотел открыть этот ящик Пандоры, я бы не подбирал цифры. Я бы просто разбудил тебя и ломал тебе пальцы по одному, пока ты сам не набрал бы комбинацию. Это быстрее и надежнее. Он хлопнул ладонью по крышке дипломата, звук вышел гулким и плотным. — Но я поверил тебе про газ. Уж больно искренне ты бредил. К тому же, я предпочитаю убивать глядя в глаза, а не корчиться в судорогах от химии. Так что твоя тайна осталась девственной. Пока что. Женя подхватил СВД, проверяя ремень, и закинул винтовку за спину. Его движения стали собранными, резкими — расслабленность ушла, уступив место деловитости хищника, выходящего на тропу. — Контрабандисты, значит... — он пнул ногой рюкзак Тэкчжу, подгоняя его к ногам агента. — «Слепой» перегон. Звучит как план. У меня есть наличка — доллары и немного золота, снятого с трупов в Сирии. Надеюсь, твои друзья берут грязные деньги. Он подошел к двери бункера и навалился на засов, сдвигая его с натужным скрежетом. — Вставай, «токсичный». У нас нет суток. У нас есть световой день. Ночью температура упадет до минус тридцати, и если мы не дойдем до поезда, то превратимся в ледяные скульптуры. Одевайся теплее. И замотай лицо шарфом. Если ты снова начнешь кашлять кровью, я не буду тебя нести. Я буду пинать тебя под зад до самой границы. Готов? Тэкчжу пропустил мимо ушей угрозу про пальцы — он слишком хорошо знал, что Женя не шутит, и именно это делало его слова пустой констатацией факта, а не запугиванием. Он с трудом поднялся с койки, чувствуя, как мир слегка покачнулся. Слабость была вязкой, как болото, но злость на собственную беспомощность работала лучше любого энергетика. — Грязные деньги — их любимый сорт. Они не задают вопросов, если купюры не фальшивые, — ответил он, натягивая на себя флиску, а затем, с гримасой отвращения, снова влезая в тяжелый, пропахший потом и гарью тулуп. — И не надейся, что я буду кашлять. Я скорее сдохну молча, чем доставлю тебе удовольствие слушать мое нытье. Он затянул шарф туго, закрывая нижнюю часть лица, оставив только глаза — темные, запавшие, но горящие холодным, упрямым огнем. Кейс привычно, хоть и болезненно, лег под бок, ремень врезался в свежий шов, но Тэкчжу даже не поморщился. Он поправил пистолет за поясом и поднял рюкзак здоровой рукой. — Золото из Сирии... — хмыкнул он глухо сквозь шарф, подходя к выходу и останавливаясь рядом с Женей. — Ты ходячий музей военных преступлений, Богданов. Надеюсь, его хватит. Тэкчжу толкнул плечом тяжелую дверь, помогая Жене открыть ее. Яркий, режущий глаза свет ударил в лицо вместе с морозным воздухом, мгновенно выстужая тепло бункера. Снежная пустыня простиралась до горизонта, слепящая и смертельно красивая. — Двадцать километров, — выдохнул он, глядя на белое безмолвие, и пар вырвался сквозь ткань шарфа. — Веди, Сусанин. И держи темп. Если я упаду — не пинай меня. Просто пристрели. Это будет милосерднее, чем замерзать под твои комментарии. Он шагнул в снег первым, проваливаясь по колено, но тут же выровнялся и упрямо двинулся вперед, задавая ритм, который, как он знал, сможет выдержать ровно столько, сколько нужно. Или пока не остановится сердце. — На северо-восток, — он махнул рукой в сторону гряды скал, едва видной в дымке. — Ориентир — старая просека ЛЭП. Если собьемся с пути — мы трупы. Пошел! Женя вышел следом, щурясь от ослепительной белизны, которая ударила по глазам сильнее, чем вспышка светошумовой гранаты. Он с лязгом захлопнул за собой дверь бункера, проверяя засов. Этот звук прозвучал как выстрел в тишине морозного утра, отрезая путь назад. Теперь только вперед, в ледяную пасть тайги. — «Музей»? — переспросил он, легко догоняя Тэкчжу, который увязал в снегу, несмотря на все свое упрямство. Женя шел широко, мощно, его тяжелые ботинки ломали наст с хрустом, похожим на ломающиеся кости. — Я называю это «пенсионным фондом». Золото не пахнет, Ас. Даже если оно отмыто от чужих мозгов. Он поравнялся с агентом и, не сбавляя шага, бесцеремонно пихнул его плечом, оттесняя с лидирующей позиции. — Уйди в тыл, герой. Тропить снег — работа для тягловых лошадей, а ты сейчас больше похож на пони с перебитыми ногами. Иди след в след. И не отставай больше чем на два метра. Если свалишься в сугроб, я услышу, как ты затихнешь, но могу полениться оборачиваться. Женя занял место впереди, принимая на себя основной удар сугробов. Он двигался как ледокол, прокладывая траншею в глубоком снегу. Его дыхание вырывалось густыми клубами пара, оседая инеем на воротнике и шапке. СВД за спиной мерно ударяла по бедру, задавая ритм марша. Первые пять километров дались относительно легко — адреналин еще держал. Но лес становился гуще, подъем круче, а холод начал прощупывать слабые места в экипировке. Женя слышал за спиной тяжелое, сиплое дыхание Тэкчжу, слышал, как тот иногда спотыкается, но упрямо, с механической одержимостью, продолжает переставлять ноги. Это вызывало уважение. Молчаливое, суровое уважение хищника к хищнику. Через час Женя вдруг резко остановился, поднимая кулак вверх — жест «стоп». Тэкчжу, идущий на автопилоте, едва не врезался ему в спину. Женя медленно присел на корточки, разглядывая что-то на снегу. Ветер здесь, в низине между скалами, не успел замести следы. — А вот и твои друзья, о которых я говорил, — проговорил он тихо, проводя пальцем по глубокому, широкому отпечатку лапы, в котором уже начала намерзать ледяная корка. — Волчья стая. Крупные. Штук пять, не меньше. Прошли здесь минут двадцать назад. Он поднялся, поворачиваясь к Тэкчжу. Его лицо, раскрасневшееся от мороза и ходьбы, было серьезным. — Они идут параллельным курсом, Ас. В сторону твоей железной дороги. Видимо, чуют, что там есть еда. Держи пушку под рукой. Если они решат, что мы слабее — нападут с ходу. У тебя в магазине сколько патронов осталось? Считал? Тэкчжу едва успел затормозить, чтобы не врезаться лицом в спину Жени. Он тяжело, с хрипом выдохнул, упираясь ладонью в колено и пытаясь восстановить сбившийся ритм дыхания. Легкие горели так, словно он вдохнул жидкий азот. Вид огромного следа на снегу не вызвал паники — лишь мрачное, фаталистическое принятие. Природа здесь явно решила добить то, что не смогли сделать люди. — Еда на железной дороге... это мы, Богданов, — просипел он, стягивая шарф чуть ниже, чтобы сплюнуть слюну на снег. — Если они идут туда, значит, они голодны. А голодная стая умнее сытых наемников. Он поправил ремень трофейного автомата, который натирал шею, и перехватил кейс поудобнее. Боль в плече стала фоновым шумом, монотонным гулом, к которому он почти привык, но каждое резкое движение отдавалось вспышкой под ключицей. — Патроны... — Тэкчжу хлопнул варежкой по карману, проверяя магазины. Его движения были скупыми, экономными. — В пистолете — семь. Плюс один в стволе. В автомате, который я снял с трупа — полный рожок, тридцать. И еще один запасной в кармане тулупа. Он поднял на Женю взгляд, в котором, несмотря на крайнюю степень истощения, плескался холодный профессионализм. — Итого около семидесяти выстрелов на двоих. Если ты не будешь мазать, — он с щелчком проверил предохранитель на автомате. — Но учти: я не буду тратить патроны на предупредительные выстрелы в воздух. Если нападут — бьем вожака. Остальные либо разбегутся, либо начнут жрать его. Закон стаи. Тэкчжу выпрямился, чувствуя, как холодный пот на спине начинает остывать, превращаясь в ледяной панцирь. Стоять было нельзя. — Не застывай. Мы — теплые куски мяса на морозе. Если они рядом, они нас уже учуяли. Твой запах пота и крови, смешанный с перегаром, перебивает даже этот ветер. Двигай дальше. Я смотрю по сторонам. Женя коротко хохотнул, и облако пара вырвалось из его рта, мгновенно растворяясь в морозном воздухе. Он поправил винтовку за спиной, проверяя, чтобы затвор не обледенел. — Мой перегар — это естественный антифриз, Ас. Если они нас сожрут, то сдохнут от алкогольного отравления. Так что считай это биологической защитой. Он развернулся и двинулся дальше, не дожидаясь ответа. Теперь его шаг стал другим: менее размашистым, более пружинистым. Женя перестал ломать наст, стараясь ставить ноги мягко, перекатываясь с пятки на носок. Голова его постоянно вертелась, сканируя кромку леса слева и справа. Он чувствовал спиной напряженный взгляд Тэкчжу и слышал его тяжелое дыхание, которое с каждым километром становилось все более хриплым. Лес сгущался. Ели стояли плотной стеной, их ветви, опущенные под тяжестью снега, напоминали лапы гигантских зверей. Тени здесь были густыми, синими, обманчивыми. Через полчаса изматывающего марша Женя вдруг резко остановился, поднимая руку. В этот раз не было ни следов, ни звуков. Было ощущение. Липкое чувство взгляда, сверлящего затылок. — Замри, — прошептал он, не оборачиваясь. — Справа. На два часа. В кустарнике. Среди переплетения веток мелькнула серая тень. Бесшумная, быстрая, как ртуть. Потом еще одна — слева, параллельным курсом. Волки не нападали. Они провожали их. Отрезали пути отхода, загоняя вглубь распадка, где снег был глубже, а маневренность — нулевой. Женя медленно снял винтовку с плеча. Щелчок предохранителя прозвучал в тишине неестественно громко. — Они нас пасут, — его голос стал сухим и деловым. — Ждут, когда ты упадешь. Ты для них — слабое звено, Ас. Хромой олень, отбившийся от стада. Впереди, прямо на просеке, метрах в пятидесяти, из-за поваленного ствола сосны вышла крупная, матерая тень. Волк был огромным, с грязно-серой шерстью, свалявшейся на холке. Он стоял неподвижно, опустив тяжелую голову, и его желтые глаза смотрели прямо на Женю. Вожак. Он не рычал, не скалился. Он оценивал. — Видишь красавца? — тихо спросил Женя, вскидывая СВД, но не прижимаясь к прицелу, чтобы сохранить периферийное зрение. — Это Папа. Если я выстрелю сейчас, остальные кинутся с флангов. Нас порвут на перезарядке. Он чуть повернул голову, обращаясь к Тэкчжу через плечо: — Встань ко мне спина к спине. Живо! Не подставляй им свою раненую тушку. Твоя задача — левый фланг и тыл. Я беру Папу и правую сторону. Не стреляй, пока они не перейдут черту. Нервы у них крепче, чем у тебя, поверь. Вожак сделал первый шаг вперед. Снег под его лапами даже не скрипнул. — Ну давай... — прорычал Женя, чувствуя, как палец на спусковом крючке наливается свинцовой тяжестью. — Иди к папочке. Тэкчжу, ты видишь своих? Сколько их там у тебя? Тэкчжу, скрипнув зубами от прострелившей плечо боли, шагнул назад, пока его спина глухо не ударилась о спину Жени. Это прикосновение — жесткое, через слои одежды — подействовало как разряд дефибриллятора. Он почувствовал вибрацию чужого напряжения и тепло, которое даже сейчас, на морозе, исходило от этого безумного русского как от печки. В этот момент спина убийцы была надежнее любой стены. — Не льсти себе, Богданов. Я не хромой олень, я — отравленная приманка, — просипел он, вжимая приклад автомата в здоровое плечо. Левая рука, онемевшая и ноющая, лишь поддерживала цевье, работая скорее как подпорка, чем как полноценный рычаг управления. Его взгляд метался по левому флангу, выхватывая движения среди стволов. Волки были умны. Они не шли в лобовую, они текли серыми ручьями между деревьями, сужая кольцо. — Трое... — выдохнул Тэкчжу, и облачко пара тут же сдуло ветром. — Двое на девять часов, режут дистанцию. Один зашел в тыл, прямо по нашему следу. Он ждет, когда мы развернемся. Тэкчжу видел их глаза — холодные, расчетливые огоньки в полумраке подлеска. Один из зверей, молодой и нетерпеливый, дернулся вперед, щелкнув зубами, проверяя реакцию добычи, но тут же отскочил. — Они нервничают, — шепнул Тэкчжу, чувствуя, как палец на спусковом крючке становится влажным в варежке. — Долго ждать не будут. Если этот «Папа» даст команду, нас сомнут массой. Он сильнее уперся лопатками в спину Жени, создавая единый монолит обороны. Автомат в его руках казался тяжелым, как могильная плита, но дуло не дрожало. — Бей вожака, — скомандовал он тихо, но жестко. — Как только ты выстрелишь, я открою огонь по флангам. Не промахнись, снайпер. У меня нет желания стать собачьим кормом в этом проклятом лесу. На счет три... Раз... Два... Женя не стал ждать «три». Для него математика закончилась ровно в тот момент, когда мышцы на холке вожака напряглись для прыжка. БА-БАХ! Выстрел СВД грянул на долю секунды раньше команды, оглушая обоих. В морозном воздухе звук был плотным, физически ощутимым, как удар кувалдой по ушам. Отдача винтовки толкнула Женю назад, и он всем весом впечатался лопатками в спину Тэкчжу, используя напарника как живой лафет. Голова «Папы» дернулась и исчезла в кровавом облаке. Тяжелая пуля 7.62, предназначенная для пробития легкой брони, превратила череп зверя в крошево, разбрызгивая мозги и осколки кости по белому снегу. Огромная туша рухнула по инерции вперед, пропахав мордой наст в метре от ботинок Жени. — Три! — рявкнул Женя уже постфактум, передергивая затвор с лязгом, от которого сводило зубы. — Слишком долго считаешь, математик! Смерть вожака не рассеяла стаю, а взорвала её. Инстинкт самосохранения уступил место ярости и панике. Серые тени метнулись с флангов. Женя почувствовал, как спина Тэкчжу за его спиной содрогнулась от очередей автомата. Грохот калашникова смешался с визгом рикошетов и рычанием. Справа, из кустарника, вылетел серый клубок мышц и клыков. Женя не успевал прицелиться через оптику. Он стрелял навскидку, от бедра, почти в упор. Пуля ударила волку в грудь, сбивая его в полете, отшвыривая назад как тряпичную куклу. Зверь завизжал, катаясь по снегу и окрашивая его в багровый. — Не подпускай их! — заорал Женя, перекрикивая хаос боя. Он крутанулся на пятках, все еще прижимаясь спиной к Тэкчжу, чтобы сохранить круговую оборону. — Держи сектор! Вдруг один из волков, тот самый «хитрый», зашедший с тыла, прорвался сквозь заградительный огонь Тэкчжу. Женя услышал сухой щелчок бойка автомата — патроны кончились или перекосило затвор. Зверь, почуяв слабину, прыгнул. Женя, реагируя на животный инстинкт, резко развернулся, разбивая их сцепку спинами, и с размаху ударил прикладом СВД волка, летящего на Тэкчжу, в бок. Удар был глухим, хрустящим — ребра зверя не выдержали встречи с деревом и сталью. Волк отлетел, клацнув зубами в сантиметре от бедра агента, но тут же попытался встать на лапы, рыча и брызгая слюной. — Добей его! — прорычал Женя, выхватывая пистолет из кобуры, потому что перезаряжать винтовку было некогда. — Живо! Сухой, металлический щелчок бойка по пустому капсюлю прозвучал в грохоте боя как приговор. Автомат стал бесполезным куском железа. Тэкчжу не стал тратить драгоценные доли секунды на попытку перезарядки или проверку затвора. Он просто разжал пальцы, позволяя оружию упасть в глубокий снег. — Сдохни! — выплюнул он, и его рука — та самая, здоровая, но уже начавшая неметь от холода — метнулась к поясу. Волк, хрипящий и сплевывающий кровь из пробитых легких, попытался цапнуть его за голень, вкладывая в этот рывок последние силы умирающего зверя. Тэкчжу не отшатнулся. Он с силой, вложив в удар всю свою ненависть к этому лесу и холоду, пнул зверя тяжелым валенком прямо в окровавленную морду, отбрасывая голову хищника назад, в снег. В то же мгновение его пистолет вылетел из-за пояса. Дистанция — метр. Промахнуться невозможно. Бах. Бах. Два выстрела слились в один. Первая пуля вошла зверю в глаз, вторая — в затылок, окончательно гася злобный огонек жизни. Туша дернулась в конвульсии и обмякла, превратившись в груду грязного меха. Тэкчжу резко поднял ствол, водя им из стороны в сторону, ища новые цели. Но лес затих. Оставшиеся волки, лишившись вожака и получив жесткий отпор, растворились в чаще так же бесшумно, как и появились. Только кровавые пятна на снегу и пар от гильз напоминали о том, что здесь только что была смерть. — Не учи меня убивать, Богданов, — прохрипел Тэкчжу, опуская пистолет, но не ставя его на предохранитель. — Я добиваю подранков. Это моя специальность. Он тяжело дышал, облака пара вырывались сквозь шарф. Адреналин начал отступать, и боль в плече вернулась с удвоенной силой, словно в рану насыпали битого стекла. Тэкчжу поморщился, прижимая локоть больной руки к корпусу. — Ты разбил строй, — бросил он Жене, кивнув на лежащий в снегу автомат. — Но... приклад был вовремя. Сколько у нас осталось? Двадцать километров? Если каждые пять километров нас будут пытаться сожрать, мы дойдем до поезда только по частям. Он наклонился, поднимая брошенный автомат, и выщелкнул пустой магазин, швыряя его в сугроб. — Перезаряжаюсь. Прикрой. И не стой столбом, ты отличная мишень на этом белом фоне. Женя не стал спорить. Он лишь хмыкнул, вытирая ствол пистолета о штанину, стирая с него капли волчьей крови и мозгового вещества, прежде чем сунуть оружие обратно в кобуру. Его взгляд скользнул по мертвой туше у ног Тэкчжу, затем по самому агенту, оценивая ущерб. — Строй я разбил, чтобы твою задницу не прожевали до костей, эстет, — огрызнулся он, но в голосе не было злости, только грубая, утомленная констатация факта. — И патроны ты жег, как на свадьбе в Махачкале. Экономия — это не про тебя, я понял. Он ловко, одним движением перезарядил свой пистолет, загоняя свежий магазин, и щелкнул затвором. Звук был сухим и коротким, как точка в разговоре. Женя подошел к Тэкчжу, на ходу подхватывая горсть чистого снега и растирая им лицо, чтобы смыть напряжение боя. — Двадцать километров — это если по прямой. С учетом ландшафта и твоей грации раненого тюленя — все тридцать, — он сплюнул розовую от крови слюну в сугроб. — И да, нас попытаются сожрать еще не раз. Лес услышал выстрелы. Теперь каждая тварь в округе знает, где накрыт шведский стол. Женя грубо похлопал Тэкчжу по плечу — к счастью, по здоровому, — подгоняя его. — Заряжайся на ходу. Стоять нельзя. Адреналин сейчас схлынет, и тебя накроет отходняк. Трясти будет так, что ты в магазин не попадешь. Он развернулся и снова двинулся вперед, переступая через тушу вожака, даже не глядя на поверженного короля леса. Его шаг стал еще быстрее, жестче. — И Тэкчжу... — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Если следующий подранок будет двуногим... оставь его мне. Ты слишком быстро убиваешь. Никакого уважения к процессу. А теперь шевели копытами. Мы потеряли пять минут, а поезд ждать не будет. Слышишь гул? Это ветер в проводах ЛЭП. Мы близко к ориентиру. Щелчок магазина прозвучал сухо. Тэкчжу пришлось с силой ударить ладонью снизу, чтобы загнать рожок в пазы — пальцы левой руки окончательно потеряли чувствительность, превратившись в чужие ледяные крюки. Он передернул затвор здоровой рукой, чувствуя, как металл прилипает к влажной от пота варежке. Адреналиновый откат действительно накрыл, как бетонная плита: ноги налились свинцом, а плечо под курткой начало пульсировать горячей, тягучей болью в ритме сердца, напоминая о грубой штопке леской. — Садизм — это хобби для тех, у кого слишком много свободного времени, — огрызнулся он сквозь шарф, нагоняя Женю и стараясь попадать точно в его след, чтобы экономить драгоценные крохи сил. — Я — чистильщик, а не мясник. Эффективно, стерильно, мёртво. В этом разница между профессионалом и маньяком с винтовкой. Он поднял голову. В серой мгле проступили гигантские, ржавые скелеты опор ЛЭП, уходящие вдаль, как стражи дороги в никуда. Провода пели под ветром, низко и угрожающе — этот вибрационный гул пробирал до костей сильнее холода. Тэкчжу посмотрел на часы: время утекало быстрее, чем кровь из открытой вены. — Я слышу не гул, я слышу звук приближающегося поезда, которого еще нет, — выдохнул он, поправляя сползающий кейс, который бил его по бедру с каждым шагом. — Мы выходим на финишную прямую. Если состав пройдет раньше, чем мы доберемся до насыпи... я прикую тебя наручниками к рельсам, Богданов. Чтобы ты остановил его своей чугунной головой. Сколько до точки контакта? Километр? Два? Женя остановился под гигантской опорой ЛЭП, где ветер гудел в металлических балках, как в трубах органа. Он сплюнул под ноги, и слюна мгновенно замерзла, не успев впитаться в наст. — Стерильно? — переспросил он, оборачиваясь и окидывая Тэкчжу насмешливым, тяжелым взглядом. — Стерильно бывает только в морге, Ас. А здесь тайга. Здесь умирают грязно, в собственном дерьме и соплях. И если ты думаешь, что твоя пуля во лбу — это «чистая работа», то ты просто боишься испачкать руки. Маньяки, вроде меня, хотя бы честны с собой. Мы знаем, что кровь — это просто теплая краска. Он поправил ремень винтовки и указал рукой в толстой перчатке вперед, туда, где просека уходила резко вверх, на каменистый гребень. — Полтора километра. Но это не прогулка по парку. Нам нужно подняться на насыпь перед тоннелем. Там уклон градусов сорок, и все покрыто льдом. Если соскользнешь — скатишься прямо под колеса. — Женя шагнул к Тэкчжу, хватая его за лямку рюкзака и рывком подтягивая к себе, заставляя смотреть в глаза. — И наручников у тебя нет. Ты даже ширинку сейчас застегнуть не сможешь своими ледяными клешнями, не то что приковать меня. В этот момент земля под их ногами едва заметно дрогнула. Это была не сейсмика. Это была тяжелая, ритмичная вибрация, идущая из глубины мерзлого грунта. Женя замер, мгновенно превратившись в слух. Гул в проводах ЛЭП смешался с другим звуком — низким, нарастающим рокотом дизельного локомотива, пробивающимся сквозь ветер. — Слышишь? — его голос упал до шепота, в котором зазвенела сталь. — Это не ветер. Это твой «билет в Китай». И он идет быстрее расписания. Женя резко отпустил Тэкчжу и развернулся к гребню. — Бегом! — рявкнул он, и этот крик хлестнул сильнее ветра. — Состав тяжелый, два локомотива! Он начнет тормозить перед стрелкой через три минуты! Если мы не успеем подняться на насыпь до того, как пройдет «голова» состава, мы останемся здесь кормить волков! Он рванул вперед, вгрызаясь ботинками в склон, не оглядываясь, но его широкая спина служила единственным маяком в этой снежной мясорубке. — Шевели поршнями, Тэкчжу! Не думай о боли! Думай о том, как будешь тратить свои грязные деньги! Вверх! Ползи, если не можешь идти! Вибрация земли ударила по нервам сильнее, чем любой окрик. Это был звук неизбежности. Грохот дизеля, пробивающийся сквозь вой ветра, действовал на инстинкты как удар хлыста по крупу загнанной лошади. Тэкчжу не ответил — воздух был слишком дорог, чтобы тратить его на проклятия. Он лишь скрипнул зубами так, что эмаль отозвалась болью, и рванул вверх по склону. Это был не бег. Это была агония в движении. Ноги скользили по ледяной корке, скрытой под снегом, каждый шаг давался с боем. Тэкчжу падал на колени, вгрызался здоровой рукой в снег, подтягивая свое тело, которое казалось налитым свинцом. Кейс с «Химерой» бил его по боку с безжалостной ритмичностью, словно маятник, отсчитывающий секунды до конца. — Не... жди... — выхрипел он, когда нога сорвалась, и он проехался грудью по насту, чувствуя, как швы на плече натянулись до предела, готовые лопнуть. В глазах темнело. Красные круги плясали перед взором, смешиваясь с белизной снега. Легкие горели огнем, в горле стоял приторный вкус крови. Но спина Жени впереди была тем самым ненавистным ориентиром, который не давал ему остановиться. «Если он может, то и я смогу. Я не сдохну у него на глазах». Эта мысль, пропитанная ядовитой гордостью, толкала его вперед лучше любого стимулятора. Последние метры подъема Тэкчжу преодолевал уже на четвереньках, буквально вползая на гребень насыпи. Грохот поезда стал оглушительным, перекрывая все звуки мира. Земля тряслась так, что казалось, будто она сейчас разверзнется. Он перевалился через край насыпи и рухнул на щебень, сдирая варежки о острые камни. — Я... здесь... — просипел он, поднимая голову. Прямо перед ними, в вихре снежной пыли и солярного чада, выросла черная, маслянистая стена локомотива. Прожектор разрезал мглу, ослепляя, а рев тифона ударил по перепонкам, как физический удар. Состав действительно замедлялся перед стрелкой, но «замедлялся» на языке грузовых поездов означало, что он несся со скоростью бегущего человека, и эта стальная масса не знала жалости. Тэкчжу с трудом поднялся на шатающиеся ноги, прижимая кейс к груди. Ветер от проходящего локомотива едва не сбил его обратно вниз по склону. — Вагон... — он орал, но не слышал собственного голоса в этом аду. — Третий с конца... платформа с лесом... или пустой полувагон... Какой план, черт тебя дери?! Мы прыгаем на ходу?! Женя сплюнул черную от копоти слюну под ноги. Грохот колесных пар о стыки рельсов превращал слова в беззвучную вибрацию, но его лицо говорило красноречивее любых команд. Он рванул Тэкчжу за ворот тулупа, притягивая к себе так резко, что их лбы едва не столкнулись, и проорал прямо в ухо, перекрывая лязг сцепок и вой ветра: — Какой к черту третий?! Ты еще билет у кондуктора спроси! Хватай то, что дает судьба, пока она не передумала! Мы не в расписании, мы в полной жопе! Мимо проносились цистерны — гладкие, обледенелые бока, за которые не зацепиться даже когтями. Смерть, отлитая в металле. Попадешь под них — фарш. Женя выждал секунду, его глаза хищно, с пугающей концентрацией сканировали мелькающий состав. Вот оно. Старый полувагон, груженный углем. На борту — ржавая, погнутая, но массивная скоба лестницы. Он не стал ждать, пока Тэкчжу соберется с духом. Женя толкнул его в спину, задавая инерцию, а сам с рыком, похожим на медвежий, сорвался с места, разгоняясь по скользкому щебню параллельно поезду. Рывок. Рука Жени в толстой перчатке мертвой хваткой вцепилась в ледяной металл поручня. Инерция многотонного состава дернула его с чудовищной силой, едва не вырывая руку из плечевого сустава. Ноги оторвались от земли, тело с размаху ударилось о борт вагона, выбивая воздух из легких, но Женя, скрипнув зубами до крошки, удержался. Он подтянул себя вверх, повисая на подножке как клещ, уперся ногой в буксу. Он не полез внутрь. Вместо этого он развернулся корпусом назад, удерживаясь левой рукой до побеления костяшек, и свесился над проносящейся под ним землей. Его лицо, перепачканное гарью и снегом, исказилось от напряжения, вены на шее вздулись канатами. Он протянул свободную правую руку — огромную ладонь, раскрытую навстречу бегущему внизу, задыхающемуся Тэкчжу. — Руку! — заорал он, и этот крик, казалось, перекрыл даже рев дизеля и грохот колес. — Бросай нахер чемодан, если не можешь! Руку давай, смертник! Прыгай! Грохот колес бился в диафрагму, выбивая остатки воздуха. Щебень из-под подошв разлетался шрапнелью, нога предательски проскальзывала на обледенелых камнях. Тэкчжу бежал на пределе, на той грани, за которой мышцы просто рвутся, а сердце останавливается от перегрузки. «Бросай чемодан». Слова Жени резанули по ушам острее, чем ледяной ветер. Тэкчжу увидел эту протянутую руку — грязную, огромную, единственную соломинку в этом стальном аду. Но в другой руке был кейс. «Химера». Смерть, которую он тащил через половину континента. Его билет на свободу. Его проклятие. Бросить? В глазах потемнело от напряжения. Ярость — холодная, химическая — затопила сознание. Черта с два. Он не для того умирал в бункере и кормил собой вшей в этом тулупе, чтобы сдать груз на финишной прямой. Тэкчжу, зарычав сквозь стиснутые зубы, перехватил кейс, прижимая его к груди левой, раненой рукой. Боль в прошитом плече взорвалась сверхновой, ослепляя, заставляя мир сузиться до одной точки — ладони Жени. — Я... не... бросаю... свое! — выдохнул он в такт шагам. Последний рывок. Он оттолкнулся от насыпи, вкладывая в этот прыжок всё, что у него осталось: ненависть, страх, волю. Тэкчжу взлетел над мелькающими колесами — черными мясорубками, жаждущими плоти. Его правая рука, здоровая, выбросилась вперед, как гарпун. Удар ладонь в ладонь был жестким, кость о кость. Пальцы Жени сомкнулись на его запястье стальным капканом. Рывок поезда дернул Тэкчжу, как тряпичную куклу. Плечо, за которое держался русский, едва не вышло из сустава, но хватка не ослабла. Тэкчжу повис в воздухе, болтаясь над путями. Ноги чиркнули по щебню, и он инстинктивно поджал их, ударившись коленями о металлическую лестницу. — Тяни, ублюдок! — заорал он, глядя снизу вверх в перекошенное лицо Жени, чувствуя, как кейс, зажатый между его телом и вагоном, давит на ребра, грозясь сломать их окончательно. — Тяни, или мы оба сдохнем! Женя взвыл. Звук был животным, утробным — рык медведя, попавшего в капкан. Вес Тэкчжу, умноженный на инерцию поезда и гравитацию, рванул его сустав так, что в плече что-то влажно, тошнотворно хрустнуло. Казалось, мышцы сейчас просто оторвутся от кости, и он останется висеть на лестнице с оторванной рукой корейца в кулаке. Но пальцы Жени, закаленные годами работы с железом и чужими глотками, не разжались. Они впились в запястье Тэкчжу, продавливая ткань рукава до синяков. — Жадная ты сука! — прохрипел он, лицо налилось кровью от натуги, вены на лбу вздулись, как черви. — Ногу! Ставь ногу на буксу, мать твою! Женя использовал момент, когда вагон качнуло на стыке, и рванул на себя со всей дури, вкладывая в это движение не только силу бицепса, но и вес всего корпуса. Он буквально втянул Тэкчжу вверх, заставляя того удариться грудью о металлические ступени. Как только Тэкчжу нащупал ногой опору, Женя перехватил его — грубо, за шиворот тулупа, как нашкодившего щенка, и потащил выше, через борт вагона. Перевалились они одновременно, кубарем, падая в черную, пыльную бездну полувагона. Удар о гору угля был жестким. Мелкие, острые камни впились в спину и бока даже через зимнюю одежду. Женя проехался по угольной насыпи вниз, увлекая Тэкчжу за собой, и они остановились только на дне, в облаке черной, удушливой пыли. Грохот здесь был тише, заглушаемый высокими стенками вагона, но ветер все равно завывал над головой, унося искры от локомотива в серое небо. Женя лежал на спине, раскинув руки, и хрипло, со свистом дышал, глядя в небо. Его правая рука, которой он тянул Тэкчжу, дрожала мелкой, противной дрожью. Он медленно повернул голову, выплевывая угольную крошку, которая скрипела на зубах. Его лицо было черным от пыли, и только белки глаз и зубы сверкали в полумраке вагона. — Добро пожаловать в бизнес-класс, — прокаркал он, с трудом садясь и опираясь спиной о холодную стенку вагона. Он кивнул на кейс, который Тэкчжу все так же судорожно прижимал к себе. — Если в этой коробке яичница из твоих легких... я выкину тебя за борт. Прямо сейчас. Проверь «Химеру». Цела? Тэкчжу закашлялся, согнувшись пополам. Из легких вместе с хрипом вырывалась угольная пыль, оседая черными кляксами на и без того грязном насте полувагона. Он чувствовал себя так, словно его пропустили через камнедробилку: каждый сустав ныл, а левое плечо пульсировало острой, горячей болью, предупреждая, что швы, наложенные леской, сейчас держатся на честном слове. Но кейс он из рук не выпустил. Пальцы, сведенные судорогой, вцепились в ручку так, что их пришлось бы разгибать монтировкой. — Если бы там была яичница... — просипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони и оставляя на лице черную размазню, похожую на боевой раскрас. — Мы бы уже не разговаривали. Мы бы булькали. Он подтянул дипломат к себе, сдувая угольную крошку с замков. Осмотрел стыки, проверил индикатор давления — маленькое окошко, едва заметное под слоем грязи. Стрелка была в зеленой зоне. Корпус, сделанный из титанового сплава и ударопрочного пластика, выдержал удар, получив лишь пару глубоких царапин. — Чисто, — выдохнул Тэкчжу, и в этом слове сквозило колоссальное облегчение. Он откинулся спиной на груду угля, закрывая глаза. — Химера спит. Не буди её стуком своего сердца, Богданов. Оно у тебя стучит так, что вибрация передается через пол. Тэкчжу открыл один глаз, глядя на дрожащую руку Жени. Он понимал, чего стоил тот рывок. Русский вытащил их обоих буквально на жилах. — "Бизнес-класс"... — усмехнулся он вяло, начиная ногами и здоровой рукой разгребать уголь вокруг себя, создавая подобие норы. — Сервис у тебя все так же дерьмовый, но вид из окна... пойдет. Зарывайся, Богданов. Ветер наверху срежет кожу за пять минут. Уголь держит тепло, если зарыться поглубже. Разбуди меня перед тоннелем. Или когда начнем умирать. Что наступит раньше. Женя поморщился, с силой вминая пальцы здоровой руки в пострадавшее плечо. Сустав отозвался глухим, тягучим хрустом, словно внутри перетирались сухие ветки. Боль была резкой, отрезвляющей, но она же подтверждала, что рука все еще функционирует, пусть и держится на честном слове и злости. — Мое сердце стучит, потому что оно, в отличие от твоего, качает кровь, а не ледяную жижу, — огрызнулся он, сплевывая черный сгусток на черные камни. — Скажи спасибо этой вибрации. Если бы не мой насос, ты бы сейчас украшал собой шпалы в виде фарша. Он окинул взглядом их новое пристанище. Открытый всем ветрам гроб на колесах, полный ископаемого топлива. Романтика, мать её. Ветер наверху действительно свирепел, срывая верхушки сугробов с проносящихся мимо елей и швыряя их в вагон, где они тут же чернели, смешиваясь с угольной пылью. Женя не стал спорить насчет «норы». Он по-звериному, работая ногами и здоровым локтем, начал разгребать уголь рядом с Тэкчжу, углубляя выемку. Камни были холодными, острыми, они царапали кожу даже через одежду, но в глубине кучи действительно сохранялось какое-то подобие тепла — или, скорее, отсутствие ветра. — Подвинься, — буркнул он, бесцеремонно пихая Тэкчжу бедром, заставляя того вжаться в стенку вагона. — К черту одиночные номера. В могиле належишься один, а здесь мы будем играть в сиамских близнецов. Твой бок греет мой, мой бок греет твой. Физика, восьмой класс. Женя навалился на агента боком, практически вдавливая его в железный борт, и начал нагребать уголь на их ноги, создавая черный, шуршащий брезент. Теперь они были похожи на двух шахтеров, заваленных в забое — грязные, переломанные, дышащие друг другу в лицо угольной гарью. — Тоннель будет через час, — сказал он, надвигая шапку на самые глаза, чтобы защититься от летящей крошки. Его рука, та самая, которой он вытащил Тэкчжу с того света, тяжело легла поверх кейса, прижимая его к груди агента, фиксируя груз. — Спи, «Химера». Я покараулю. Но если ты начнешь остывать... я тебя ударю. Мне не нужен труп под боком, от мертвецов веет холодом. Тэкчжу почувствовал, как тяжелое бедро Жени придавило его ногу, окончательно лишая маневра. Сзади — ледяная сталь, спереди — горячий, воняющий гарью и потом русский медведь. Это было далеко от комфорта бизнес-класса, о котором шутил Женя, но животное тепло, исходящее от этого огромного тела, работало лучше любого калорифера. — В восьмом классе я учил химию, Богданов, — просипел он, пытаясь умостить раненое плечо так, чтобы кейс не давил на свежие швы слишком сильно. — И химия говорит, что если смешать угольную пыль, кровь и твой пот... получится взрывоопасная смесь. Не кури здесь. Иначе мы доберемся до Китая по частям, по воздуху. Он скосил глаза на руку Жени, лежащую на кейсе. Тяжелая ладонь все еще мелко дрожала от перенапряжения — цена за тот рывок, который спас им жизни. Тэкчжу не стал её сбрасывать. Наоборот, он накрыл её своей здоровой рукой — не из нежности, а чтобы зафиксировать замок и убедиться, что кейс не съедет при тряске. Этот жест был сугубо практичным, но в тесноте угольной норы он ощущался странно интимным. — Если я начну остывать... — его голос становился все тише, тонул в монотонном грохоте колес и вое ветра. — ...значит, я уже сдох. Не трать силы на удары. Просто забери кейс и выкини мое тело на ходу. Не хочу... ехать зайцем. Веки налились свинцом. Вибрация вагона, поначалу раздражающая и зубодробительная, превратилась в грубую, укачивающую колыбельную. Темнота сомкнулась над ним вместе с угольной крошкой, забивающейся в нос и уши. — Разбуди... перед тоннелем... — это было последнее, что он выдохнул куда-то в грязный воротник Жени, прежде чем провалиться в черное, беспокойное забытье, где стук колес звучал как отсчет времени до взрыва. Женя не ответил. Он лишь почувствовал, как расслабляются мышцы Тэкчжу под его боком, как тяжелеет его тело, превращаясь из натянутой струны в мешок с костями и мясом. Ладонь корейца, накрывшая его руку, была холодной, но этот жест — неожиданно доверительный для двух волков, готовых перегрызть друг другу глотки, — заставил Женю замереть. Он не сбросил руку. Наоборот, он медленно перевернул свою ладонь под ладонью Тэкчжу, переплетая их пальцы в жесткий, фиксирующий замок. Теперь они держали кейс в четыре руки. — Химия... — прошептал он в пустоту, глядя на проносящиеся мимо верхушки елей. — Будет тебе химия. Если мы не взорвемся, я лично поставлю тебе двойку в четверти. Час прошел в полудреме, но Женя не спал. Он сидел, превратившись в статую, покрытую угольной пылью. Его глаза, единственное, что оставалось живым на черном лице, сканировали горизонт. Боль в плече стала монотонной, привычной, как стук колес. Он курил, пряча огонек сигареты в кулаке и выдыхая дым в рукав, чтобы ветер не раздувал искры. Тэкчжу просил не курить, но Женя решил, что уголь от одной искры не вспыхнет, а вот его нервы требовали никотина. Ландшафт начал меняться. Тайга отступала, уступая место скальным породам. Поезд начал сбрасывать скорость. Ритм колес изменился: ту-дух... ту-дух... стало реже, тяжелее. Воздух стал плотнее, в нем появился запах сырости и плесени. Впереди показалась черная пасть горы. Тоннель. Женя выбросил окурок за борт и сжал руку Тэкчжу, сдавливая его пальцы до хруста, чтобы выдернуть из небытия. — Подъем, спящая красавица, — гаркнул он, перекрикивая эхо, которое уже начало отражаться от каменных стен ущелья. — Мы подъезжаем к твоей норе. Поезд с пронзительным скрежетом тормозов нырнул в темноту. Свет мгновенно исчез, сменившись абсолютным, густым мраком. Грохот усилился многократно, давя на уши. Воздух наполнился запахом дизельного выхлопа, который не успевал выветриваться в замкнутом пространстве. — Не спи! — Женя грубо ткнул Тэкчжу локтем в бок. — Сейчас будет остановка или замедление. Твои китайские друзья должны ждать на выходе, или мы едем прямиком в депо к пограничникам? Где именно прыгаем?