В западне

Темнота навалилась не снаружи, а изнутри — тяжелая, густая, пахнущая угарным газом и несгоревшей соляркой. Тэкчжу очнулся от тычка в ребра не сразу; его сознание, оглушенное грохотом в замкнутом пространстве, пыталось собрать реальность из осколков. Первое, что он почувствовал — это вкус угольной пыли на зубах и жесткий замок чужих пальцев на своей руке. Он закашлялся, сгибаясь пополам, пытаясь выплюнуть черную слизь, забившую горло. Воздух в тоннеле был ядовитым коктейлем, от которого слезились глаза. — Депо... для трупов, — прохрипел он, вырывая свою руку из хватки Жени. Это движение было резким, почти паническим — осознание того, что они спали, переплетясь пальцами, как любовники в могиле, обожгло сильнее стыда. — Не на выходе. Внутри. Тэкчжу, щурясь в кромешной тьме, где единственными ориентирами были искры от токоприемников под потолком и тусклое свечение приборной панели в голове состава, попытался определить скорость. Поезд действительно полз. Стены тоннеля проносились мимо не сплошной стеной, а различимыми ребрами тюбингов. — Здесь есть технический карман. Вентиляционная шахта, — прокричал он, наклоняясь к уху Жени, потому что иначе слова тонули в реве акустики. — Через пятьсот метров. Смотри на правую стену. Там должен быть сигнал. Синий фонарь. Или химический источник света. Он подтянул кейс к себе, проверяя его на ощупь. Холодный металл успокаивал. — Если пропустим карман — задохнемся здесь, — добавил он жестко, вытирая лицо рукавом и размазывая грязь еще сильнее. — Контрабандисты не будут ждать на путях, они сидят в нише. Приготовься. Как увидишь синий свет — прыгаем не глядя. Там насыпи нет, там бетонный желоб. Ноги не сломай. Тэкчжу с трудом поднялся на колени в качающемся вагоне, вглядываясь в черную бездну справа. — Ищи свет, Богданов! Ищи гребаный свет! Женя лишь хмыкнул, когда Тэкчжу вырвал руку, словно от ожога. В темноте его лица не было видно, но в голосе, пробивающемся сквозь грохот, слышалась злая насмешка. — Не льсти себе, недотрога. Я просто проверял пульс. Мне не нужен труп, сжимающий этот чертов ящик, — прорычал он, натягивая ворот свитера на нос, чтобы хоть как-то отфильтровать угарный чад. Дышать становилось нечем. Легкие горели, словно в них залили кислоту. Поезд действительно замедлился, но в узком каменном горле тоннеля скорость все равно казалась самоубийственной. Стены мелькали рваными серыми полосами в свете редких технических ламп, покрытых вековой копотью. Женя встал в полуприсед, балансируя на куче угля как серфер на черной волне. Его глаза, привыкшие к темноте, хищно сканировали правую стену. Каждая секунда промедления приближала их к удушью или к кордону на выходе. Вдруг в сплошной черноте, пахнущей смертью и мазутом, что-то мигнуло. Не лампа. Слабое, химическое, неестественно-синее пятно, дрожащее в нише стены. Оно приближалось стремительно. — Вижу! — гаркнул Женя. — Синяя звезда твоей надежды! Он не стал ждать, пока Тэкчжу сгруппируется. Времени на вежливость не было. Женя схватил агента одной рукой за пояс ремня со спины, другой вцепился в лямку рюкзака, жестко фиксируя его, чтобы не разлетелись в полете. — Группируйся, сука! Ноги под себя! — заорал он прямо в ухо Тэкчжу. Как только вагон поравнялся с синим пятном, Женя, оттолкнувшись от борта ногами, буквально вышвырнул их обоих в черную пустоту технического кармана. Полет был коротким, но страшным. Удар о бетон был совсем не таким, как о снег. Это был жесткий, сухой хруст, вышибающий дух. Они влетели в нишу, проехавшись боками по грязному, скользкому от сырости и плесени бетону. Кейс с грохотом ударился о стену, Тэкчжу и Женя сплелись в клубок конечностей, гася инерцию друг об друга и о пол. Женя врезался спиной в какую-то трубу, глухо зарычал от боли, прострелившей позвоночник, но тут же перекатился, вскакивая на колено и выхватывая пистолет. В ушах звенело, перед глазами плыли цветные круги. В нише было тихо по сравнению с тоннелем, лишь удаляющийся стук колес поезда вибрировал в полу. Посреди бетонного кармана, на полу, лежал одинокий, надломленный химический фонарь, заливая все вокруг мертвенным синим светом. — Мы на месте... — просипел Женя, сплевывая на пол вязкую, черную слюну. Он направил ствол в темноту коридора, уходящего вглубь скалы. — Где твой почетный караул, Ас? Я вижу только плесень и крыс. Удар о бетон вышиб из него дух окончательно. Тэкчжу проскользил по слизи на полу, ударившись плечом — тем самым, прошитым леской — о выступ стены. Боль была такой ослепительной, что на секунду зрение пропало, оставив только белую вспышку и звон в ушах. Он свернулся калачиком вокруг кейса, инстинктивно защищая его своим телом, и захрипел, выплевывая на бетон черную слюну вперемешку с кровью. — Крысы... не выходят к гостям с хлебом и солью... — просипел он, пытаясь встать. Ноги разъезжались на скользком полу. Он поднял голову, щурясь от синего света фонаря, который делал их лица похожими на лица утопленников. — Они ждут... пока жертва ослабнет. Убери ствол... но предохранитель не ставь. Тэкчжу, опираясь на стену здоровой рукой, все-таки заставил себя выпрямиться. Он выглядел жутко: черный от угольной пыли, с безумными глазами на грязном лице, шатающийся, но сжимающий «дипломат» как королевские регалии. Из темноты коридора, куда целился Женя, бесшумно отделились три тени. Луч мощного тактического фонаря ударил им в глаза, ослепляя. Щелкнули затворы. — Опусти оружие, русский, — раздался глухой, искаженный респиратором голос на ломаном русском с сильным китайским акцентом. В круг синего света шагнул коренастый мужчина в потрепанном камуфляже и полной лицевой маске. За ним стояли двое с укороченными автоматами, направленными точно в грудь Жене. Тэкчжу сплюнул под ноги, стараясь выглядеть не как загнанная дичь, а как недовольный клиент. — Чен, — он назвал имя, глядя поверх слепящего луча. — Ты опаздываешь. Мы могли сломать шеи. Твой сервис стоит дорого, а качество — как в дешевом борделе. Он сделал шаг вперед, демонстративно игнорируя направленные стволы, хотя внутри все сжалось от понимания: они выглядят слишком жалко. Слишком легко для ограбления. — У нас наличные. И золото. — Тэкчжу кивнул в сторону Жени, переводя стрелки на напарника как на казначея. — Но сначала выведи нас из этой дыры. Если начнешь торговаться здесь — мы заберем этот кейс с собой в ад. И вас прихватим. Покажи ему золото, Богданов. Пусть у него слюна потечет, а не палец на курке дергается. Женя не торопился. Он медленно, демонстративно медленно, опустил пистолет стволом вниз, но не убрал его в кобуру. Его губы искривились в ухмылке, которая в синем мертвенном свете выглядела как оскал черепа. Он шагнул вперед, закрывая собой Тэкчжу. Это было инстинктивное движение — встать между угрозой и подранком, перекрыть линию огня своей широкой спиной. — Бордель? — хмыкнул он, щурясь от слепящего луча. — Не обижай шлюх, Ас. У них сервис честнее. Они хотя бы свет выключают, когда клиенту плохо. Женя сунул свободную руку в карман куртки. Охрана Чена дернулась, пальцы на спусках напряглись, но Женя лишь фыркнул, доставая не гранату, а тяжелую, массивную золотую цепь — грубую, явно восточной работы, снятую с какого-то полевого командира. Золото тускло блеснуло в луче фонаря. — Лови, барыга, — он небрежно швырнул цепь Чену. Металл звякнул, ударившись о нагрудник китайца, но тот успел подхватить украшение на лету. — Это за беспокойство. И за то, что ты сейчас уберешь свои пукалки, пока я не засунул их тебе в задницу, — голос Жени был спокойным, почти ленивым, но в нем звенела та самая сталь, от которой у нормальных людей холодеет в животе. — Остальное получишь на поверхности. Если мы дойдем туда без дырок. Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до неприличной, нависая над Ченом, пользуясь своим ростом и тяжелым, давящим присутствием. — И мой друг не шутил про ад, — Женя кивнул назад, на Тэкчжу с кейсом. — В этом чемодане достаточно дерьма, чтобы этот тоннель стал могильником на следующие сто лет. Так что если у тебя чешутся руки нас ограбить — чеши в другом месте. Веди к выходу. Быстро. Чен взвесил цепь на ладони, проверил её на зуб — старая привычка мародера — и, наконец, махнул своим людям рукой. Стволы опустились, но напряжение никуда не делось. Оно висело в спертом воздухе, густое, как туман. — Вы выглядите как дерьмо, — констатировал китаец, пряча золото. — Идем. Дрезина в боковом штреке. Но если вы умрете по дороге — я заберу и золото, и чемодан. Плата за утилизацию. Он развернулся и нырнул в темноту коридора. Женя оглянулся на Тэкчжу, его взгляд был тяжелым, оценивающим. — Слышал, Ас? Нам предложили лимузин. — Он подошел к напарнику, подхватывая его под локоть здоровой руки жестким, поддерживающим хватом. — Не расслабляй булки. Эти крысы выстрелят нам в спину при первой же возможности. Держись за меня. И не отставай. Женя потянул Тэкчжу за собой в темноту, следуя за пятном света, уходящим вглубь горы. — Как только сядем на дрезину, — шепнул он едва слышно, наклоняясь к уху Тэкчжу, — проверь пистолет. Если они попытаются нас кинуть на выходе... я взорву этот чертов тоннель вместе с нами. Я серьезно. Тэкчжу с трудом переставлял ноги, фактически вися на руке Жени. Каменный пол под ногами был неровным, покрытым слоем вековой слизи и угольной пыли, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупым ударом. Темнота коридора давила на виски, а спина зудела от фантомного прицела — он чувствовал, как охрана сверлит их взглядами, оценивая, насколько легко будет пристрелить двух калек и забрать всё. — Оставь свои суицидальные фантазии на потом, пироман, — прошептал он в ответ, едва шевеля губами, чтобы Чен не заметил переговоров. — Я предпочитаю умереть под открытым небом, а не под километром гранита. Но если они дернутся к замкам... взрывай. Я не против. Они вышли в боковой штрек, где на ржавых рельсах стояла мотодрезина — плоская платформа с приваренным кустарным способом двигателем от газонокосилки и скамьей, обитой дерматином. Вид этого «лимузина» вызывал желание рассмеяться, но сил на эмоции не было. Тэкчжу, стиснув зубы, ввалился на скамью, сразу же подтягивая кейс на колени и прикрывая его полой грязного тулупа. Женя сел рядом, плотно, бедро к бедру — места было катастрофически мало. Чен занял место у рычагов управления, двое его горилл встали на подножках сзади, нависая над пассажирами. — Заводи свою колымагу, Чен, — бросил Тэкчжу, незаметно для охраны сдвигая затвор пистолета под тулупом ровно на сантиметр, проверяя наличие патрона в патроннике. Латунь тускло блеснула в темноте. — И без резких движений. У моего друга нервный тик. Он может выстрелить, если ты чихнешь. Двигатель дрезины чихнул и затарахтел, наполняя штрек сизым дымом. Платформа дернулась и медленно покатилась во тьму, набирая ход. Ветер снова ударил в лицо, но теперь он нес не снег, а запах близкой свободы и... опасности. — Выход через два километра, — прокричал Чен, не оборачиваясь. Тэкчжу наклонился к Жене, делая вид, что поправляет воротник, и коснулся его плеча своим, передавая сигнал готовности. — Золото у тебя в правом кармане, — шепнул он, глядя на затылок китайца. — Когда остановимся, кидай его в снег. Подальше. Пусть бегут за ним, как собаки. Это даст нам пару секунд форы, чтобы спрыгнуть и найти укрытие. Ты готов бежать, калека? Женя ощущал спиной тяжелое, нависающее присутствие головорезов. Их стволы, хоть и опущенные сейчас, смотрели ровно им в затылки. Ситуация была дрянная: на открытой платформе не спрячешься, они были как утки в тире. — Бежать? — хмыкнул он, наклоняясь к уху Тэкчжу так близко, что его щетина царапнула обмороженную щеку агента. — С моей рукой и твоими легкими мы не убежим даже от черепахи, Ас. Мы не будем бегать. Мы будем занимать позицию. Он незаметно переложил тяжелый мешочек с золотом и валютой в левый, внешний карман, чтобы доступ к нему был мгновенным. Правая рука, спрятанная в рукаве куртки, уже лежала на рукояти пистолета, готовая вырвать его и открыть огонь через плечо. — Кину влево, — едва слышно прошептал он, перекрикивая треск мотора. — Прыгаем вправо. Там, судя по эху, стена ближе. Если они начнут стрелять, дрезина послужит щитом. Хоть каким-то. Впереди забрезжил свет. Сначала серое, мутное пятно, которое быстро превращалось в ослепительный белый проем. Дрезина вылетела из тоннеля на открытый воздух, и мир снова взорвался холодом и ветром. Они оказались в узком скалистом ущелье. Рельсы обрывались тупиком метрах в пятидесяти, упираясь в занесенный снегом грузовик. Чен сбросил газ, и дрезина начала замедляться, скрипя тормозными колодками. — Конечная! — рявкнул китаец, глуша мотор. — Деньги на бочку, и валите отсюда, пока я не передумал. Дрезина еще катилась по инерции, но Женя уже сгруппировался, напрягая каждую мышцу своего избитого тела. Он чувствовал, как напрягся Тэкчжу рядом. — Конечно, — громко сказал Женя, растягивая губы в фальшивой, широкой улыбке. — Плата за проезд. Лови, стервятник! Он резким движением выхватил мешок и, вместо того чтобы отдать его Чену, с силой швырнул его далеко влево, в глубокий сугроб за пределами путей. Тяжелый мешок описал дугу, звякнув монетами в полете. Взгляд Чена и обоих охранников инстинктивно, жадно метнулся за летящим золотом. Этой секунды заминки было достаточно. — Прыгай! — заорал Женя, толкая Тэкчжу в правый бок, сбивая его с дрезины в снег, и сам кубарем полетел следом, выхватывая пистолет еще в полете. Толчок был такой силы, что Тэкчжу показалось, будто его сбил грузовик. Он не успел сгруппироваться идеально — прошитое плечо и тяжелая зимняя одежда сделали его неуклюжим. Он полетел в сугроб мешком, но даже в падении инстинкт сработал быстрее боли: он прижал кейс к животу, сгибаясь вокруг него эмбрионом, принимая удар спиной и бедрами. Снег здесь был не пухом, а слежавшейся ледяной коркой. Удар выбил воздух из легких, а в глазах потемнело от острой вспышки боли в ране — кажется, один из швов все-таки лопнул, потому что по коже потекло горячее и мокрое. — Псих!.. — выдохнул он в снег, перекатываясь на живот и тут же, по-пластунски, лихорадочно гребя здоровой рукой, рванул за ржавое колесо дрезины. Едва он скрылся за металлическим бортом платформы, как над головой свистнуло. Вжик-вжик. Пули взрыли снег там, где он лежал секунду назад. Чен и его псы среагировали быстрее, чем хотелось бы. Золото их отвлекло, но инстинкты убийц взяли свое. Тэкчжу, прижимаясь щекой к ледяному рельсу, выпростал руку с пистолетом между спиц колеса. Угол обстрела был дерьмовый — он видел только ноги на платформе. — Не высовывайся! — заорал он Жене, который упал где-то рядом. Тэкчжу не стал целить в головы — это было невозможно снизу. Он нажал на спуск, целясь в берцы охранников, топчущихся на платформе. Бах! Бах! Глухой крик боли и мата на китайском подтвердил попадание. Один из охранников рухнул на колено, и тут же начал поливать сугроб, за которым они прятались, длинной, слепой очередью. Пули забарабанили по металлу дрезины, высекая искры и осыпая Тэкчжу ржавчиной. — Они прижали нас! — прохрипел он, вжимаясь в снег так сильно, что, казалось, хотел стать плоским. — Уходи к скалам, я прикрою! Кейс... кейс цел! Двигай, Богданов, пока они не обошли нас с фланга! Женя даже не подумал выполнять приказ. Вместо того чтобы бежать, спасая свою шкуру, он перекатился на спину прямо под градом ледяной крошки, вздымаемой пулями. Его лицо исказилось в гримасе ярости — не на врагов, а на Тэкчжу с его дурацким геройством. — К черту скалы! Я не оставлю тебя здесь изображать решето! — рявкнул он, вскидывая пистолет двумя руками, чтобы компенсировать дрожь в перебитом плече. Он выждал секунду, ловя ритм чужой очереди, и, когда магазин стрелка на платформе опустел, Женя высунулся из-за сугроба. Он не стрелял по ногам. Он стрелял на поражение. Два сухих выстрела слились в один. Пули ударили стоящего боевика в грудь, пробивая дешевый бронежилет. Китаец захрипел, выронил автомат и рухнул с дрезины в снег лицом вниз, дергаясь в агонии. Огонь мгновенно стих. Остался только раненый в ногу, который выл за бортом, и сам Чен, залегший где-то на платформе. — Вставай! Живо! — Женя подполз к Тэкчжу, хватая его за воротник тулупа и рывком поднимая на ноги, не обращая внимания на стон напарника. — Пока они меняют памперсы — уходим! Он потащил Тэкчжу к нагромождению валунов у края ущелья, прикрываясь корпусом дрезины как щитом. Ноги вязли в глубоком снегу, легкие горели, но Женя тащил их обоих на чистой злости. Едва они рухнули за спасительный камень, пули снова зацокали по граниту над их головами — Чен опомнился и открыл огонь из пистолета. Женя прижался спиной к холодному камню, тяжело дыша. Он быстро проверил свой магазин — осталось три патрона. — У меня пустой, почти, — выдохнул он, поворачиваясь к Тэкчжу и окидывая его быстрым, тревожным взглядом. — Ты как? Кровь на боку... Швы разошлись? Можешь держать оружие, или мне отдать тебе свой ствол, а самому идти на них с ножом? Тэкчжу сполз по граниту, оставляя на камне влажный, багровый мазок. Он прижал ладонь к боку — пальцы тут же утонули в горячей липкой жиже. Леска, которой Женя штопал его вчера, не выдержала прыжка и удара о бетон. Рана раскрылась, как голодный рот, выпуская драгоценное тепло наружу. — Твои навыки шитья... такое же дерьмо, как и твой характер, Богданов, — просипел он, морщась и сильнее вдавливая варежку в рану, пытаясь создать давление. Боль была тошнотворной, вытягивающей силы, но она же не давала отключиться. Он щелкнул фиксатором магазина, проверяя остаток боезапаса. — Пять, — констатировал он сухо, загоняя обойму обратно ударом ладони. — Плюс один в стволе. Итого у нас девять выстрелов на двоих против автомата и укрытия. Арифметика не в нашу пользу. Идти на них с ножом — это способ умереть героем, но с дыркой в голове. Тэкчжу осторожно выглянул из-за валуна. Пуля тут же цвиркнула по камню в сантиметре от его носа, осыпав лицо каменной крошкой. Чен был опытным ублюдком — он держал сектор, не давая им поднять головы. — Слушай меня, — Тэкчжу повернулся к Жене, его глаза лихорадочно блестели на побелевшем лице. — Чен — жадная тварь. Он здесь не ради мести, он ради кейса. Он не будет стрелять по «дипломату», если увидит его. Тэкчжу подтянул кейс к себе, ставя его вертикально. — Я подниму кейс над камнем. Это заставит его прекратить огонь и высунуться, чтобы оценить, не собираюсь ли я сбросить его в пропасть. Это инстинкт. Как только он прекратит стрелять или высунет свою башку из-за дрезины... — он посмотрел на Женю тяжелым, требовательным взглядом. — ...ты потратишь один патрон. Но этот патрон должен войти ему точно в глаз. Не в плечо, не в ногу. В глаз. Ты понял меня, снайпер? Он перехватил ручку кейса здоровой рукой, готовясь сыграть в эту смертельную лотерею. — Если промажешь — мы трупы. Считаю до трех. Готовься. Раз... Женя не стал тратить время на препирательства о качестве своих медицинских услуг. Он лишь коротко, зло выдохнул, увидев свежую кровь, пропитавшую бок Тэкчжу. Это зрелище подействовало на него как ведро ледяной воды — вся усталость, вся дрожь в руках ушли на второй план, загнанные вглубь железной волей. Остался только холодный расчет убийцы. — Два... — продолжил он счет за Тэкчжу, стирая рукавом пот, заливающий глаза. Женя сдвинулся, принимая неудобную, но устойчивую позу. Он упер локти в колени, зажав пистолет в жесткий двуручный хват, и прижался плечом к граниту, превращая свое тело в монолитный лафет. Боль в суставах, холод камня, свист ветра — все исчезло. Мир сузился до мушки пистолета и кромки сугроба, где засел враг. — Три! — выплюнул он. Тэкчжу резко поднял кейс над валуном. Блестящий металл дипломата сверкнул на солнце, как маяк. Расчет оказался верным. Стрельба мгновенно прекратилась. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. Чен, движимый жадностью и страхом потерять груз в пропасти, клюнул. Над краем дрезины показалась голова в маске — китаец привстал, чтобы оценить ситуацию. Этой секунды Жене хватило. Он не дернул спусковой крючок, он плавно выжал его, как учил инструктор много лет назад. БАХ. Выстрел был один. Сухой, хлесткий. Голова Чена дернулась назад, словно её ударило невидимым молотом. На белой маске расцвел черный, неаккуратный цветок входного отверстия — прямо над переносицей. Тело китайца обмякло мгновенно, как марионетка с обрезанными нитями, и рухнуло за борт дрезины, исчезнув в сугробе. Женя не опустил ствол. Он ждал. Секунда, две. Тишина. Только ветер и тихий, скулящий стон раненого охранника где-то за колесами. — Готов, — выдохнул Женя, и вместе с воздухом из него вышла вся напряженность. Руки снова задрожали. Он сполз спиной по камню вниз, оседая рядом с Тэкчжу. — Прямое попадание в центр жадности. Он повернул голову к напарнику, его взгляд был тяжелым и темным. — Опусти этот чертов ящик, Ас. Мы выиграли раунд. — Женя потянулся к Тэкчжу, хватая его за отворот куртки окровавленной рукой. — Давай сюда свою дырку. Если ты истечешь кровью сейчас, после всего этого дерьма, я тебя с того света достану и убью еще раз. Нам нужно золото Чена. И его аптечка. Ты сможешь доползти до дрезины, или мне тащить тебя? Тэкчжу медленно, словно во сне, разжал побелевшие пальцы. Кейс со стуком опустился на снег, но он даже не посмотрел на него. Все его внимание было приковано к расплывающемуся красному пятну на боку и к лицу Жени, которое сейчас казалось единственной точкой опоры в кружащемся мире. — Снайпер... хренов... — выдохнул он, и уголок его рта дернулся в слабой, одобрительной усмешке. — Я знал, что ты... жадный. Ты бы не позволил золоту... уйти. Он попытался оттолкнуться здоровой рукой от камня, чтобы встать, но ноги предательски подогнулись, превратившись в вату. Земля качнулась, горизонт накренился. Тэкчжу со стоном сполз обратно, чувствуя, как липкая горячая влага пропитывает термобелье, свитер, тулуп... Крови было много. Слишком много. — Не угрожай мне воскрешением, Богданов. Одной жизни с тобой... мне вполне достаточно, — прошептал он, закрывая глаза на секунду, чтобы унять головокружение. — Я не поползу. Я не собака, чтобы ползать... за костью. Он с трудом открыл глаза и впился затуманенным взглядом в Женю. — Иди... к дрезине. Забери аптечку у этого жмурика. И золото... забери. Это мои деньги. Я их заработал... своей кровью. А потом... — Тэкчжу судорожно втянул воздух, пытаясь подавить рвотный позыв от болевого шока. — ...потом вернешься за мной. Если начнешь тащить меня сейчас... без перевязки... я вытеку весь по дороге. Он потянулся здоровой рукой, хватая Женю за запястье — слабо, но настойчиво. — Сделай тампонаду. Прямо здесь. Снегом, тряпкой, чем угодно... Заткни дыру, Женя. Иначе... ты потащишь труп. И пристрели того, который скулит. Он действует мне на нервы. Женя грубо, почти с ненавистью схватил здоровую руку Тэкчжу и с силой вдавил её прямо в кровавое месиво на боку, заменяя свою ладонь на его. — Держи, сука! — рявкнул он, глядя в мутные глаза напарника. — Если разожмешь пальцы хоть на миллиметр, пока я бегаю — я сломаю тебе вторую руку. Жми так, будто душишь меня. Он не стал ждать ответа. Женя вскочил на ноги, пригибаясь, и рванул к дрезине спринтерским рывком, взбивая снег тяжелыми ботинками. Адреналин подстегивал уставшие мышцы. Скулеж раненого охранника действовал на нервы не только Тэкчжу. Женя, даже не замедляя бега, на ходу поднял пистолет. Китаец, валяющийся в снегу у колеса и сжимающий простреленную ногу, поднял голову, открыв рот для мольбы или проклятия. Бах. Женя не остановился. Он просто всадил пулю в лоб раненому походя, как пинают камень на дороге. Крик оборвался, сменившись тишиной, в которой слышался лишь свист ветра и хруст снега под ногами Жени. Добежав до трупа Чена, он рывком перевернул его на спину. Мертвые глаза барыги смотрели в небо с удивлением. Женя быстро, профессионально обшарил разгрузку. — Бинго... — выдохнул он. В подсумке нашелся индивидуальный перевязочный пакет армии НАТО. Гемостатик. Бинты. И тот самый мешочек с золотом, который лежал рядом в снегу. Женя сгреб все: золото распихал по карманам и тяжесть металла приятно оттянула куртку, а аптечку зажал в зубах, чтобы освободить руки. Обратный путь занял меньше минуты, но Жене показалось, что прошел час. Он рухнул на колени рядом с Тэкчжу, выплевывая пакет на снег. Агент был бледен как смерть, его рука, зажимающая рану, дрожала, кровь сочилась сквозь пальцы темными, густыми толчками. — Убери руку, — скомандовал Женя, разрывая зубами упаковку с гемостатическим бинтом. — Сейчас будет пиздец как больно. Это «Целокс». Он будет жечь, как кислота, но кровь свернется в бетон. Женя не стал церемониться. Он отшвырнул руку Тэкчжу в сторону и, не давая крови хлынуть фонтаном, начал запихивать бинт, пропитанный порошком, прямо в открытую рану. Он делал это жестко, вдавливая марлю пальцами глубоко в плоть, заполняя полость, тампонируя поврежденный сосуд. Это была не медицина, это была полевая хирургия — грубая, кровавая и беспощадная. — Терпи! — прорычал он, наваливаясь на Тэкчжу плечом, чтобы удержать его, если тот начнет биться в конвульсиях. — Не смей отключаться! Ори, если хочешь, но не молчи! Дыши, мать твою! Кровь, смешиваясь с реагентом, шипела и пузырилась. Женя давил на тампон всей массой, чувствуя, как под его руками сокращаются мышцы агента в спазме агонии. — Ну же... — шептал он, глядя на посеревшее лицо Тэкчжу, и в его голосе впервые прорезался настоящий, неприкрытый страх. — Схватывайся... давай... Еще немного... Боль была не белой и не красной — она была черной, ослепляющей вспышкой сверхновой, которая взорвалась прямо у него в боку. Когда химический реагент коснулся открытого мяса, Тэкчжу показалось, что в него плеснули расплавленным свинцом. Крик, который он пытался удержать, рванул горло и вырвался наружу хриплым, животным воем, от которого, казалось, должны были треснуть скалы. Тело предало его: мышцы свело судорогой такой силы, что он действительно выгнулся дугой, отрывая спину от снега, пытаясь чисто инстинктивно отодвинуться, сбежать от источника этой адской пытки. — А-а-а-гх!.. Тв-вою... м-мать!.. Его здоровая рука, потеряв всякий контроль, метнулась к Жене. Пальцы скрючились, впиваясь в плечо русского — не в куртку, а глубже, пытаясь достать до мяса, до кости, причинить ответную боль, лишь бы разделить эту агонию на двоих. Ногти, кажется, сломались о грубую ткань, но хватка была железной. Перед глазами плыли кровавые круги. Мир сузился до тяжести Жени, навалившегося на него, и шипящего звука в ране, похожего на звук жарящегося стейка. Запах паленой крови и химии ударил в нос, вызывая новый приступ тошноты. Тэкчжу бился под Женей несколько бесконечных секунд, захлебываясь воздухом, пока действие шока не сменилось тупой, пульсирующей тяжестью. «Целокс» схватился. Кровь запеклась в твердую, горячую корку. Он бессильно рухнул обратно на снег, тяжело ударившись затылком. Грудь ходила ходуном, втягивая ледяной воздух с судорожными всхлипами. Пот градом катился по вискам, смешиваясь с грязью и снегом. — Ты... — просипел он, не разжимая пальцев на плече Жени, словно это был единственный якорь, удерживающий его на этом свете. — Ты... садист... Богданов... Тэкчжу с трудом сфокуссировал взгляд на лице напарника, нависающем над ним. Он видел этот страх в глазах русского, и это зрелище вызвало у него кривую, мученическую ухмылку. — Не смотри на меня так... будто я уже остыл, — выдохнул он, облизывая пересохшие губы. — Жжет... как в аду. Значит... я жив. Перевязывай... пока я снова не начал орать. И затяни потуже. Женя не дернулся, когда ногти Тэкчжу впились в его плечо, хотя хватка была такой, что наверняка оставит синяки сквозь куртку. Наоборот, он воспринял эту боль с мрачным удовлетворением: раз есть силы калечить спасителя, значит, умирать этот упрямый сукин сын передумал. — Садист бы получал удовольствие, Ас. А я просто работаю сантехником. Затыкаю течь в пробитой трубе, — прорычал он, но в его голосе больше не было той злой вибрации, только глухая усталость. Он перехватил руку Тэкчжу, ту самую, что вцепилась в него, но не отбросил её, а аккуратно, почти бережно отцепил от своего плеча и положил ему на грудь. Затем вытащил из разорванной упаковки эластичный израильский бандаж с пластиковым аппликатором для давления. — Сейчас затяну. Будет давить, но дышать сможешь. Наверное. Женя подсунул руки под спину Тэкчжу, приподнимая его корпус над снегом. Это движение было вынужденно интимным: ему пришлось практически обнять агента, прижимаясь грудью к его груди, чтобы пропустить бинт вокруг торса. Горячее дыхание Тэкчжу обжигало шею, запах крови и пота был удушающим, но Женя действовал четко, механически. Он наложил подушечку на зацементированную «Целоксом» рану и с силой затянул первый виток, пропуская бинт через пластиковую скобу. — Ы-ых... — выдохнул он сам от натуги, затягивая узел. — Вот так. Теперь ты упакован, как мумия фараона. Закончив перевязку, Женя отстранился, но не далеко. Он сел на пятки, вытирая окровавленные руки снегом, и посмотрел на Тэкчжу. В его глазах действительно больше не было страха, вернулась привычная насмешливая искра, хотя на дне зрачков все еще плескалась темная тяжесть пережитого момента. — Я смотрю на тебя не как на труп, — хмыкнул он, кивнув на ботинки Тэкчжу. — Я просто оцениваю твои берцы. Если бы ты откинулся, я бы их забрал. Мои промокли. Женя встал, кряхтя и разминая затекшие колени. Он окинул взглядом поле боя: два трупа, кровавый снег, брошенная дрезина и тупик с занесенным грузовиком. — Ладно, валяться будем в санатории. Подъем. Он нагнулся, подхватывая одной рукой кейс (тяжелый, зараза), а вторую протянул Тэкчжу. — Тот грузовик в тупике. Это наш единственный шанс выбраться отсюда до темноты. Если Чен приехал на нем, значит, он на ходу. И в кабине есть печка. Давай руку, «Химера». И постарайся не рассыпаться по дороге. Тэкчжу смотрел на протянутую руку — грязную, в чужой и своей крови, с въевшейся в поры угольной пылью. Это была рука убийцы, которая только что причинила ему адскую боль, но сейчас она была единственным билетом в вертикальное положение. — Мои берцы... тебе не по размеру, Золушка, — выдохнул он, цепляясь за ладонь Жени. Пальцы сомкнулись слабо, но он вложил в этот хват всю оставшуюся волю. — И у тебя... плоскостопие. Ты их испортишь. Рывок вверх отозвался в теле взрывом черных искр. Земля качнулась, горизонт накренился на сорок пять градусов. Ноги были ватными, словно колени вырезали и заменили на шарниры из мокрого картона. Тэкчжу навалился на Женю, уткнувшись лбом в его плечо, тяжело и часто дыша. От русского пахло порохом, потом и тем самым «животным» теплом, которое раздражало и спасало одновременно. — Грузовик... — просипел он, не открывая глаз, пока вертолеты в голове не пошли на посадку. — Это старый армейский «Цзефан». Если Чен не слил антифриз... у нас есть шанс. Опираясь на Женю как на костыль, он сделал первый шаг. Потом второй. Путь до тупика казался марафоном. Каждый шаг отдавался в перевязанном боку тупой, пульсирующей вибрацией, словно там тикал таймер бомбы. Они добрались до машины. Грузовик был древним, с обледенелым лобовым стеклом и ржавчиной на крыльях, но он выглядел как колесница богов. — Закинь... кейс в кабину, — скомандовал Тэкчжу, вцепившись здоровой рукой в дверную ручку, чтобы не сползти под колеса. — И помоги мне... подняться. Сама эта железяка слишком высокая... для инвалида. Когда Женя, чертыхаясь, буквально впихнул его на пассажирское сиденье, Тэкчжу откинулся на потрескавшийся дерматин, чувствуя, как по позвоночнику растекается блаженное облегчение от смены позы. Кабина была ледяной, промерзшей насквозь, но здесь не дул ветер. Он смотрел, как Женя обходит капот и запрыгивает на водительское место, швыряя кейс в ноги Тэкчжу. — Ключи... — прошептал Тэкчжу, глядя на замок зажигания. В нем торчал кусок проволоки и отвертка — Чен явно не утруждал себя поиском родных ключей. — Давай, механик. Заводи. Если этот динозавр не проснется... мы замерзнем здесь в обнимку с золотом и трупами. Молись, Богданов. Молись, как никогда в жизни. Женя хмыкнул, усаживаясь поудобнее на продавленном сиденье. Он стянул перчатку с правой руки зубами, сплюнул ворсинки и потер ладони друг о друга, согревая их дыханием. — Бога здесь нет, Ас. Здесь только мы и китайский автопром. А это сочетание похуже любого проклятия, — пробормотал он, хватаясь за рукоятку отвертки, торчащей в замке. Он провернул импровизированный ключ. Стартер отозвался натужным, умирающим воем: Ууу-ууу-ууу... Двигатель прокручивался медленно, масло в картере загустело на морозе до состояния гудрона. Железо скрежетало о железо, но вспышки не было. — Давай, сука... — прошипел Женя, вжимая педаль газа в пол и играя с подсосом. — Жри солярку! Не смей сдохнуть! Вторая попытка. Стартер крутил еще медленнее, аккумулятор явно был на последнем издыхании. Казалось, всё кончено. Тишина в кабине звенела, прерываемая лишь сиплым дыханием Тэкчжу. — Ну же! — Женя ударил кулаком по приборной панели, словно мог выбить из машины искру силой. И вдруг — Чих-ПЫХ! Из выхлопной трубы вырвалось облако черного, жирного дыма. Грузовик содрогнулся всем корпусом, словно просыпающийся зверь, и двигатель, кашляя и троя, затарахтел. Вибрация пошла по полу, по сиденьям, отдаваясь в каждой кости. — Есть контакт! — заорал Женя, и в его голосе было столько торжества, словно он только что выиграл войну. — Живой, курилка! Русская магия и китайская сталь! Он тут же потянулся к рычажкам печки, сдвигая их до упора. Сначала из дефлекторов дунуло ледяным воздухом и пылью, заставив Женю прищуриться, но он знал — через пять минут здесь будет Ташкент. Женя врубил передачу с жутким хрустом, потому что сцепление тоже примерзло, и грузовик, буксуя лысой резиной, медленно пополз назад, разворачиваясь в узком пятачке. — Держись, — бросил он, выворачивая огромный руль, лишенный гидроусилителя. — Сейчас будет трясти. Они выехали из тупика, оставляя позади трупы, дрезину и кровавые пятна на снегу. «Цзефан» ревел, переваливаясь через камни, но полз уверенно. Женя вел машину жестко, уверенно, чувствуя габариты так, словно родился за баранкой этого мастодонта. Минут через десять стрелка температуры двигателя поползла вверх. Из печки потянуло теплом — запахом горячего металла и масла. Женя расслабился, откидываясь на спинку. Он достал из кармана пачку сигарет, помятую, но целую. Он выудил одну зубами и прикурил от дешевой одноразовой зажигалки, найденной в кармане Чена вместе с золотом. Он глубоко затянулся, выпуская струю дыма в потолок, и повернул голову к Тэкчжу. Тот сидел, прижав кейс к груди и уронив голову на стекло. — Эй, — Женя протянул руку и несильно, но ощутимо хлопнул его по колену. — Не спать на посту. Отогревайся. Мы едем в Китай, в страну драконов и дешевой электроники. Он вынул сигарету изо рта и протянул её Тэкчжу, к самым губам. — На, затянись. Сосуды расширит. Ты бледен, как моя совесть. Как бок? Кровь не течет? Тэкчжу не стал поднимать руку — она все еще судорожно прижимала кейс к животу, словно вторую печень. Он лишь приоткрыл глаза, в которых мутной пленкой стояла смертельная усталость, и чуть подался вперед, ловя губами фильтр прямо из пальцев Жени. Это было унизительно интимно — курить с рук врага, как ручная зверушка, — но гордость сейчас стоила слишком дорого. Он жадно затянулся, чувствуя, как едкий, дешевый дым обжигает легкие, но никотин ударяет в голову почти мгновенным, спасительным дурманом, слегка размывая фокус боли. — Если бы я был цвета твоей совести... я был бы чернее, чем уголь в том вагоне, — выдохнул он дым в сторону лобового стекла, по которому уже потекли первые ручейки оттаявшего инея. — А я просто... пустой. Вся краска вытекла. Тэкчжу медленно, с опаской скосил глаза вниз, на свой бок. Бандаж, туго затянутый поверх пропитанной химией раны, потемнел, но свежих, ярких потеков не было. «Целокс» превратил дыру в его теле в горячий, твердый камень. Жгло нестерпимо, словно к боку приложили утюг, но это жжение означало, что кровь остановилась. — Не течет. Твоя замазка держит, — просипел он, снова откидываясь на жесткую спинку сиденья. Тело начинало бить мелкой дрожью — отходняк от адреналина и резкое потепление в кабине играли с терморегуляцией злую шутку. — Но шрам будет... уродливее, чем твоя рожа с утра. Он посмотрел на дорогу, которая в свете тусклых фар грузовика казалась бесконечной серой лентой. — Едь прямо. До старой лесопилки. Там будет развилка... уходи на грунтовку вправо. Это «тропа мулов». Меньше шансов нарваться на патруль. Тэкчжу прикрыл глаза, чувствуя, как сознание начинает плыть, убаюканное вибрацией и теплом. — И не надейся, что я сдохну, Богданов. Я слишком... злой, чтобы умереть сейчас. Просто... дай мне десять минут тишины. Без твоих... шуток. Разбуди, когда увидишь огни поселка. Мне нужно... найти телефон. Женя забрал сигарету обратно так же, как и дал — прямо изо рта, на мгновение задержав пальцы у губ Тэкчжу, словно проверяя их температуру. Он затянулся сам, докуривая до фильтра, и выбросил окурок в щель приоткрытого окна. — Моя совесть чиста, потому что я ей не пользуюсь, — хмыкнул он, выпуская дым в сторону. — А шрам... Шрамы украшают мужчину, Ас. Скажешь своим девочкам в Сеуле, что это след от клыка амурского тигра. Почти не соврешь. Он послушно кивнул на указание про лесопилку. Грузовик, рыча и переваливаясь на ухабах, свернул на едва заметную просеку — ту самую «тропу мулов». Колеса буксовали в глубоком снегу, но машина перла вперед с упрямством танка. Женя покосился на Тэкчжу. Агент выглядел так, словно из него вынули стержень. Бледный, с темными кругами под глазами, в грязном тулупе, прижимающий к себе кейс со смертью — он вызывал странную смесь жалости и уважения. Злость действительно была единственным топливом, на котором этот механизм еще работал. — Десять минут тишины. Принято, — сказал Женя, понизив голос, который теперь звучал глуше на фоне рева мотора. — Спи, Зло. Злым умирать труднее, тут ты прав. Он потянулся к панели и направил дефлекторы печки так, чтобы горячий воздух дул прямо на Тэкчжу, создавая тепловую завесу. — Не бойся, я не буду шутить. Я буду петь колыбельные на русском. Но про себя. Тэкчжу отключился почти мгновенно. Его голова мотнулась и тяжело легла на плечо Жене. Русский на секунду замер, чувствуя этот вес, но не стал его стряхивать. Он лишь удобнее перехватил руль одной рукой, а плечом чуть подался навстречу, чтобы Тэкчжу не бился головой о стекло на кочках. В кабине воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя и сиплым, тяжелым дыханием спящего агента. Впереди была темнота, Китай и неизвестность, но сейчас, в этом теплом, вонючем железном ящике, они были в безопасности. Женя вел машину сквозь ночь, чувствуя себя странным хранителем самого опасного груза в мире — и речь шла не о кейсе с «Химерой». Десять минут растянулись в час, а может, и в вечность. Сон был тяжелым, вязким, похожим на потерю сознания, но он дал организму ту самую крошечную передышку, которая отделяла живого человека от ходячего трупа. Тэкчжу очнулся не сам — его разбудило изменение ритма движения. Грузовик сбавил ход, мотор перестал реветь на высоких оборотах, перейдя на низкое, сытое урчание. Он резко дернулся, осознав, что его щека все это время покоилась на жестком плече Жени, впитывая запах его куртки. Это осознание обожгло посильнее «Целокса». Тэкчжу отпрянул к двери, но резкое движение тут же отозвалось вспышкой боли в боку, заставив его сдавленно зашипеть сквозь зубы. — Твое плечо... жесткое, как бордюр, — прохрипел он, растирая затекшую шею здоровой рукой и стараясь не смотреть на Женю, чтобы скрыть мимолетное смущение. — Не нанимайся... работать подушкой. У тебя нет таланта. Он протер рукавом запотевшее стекло. Впереди, сквозь морозную дымку, проступали тусклые, разрозненные огни. Это был не город, а скорее забытое богом поселение лесорубов или контрабандистов. Низкие крыши, дым из труб, редкие фонари. — Это Дуннин? Или какая-то дыра поменьше? — спросил он, возвращаясь к деловому тону, хотя голос все еще был слабым и сиплым. Тэкчжу проверил кейс — тот лежал в ногах, теплый от печки. Затем ощупал пояс — пистолет был на месте. — Остановись у первого же дома, где увидишь антенну или телефонный кабель, — скомандовал он, глядя на Женю уже без той пелены в глазах. — Мне нужна связь. И... спасибо за тишину. Хоть петь ты и не умеешь, я уверен. Он потянулся к ручке двери, но замер, глядя на свои руки — грязные, в чужой крови. — И у тебя есть деньги Чена. Нам придется купить молчание местных. Или еду. А лучше и то, и другое. Ты выглядишь так, будто готов съесть лошадь. Вместе с седлом. Женя хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги, но уголок его рта дернулся в кривой ухмылке. Он демонстративно повел плечом, на котором только что спал Тэкчжу, разминая затекшую мышцу. — В следующий раз я подложу тебе под голову кирпич. Для ортопедического эффекта, — парировал он, и его голос звучал хрипло, но уже без той звенящей напряженности, что была в горах. — И насчет таланта ты ошибаешься. Ты пускал слюни мне на куртку с таким умиротворением, что я почти почувствовал себя матерью Терезой. Почти. Грузовик подпрыгнул на ухабе, и Женя ловко поймал руль, не давая машине уйти в занос. — Это предместья Дуннина. Самая окраина, — пояснил он, кивнув на огни. — Здесь живут те, кто не хочет лишних вопросов: лесорубы, браконьеры и такие же беглые черти, как мы. Полиции здесь мало, зато у каждого второго под подушкой обрез. Он сбавил скорость до минимума, вглядываясь в темные силуэты домов. У одной из построек — низкой фанзы с облупившейся вывеской, на которой светился иероглиф «Лапша» и значок телефона, — стоял старый пикап. Из трубы валил густой, пахнущий углем дым. — Лошадь с седлом — это деликатес, — буркнул Женя, и его желудок предательски, громко заурчал, подтверждая слова Тэкчжу. — Я бы сейчас сожрал даже ту собаку, что лаяла на нас в лесу. Но золото Чена откроет нам двери в мир горячей еды и проводной связи. Женя заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно, нарушаемая лишь треском остывающего коллектора. Он повернулся к Тэкчжу, и его взгляд стал серьезным, цепким. — План такой, Ас. Мы не вламываемся туда как грабители. Мы заходим как уставшие путники, у которых сломалась машина. Деньги вперед не показываем. Только когда увидим еду и телефон. Он похлопал себя по оттопыренному карману с золотом. — И спрячь свою «Химеру» под тулуп. Если местные увидят кейс, они могут решить, что там миллион долларов, и попытаются нас грохнуть. А у меня осталось три патрона. У тебя — пять. На войну не хватит. Женя открыл дверь кабины, и морозный воздух тут же лизнул лицо, напоминая, что тепличные условия закончились. Он спрыгнул на снег, поморщившись от боли в коленях, и обошел машину, чтобы открыть дверь Тэкчжу. — Давай, вылезай, — он протянул руку, чтобы помочь. — Если начнешь падать — падай на меня. Мое «жесткое» плечо все еще к твоим услугам. И сделай лицо попроще. Ты выглядишь так, будто идешь убивать императора, а нам нужно всего лишь позвонить. — Святая Тереза из тебя... как из меня балерина, — огрызнулся Тэкчжу, но в его голосе не было яда, только усталая ирония. Он позволил себе на секунду прикрыть глаза, собираясь с силами перед очередным рывком. — Если я пускал слюни... считай это смазкой для твоей куртки. Она у тебя скрипит, как старое седло. Он поерзал на сиденье, застегивая тулуп на все пуговицы, которые еще остались. Кейс пришлось сдвинуть чуть выше, прижимая его локтем раненой руки к ребрам. Это было мучительно — жесткое ребро дипломата давило прямо на край свежей перевязки, но под объемной, грязной одеждой «Химера» теперь напоминала просто горб или сверток с вещами. — Миллион долларов... Если бы они знали, что здесь, они бы заплатили миллион, лишь бы мы уехали, — пробормотал он, сползая к краю сиденья. Тэкчжу принял протянутую руку Жени. На этот раз он не стал комментировать ни грязь, ни мозоли. Он просто вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг, и позволил русскому практически стащить себя на землю. Приземление отозвалось в теле глухим ударом. Ноги подогнулись, и он тяжело навалился на Женю, уткнувшись носом в ворот его куртки. Запах табака и мороза был резким, отрезвляющим. — Я не иду убивать императора, — просипел он, выпрямляясь и перенося вес на здоровую ногу, но не отпуская плечо Жени. — Я выгляжу как ходячий труп, которого выкопали ради выкупа. Это лучшая маскировка. Они не боятся мертвецов, они их жалеют... или брезгуют. — Пошли, — скомандовал он тихо. — И помни: мы просто водители. У нас сдох аккумулятор, а груз — гнилая картошка. Не переигрывай с крутостью, Рэмбо. Они шагнули к двери фанзы. Тэкчжу толкнул её плечом, и над головой звякнул дешевый колокольчик. Внутри пахло прогорклым маслом, чесноком и дешевым табаком. Тепло ударило в лицо плотной, душной волной, от которой у Тэкчжу мгновенно закружилась голова. В помещении было темно, лишь тусклая лампа над прилавком и мерцание старого телевизора в углу освещали пространство. За единственным занятым столиком сидели трое местных — крепкие мужики в ватниках, которые замолчали на полуслове, уставившись на вошедших. За стойкой стоял пожилой китаец с лицом, похожим на печеное яблоко, и протирал стакан тряпкой сомнительной чистоты. Тэкчжу ссутулился еще сильнее, повиснув на Жене, изображая крайнюю степень изнеможения (что было недалеко от правды), но его глаза, скрытые в тени капюшона, хищно метнулись по стенам. Вон он. Красный пластиковый телефонный аппарат висел на стене за спиной хозяина. Связь с миром. — Еды... — хрипло произнес Тэкчжу на сносном мандаринском, обращаясь к старику и стараясь, чтобы голос звучал жалко, а не угрожающе. — И позвонить. Машина встала. Мы заплатим. Он сжал локоть Жени, давая знак: «Будь готов, но не дергайся».