В западне

Женя почувствовал на себе тяжелые, липкие взгляды троицы за столом. Он знал этот взгляд — смесь скуки, подозрительности и оценки потенциальной добычи. В таком месте, как это, два чужака, один из которых выглядит как полутруп, а второй — как сбежавший каторжник, были событием вечера. Он не стал играть в гляделки. Вместо этого он нарочито громко шаркнул ногами, стряхивая снег с ботинок, и, поддерживая Тэкчжу под локоть, довел его до ближайшего колченогого стула у стены, подальше от местных. — Садись, напарник, — буркнул он по-русски, но так, чтобы интонация была понятна любому: это мой человек, не трогать. — Кости брось. Усадив Тэкчжу, который сжался в комок, обнимая кейс под тулупом, словно это была единственная грелка в мире, Женя выпрямился во весь рост. В тесном помещении он казался еще огромнее, его плечи перекрывали свет от телевизора. Он медленно расстегнул куртку — не чтобы достать оружие, а чтобы показать габариты и то, что ему жарко, — и подошел к стойке. Старик-хозяин смотрел на него бесстрастно, продолжая натирать стакан, но его маленькие глазки скользнули по грязным бинтам, выглядывающим из-под рукава Жени, и по пятнам копоти на лице. Женя не стал тратить время на лингвистические упражнения. Он сунул руку в карман, и троица за столом напряглась, один потянулся к поясу, но замер и выложил на липкий пластик стойки смятую стодолларовую купюру. Грязную, в бурых пятнах, но настоящую. — Доллары, — веско сказал он, постучав по портрету Франклина грязным ногтем. — Еда. Много. Лапша, мясо. И водка. — Он указал пальцем на телефон за спиной старика. — И звонок. Сейчас. Старик замер, глядя на деньги. Для этой дыры это была выручка за неделю, а то и за две. Он медленно накрыл купюру ладонью и кивнул. Тряпка исчезла под прилавком. — Сначала звонить, — проскрипел он на ломаном русском, видимо, привыкший к разному сброду, пересекающему границу. — Еда — пять минут. Он снял трубку красного аппарата и поставил его на стойку перед Женей. Женя не обернулся к местным, но чувствовал, как напряжение за спиной спало, сменившись жадным интересом. Деньги показали, что они платежеспособные клиенты, а не бродяги, которых можно просто вышвырнуть. А ширина плеч Жени намекала, что отбирать сдачу силой будет накладно для здоровья. Он взял аппарат и протянул трубку Тэкчжу, вытягивая витой шнур на максимальную длину, чтобы тот мог говорить, не вставая со стула. — Твоя линия, Ас, — сказал он тихо, вставая спиной к стойке, между Тэкчжу и остальным залом, создавая живой щит и подобие приватности. — У тебя две минуты, пока они не начали придумывать, как нас кинуть. Звони своим, но говори тихо. И закажи нам вертолет, потому что на этом грузовике мы доедем только до первого оврага. Тэкчжу принял трубку дрожащей рукой, прижимая холодный пластик к уху так, словно это была кислородная маска. Гудок зуммера показался ему самым прекрасным звуком на свете. Он скосил глаза на Женю, оценивая его позицию. Русский стоял скалой, перекрывая обзор любопытным ушам. «Вертолет... Если бы всё было так просто, Богданов», — пронеслось в голове. Тэкчжу набрал номер по памяти. Это был не рабочий телефон НИС и не личный мобильный куратора. Это был номер «заглушки» — сервера в подвале одного компьютерного клуба в Сеуле, который принадлежал Юнхо, хакеру, обязанному Тэкчжу жизнью и свободой. Гудок. Второй. Третий. — Интернет-кафе «Кибер-Дракон», мест нет, идите нахер, — раздался заспанный, раздраженный голос на корейском. — Юнхо... — прошептал Тэкчжу, и его голос был настолько хриплым и слабым, что хакер на том конце замолчал. — Это Ас. Не вешай трубку. У меня... десять секунд. — Хён? — тон мгновенно сменился с хамского на испуганный. — Твою мать, тебя похоронили вчера в сводках! Сказали, взрыв газа в... — Слушай! — перебил его Тэкчжу, сжимая трубку до побеления костяшек. — Я в Китае. Район Дуннина. Я «груз 200» для конторы, понял? Официально я мертв. Мне нужен «зеленый коридор» до Владивостока. Не через границу, через «дыру». Он закашлялся, сгибаясь пополам, чувствуя, как бок снова начинает пульсировать. — Мне нужны документы. Два комплекта. На меня и... на моего «собаку». И деньги. Перевод на счет «Призрака» в Макао. Код активации — 77-Альфа-Зеро. Ты понял? — Два комплекта... Владивосток... — слышно было, как Юнхо яростно стучит по клавиатуре. — Хён, там сейчас жарко. Триды ищут кого-то, кто убил их связного. Это вы? — Не задавай вопросов. Просто сделай нам «чистые» личности. Запиши координаты... Тэкчжу продиктовал набор цифр, которые увидел на GPS-навигаторе грузовика перед тем, как отключиться. — Через шесть часов, — ответил Юнхо. — В порту Зарубино будет стоять траулер «Святой Петр». Капитан — наш человек. Но до Зарубино вам еще пилить и пилить... — Мы доберемся. Конец связи. Тэкчжу положил трубку, чувствуя, как силы вытекают из него вместе с адреналином разговора. Шесть часов. И еще переход через границу. Это было невозможно, но другого плана не существовало. Он поднял глаза на Женю, который все так же неподвижно стоял, закрывая его спиной. — Зарубино, — выдохнул он еле слышно по-русски, обращаясь к широкой спине напарника. — Через шесть часов нас будет ждать лодка. Но нам нужны... новые колеса. И документы, чтобы проехать посты. В этот момент старик поставил на стол перед ними две огромные, дымящиеся миски с лапшой, в которой плавали куски жирной свинины и много красного перца. Запах еды ударил в нос, вызвав головокружение посильнее кровопотери. — Ешь, — скомандовал Тэкчжу самому себе, хватая палочки непослушными пальцами. — Сначала еда. Потом... будем думать, как угнать тот пикап на улице. Он бросил быстрый взгляд на троицу за соседним столом. — Кажется, эти парни приехали на нем. У них ключи на столе. Богданов... ты готов к драке в баре? Или мне сразу предложить им выкуп золотом? Женя не сел сразу. Он сгреб ногой второй стул, придвинул его вплотную к Тэкчжу и только тогда тяжело опустился, создавая собой живую стену между напарником и залом. Он взял палочки — грубо, как держат карандаш, — и сразу же зачерпнул огромный ком лапши, отправляя его в рот. — Драка? — прочавкал он с набитым ртом, и по его подбородку потекла огненная жижа. Он не вытер её, лишь слизнул с варварским удовольствием. — Посмотри на себя, Ас. Ты сейчас опасен только для своего нижнего белья. Если начнется махач, тебя сдует сквозняком от первого удара. — Он подвинул миску Тэкчжу ближе к его рукам, буквально тыча ею ему в грудь. — Жри. Это приказ. Тебе нужна глюкоза и перец, чтобы разогнать кровь. А насчет выкупа... — Женя проглотил порцию, даже не жуя, и его глаза хищно сузились. — Мы не будем предлагать. Мы поставим их перед фактом. Золото лучше свинца. Свинец привлекает легавых, а золото делает людей глухими и слепыми. Женя ел быстро, жадно, с животным рыком, уничтожая содержимое миски за минуту. Острый бульон обжигал горло, вышибая слезу, но возвращал силы. Доев, он с грохотом поставил пустую миску на стол и вытер рот рукавом. — Шесть часов до Зарубино... — задумчиво протянул он, глядя на профиль Тэкчжу, который с трудом пытался проглотить хотя бы ложку. — Это на пределе. Нам нужно проскочить «зеленку» до рассвета. Он встал, возвышаясь над столом как скала. — Сиди здесь. И держи руку на пистолете, но под столом. Если я начну ломать им руки — стреляй в колено тому, кто дернется к выходу. Женя развернулся и тяжелым, уверенным шагом направился к столику местных. Те затихли, наблюдая за приближением огромного чужака. Женя подошел вплотную, нависая над ними. Он не стал говорить «здравствуйте». Он просто достал из кармана тяжелую золотую цепь Чена, вторую часть добычи и с глухим стуком уронил её в центр стола, прямо в тарелку с недоеденным рисом. Звон золота о фаянс прозвучал громче выстрела. — Ваша машина, — произнес Женя на китайском. Грамматика была ужасной, но интонация не требовала перевода. Он кивнул на ключи, лежащие у локтя одного из мужиков. — Сейчас. Это золото стоит три таких машины. Трое переглянулись. Один, самый здоровый, начал подниматься, его лицо налилось дурной кровью: — Ты охренел, лаовай? Женя не дал ему встать. Он положил свою огромную ладонь на плечо китайца и с силой, в которой чувствовалась гидравлическая мощь, вдавил его обратно в стул. Дерево жалобно скрипнуло. — Бери золото, — пророкотал Женя по-русски, глядя китайцу прямо в глаза тем, страшным взглядом, который видели только приговоренные. Затем перешел на китайский: — Бери. И уходи. Или я заберу ключи бесплатно. А вы останетесь здесь. На полу. Он медленно наклонился ниже, и пола его куртки распахнулась, демонстрируя рукоять пистолета и окровавленные бинты. — Выбор, — коротко бросил он. Мужик под его рукой сглотнул. Жадность боролась со страхом ровно секунду. Золото победило. Он быстрым движением сгреб цепь из тарелки, пробуя её на вес, и дрожащей рукой толкнул ключи по столу в сторону Жени. — Забирай, — буркнул он, отводя взгляд. — Она жрет много масла. Женя смахнул ключи в кулак. — Спасибо за сервис, — усмехнулся он. Он развернулся и вернулся к Тэкчжу, который все это время сидел, сжимая пистолет под столом так, что побелели костяшки. — Подъем, олигарх, — бросил Женя, подхватывая одной рукой рюкзак Тэкчжу, а второй помогая ему встать. — У нас новый лимузин. И у нас есть ровно пять минут, пока они не поняли, что продешевили, или не решили позвонить дружкам. Жуй на ходу. Тэкчжу с трудом проглотил последний кусок мяса, который встал поперек горла сухим комом. Желудок отозвался спазмом, но затем с благодарностью принял калории. Он смотрел на спину Жени, на то, как тот одним своим видом подавил волю троих крепких мужиков, и почувствовал странную смесь раздражения и облегчения. Этот русский решал проблемы с грацией бульдозера, но именно бульдозер сейчас был нужен, чтобы пробить стену, в которую они уперлись. — Ты переплатил, — просипел он, поднимаясь и прижимая кейс к груди. Ноги дрожали, но стояли. — За эту цепь можно было купить весь этот поселок вместе с жителями и их собаками. — Он позволил Жене подхватить себя под локоть. Сопротивляться было глупо — без этой поддержки он бы просто сполз по стене. Они вышли на мороз, и контраст температур снова ударил по легким. Пикап оказался старым «Great Wall» с ржавыми порогами и трещиной на лобовом стекле, но мотор работал ровно, выпуская сизые облачка выхлопа. — Зато у нас есть печка и колеса, которые не отвалятся через километр... надеюсь, — пробормотал Тэкчжу, когда Женя практически забросил его на пассажирское сиденье. В салоне пахло старым куревом и дешевым ароматизатором. Тэкчжу откинулся назад, стараясь найти положение, в котором ремень безопасности не давил бы на рану. Кейс снова лег в ноги — верный спутник, тяжелый и молчаливый. — Шесть часов до порта, — сказал он, глядя, как Женя садится за руль и с хрустом врубает передачу. — Нам нужно пересечь границу провинций. Там могут быть блокпосты. У тебя есть план, кроме как швыряться золотом в лица полицейским? Он достал из кармана смятую пачку сигарет, которую Женя отдал ему раньше, и закурил, несмотря на тошноту. Дым немного успокоил нервы. — Если нас остановят... я притворюсь мертвым или заразным. Это у меня сейчас получится убедительно. А ты... — он посмотрел на профиль напарника, освещенный тусклыми приборами. — Ты просто дави на газ. Юнхо сказал, что «Святой Петр» отходит на рассвете. Если мы опоздаем — корабль уйдет. И мы останемся в Китае навсегда. В качестве удобрения. Женя вдавил педаль газа в пол, заставляя старый пикап взреветь и вильнуть задом на обледенелой колее. Он вел машину агрессивно, вцепившись в руль так, что кожа на оплетке скрипела, но в его движениях не было паники — только холодный, расчетливый азарт гонщика, идущего на рекорд. — Считай это инвестицией в будущее, — усмехнулся он, не отрывая взгляда от дороги, где свет фар выхватывал лишь снежные вихри и черные стволы деревьев. — Я купил не машину, Ас. Я купил время. А оно сейчас стоит дороже всего золота мира. В гробу карманов нет, а мы с тобой были одной ногой в могиле. Он бросил быстрый взгляд на Тэкчжу, который курил, заполняя кабину сизым дымом. Женя не стал просить сигарету — ему сейчас нужен был кислород и концентрация. — План? — переспросил он жестко. — План простой: наглость — второе счастье. Если нас тормознут, ты не просто притворяешься мертвым. Ты изображаешь тифозного, чумного, прокаженного — кого угодно, к кому страшно подойти без скафандра. Кашляй кровью, пускай пузыри, закатывай глаза. С твоим нынешним видом тебе даже грим не нужен. Ты выглядишь как пособие для патологоанатома. Грузовик подлетел на кочке, и Женя глухо выругался, удерживая машину на дороге. — А я буду играть тупого перевозчика, который везет больного родственника к шаману в горы. Если не поверят... — он похлопал по карману, где лежала оставшаяся часть золота. — ...куплю их. А если не продадутся — буду давить. Бампер у этой колымаги железный, а совести у меня, как я уже говорил, нет. Впереди показался первый поворот на трассу. Женя сбросил скорость, проходя его в управляемом заносе, и снова утопил педаль. — Шесть часов до «Петра»... Это гонка со смертью, Тэкчжу. Нам нужно проскочить «дыру» на границе за час, а потом еще пилить по российскому бездорожью до порта. Так что докуривай и отключайся. Твоя задача — не сдохнуть по-настоящему. Мне нужен живой пассажир, чтобы разделить триумф... или камеру. Он протянул руку и врубил радио. Сквозь треск помех прорвалась какая-то заунывная китайская попса, но Женя не стал переключать. Этот шум не давал уснуть. — Спи. Я разбужу тебя, когда мы будем прорывать кордон. Или когда улетим в кювет. Одно из двух. И, кстати... — он на секунду повернул голову, и его глаза блеснули в полумраке диким, веселым огнем. — Спасибо, что не бросил меня в том вагоне. Я бы, наверное, обиделся. Тэкчжу вдавил окурок в переполненную пепельницу, где уже покоилась гора бычков предыдущего владельца. Дым последней затяжки медленно вытек из его легких, растворяясь в спертом воздухе кабины. — Не обольщайся, Богданов, — просипел он, не открывая глаз, но уголок его рта снова дернулся в той самой едва заметной, усталой усмешке. — Я втянул тебя в вагон не из сентиментальности. Просто без тебя я бы не дотащил этот чемодан. Ты — мой мул, моя грубая сила. А мулов не бросают на полпути, пока они могут идти. Грузовик снова тряхнуло, и Тэкчжу поморщился, инстинктивно прижимая руку к бандажу. Боль была его постоянным попутчиком, верным и злым псом, грызущим бок. — Чумной, говоришь... — он хмыкнул, устраиваясь поудобнее и натягивая воротник тулупа до самого носа, чтобы спрятаться от сквозняков и запаха дешевого ароматизатора. — С моей бледностью и твоим вождением мне даже играть не придется. Меня вырвет на первого же пограничника, и нас пропустят просто из брезгливости. Это... хороший план. Он прислушался к завываниям китайской попсы из динамиков. Этот звук был сюрреалистичным фоном для двух полумертвых агентов, везущих оружие массового поражения. — Разбуди меня за километр до поста, — пробормотал он, чувствуя, как тьма снова начинает затягивать сознание в вязкую воронку. — Мне нужно будет... настроиться. И постарайся не убить нас раньше времени. Я не хочу сдохнуть в кювете под эту музыку. Это будет... слишком пошлая смерть для Аса. Его голова тяжело опустилась на подголовник. Тело расслабилось, доверившись, вопреки здравому смыслу, этому безумному русскому за рулем. — И Женя... — добавил он уже на грани сна, его голос стал тихим, почти шелестящим. — Спасибо за лапшу. Ты все еще мудак, но... заботливый мудак. Тэкчжу провалился в сон, убаюканный ревом мотора и ощущением скорости, которая несла их прочь от этого проклятого места. Женя хмыкнул, глядя на то, как голова Тэкчжу бессильно мотается в такт ухабам. «Заботливый мудак». Это звучало почти как комплимент, особенно из уст человека, который полчаса назад обещал его пристрелить. — Мул, значит... — пробормотал он тихо, выключая, наконец, воющую китайскую шарманку. Тишина в кабине стала плотной, нарушаемая лишь гулом мотора и хрипами спящего. — Ну спи, погонщик. Смотри не свались с седла. Следующие три часа превратились в монотонную пытку льдом и темнотой. Дорога становилась все хуже, превращаясь из грунтовки в направление. Снег валил стеной, фары выхватывали из мглы лишь белые вихри, гипнотизирующие уставший мозг. Женя курил одну за одной, открывая окно, чтобы ледяной ветер бил по лицу, не давая векам сомкнуться. Его плечо ныло так, словно там проворачивали ржавый шуруп, но эта боль держала его в тонусе. Он пару раз косился на Тэкчжу. Тот спал тревожно, иногда вздрагивая и что-то бормоча на корейском, но не просыпался. Лицо агента в свете приборной панели казалось восковым, как у манекена, и Женя пару раз ловил себя на желании проверить, дышит ли он вообще. Но облачка пара, вырывающиеся изо рта Тэкчжу, успокаивали. Живой. Пока что. Километровый столб мелькнул в свете фар. До границы провинций оставалось всего ничего. Впереди, сквозь пелену снегопада, прорезались огни. Не теплый свет деревни, а резкие, холодные лучи прожекторов и мигание красно-синих проблесковых маячков. Блокпост. И судя по количеству машин — усиленный. Женя сбросил скорость, переходя на пониженную передачу. Пикап послушно замедлился, крадучись по колее. — Подъем, артист, — Женя не стал бить Тэкчжу. Он просто жестко сжал его здоровое колено своей широкой ладонью и тряхнул. — Твой выход. Впереди "дискотека". Он быстро оглядел себя в зеркало заднего вида. Грязный, небритый, с безумными глазами. Идеальный водитель-деревенщина. — Там три машины полиции и заграждение, — быстро проговорил он, пока Тэкчжу приходил в себя. — Я не буду останавливаться полностью, пока они не направят на нас автоматы. Как только я приоткрою окно — начинай спектакль. Кашляй так, чтобы у них стекла запотели от ужаса. И помни: мы едем в госпиталь в уездный город. У тебя подозрение на открытую форму туберкулеза или легочную чуму, мне плевать. Главное — заразно. Женя сунул руку под сиденье, нащупывая холодную сталь монтировки — на всякий случай, если актерская игра не сработает. Затем достал из кармана мятую пачку юаней и положил на торпеду, на видное место. — Ну, с богом... которого нет, — выдохнул он и подкатил пикап к полосатому шлагбауму, ослепленный лучом прожектора, бьющим прямо в лобовое стекло. К машине уже шагал полицейский в теплой шинели, с автоматом на груди и недовольным выражением лица. Женя опустил стекло ровно настолько, чтобы пролезла рука, и сразу же состроил испуганно-заискивающую мину. — Офицер! — крикнул он на ломаном китайском, перекрикивая ветер. — Беда! Помогите! Брату плохо! Кровь! Много крови! Он пихнул Тэкчжу локтем в бок, давая сигнал к началу шоу. — Давай, Ас, — прошипел он сквозь зубы, не меняя выражения лица. — Выдай им симфонию умирающего лебедя. Удар локтем в бок сработал лучше любого нашатыря. Боль прошила тело электрическим разрядом, и Тэкчжу распахнул глаза, в которых на секунду действительно мелькнула паника — не сыгранная, а рефлекторная. — Симфония... будет тебе симфония, дирижер хренов, — прохрипел он, и его голос звучал так, будто он жевал битое стекло. Ему даже не пришлось особо стараться. Его лицо и так было серым, покрытым испариной, губы потрескались, а под глазами залегли черные тени. Тэкчжу сделал глубокий, судорожный вдох — и тут же позволил реальному кашлю, который он сдерживал последние полчаса, вырваться наружу. Это был страшный звук. Влажный, булькающий, идущий из самой глубины грудной клетки. Тэкчжу согнулся пополам, его тело сотрясали конвульсии. Он незаметно сунул руку под тулуп, провел ладонью по пропитанному кровью бандажу, а затем, словно в бреду, размазал эту свежую, липкую красноту по губам и подбородку. Когда он поднял голову к приоткрытому окну, он выглядел как выходец из преисподней. — Воды... — завыл он на китайском, срываясь на визг, и рванулся к щели окна, выставляя окровавленную руку наружу, словно пытаясь схватить полицейского. — Оно горит! Внутри горит! Помогите!.. Тэкчжу закатил глаза так, что остались видны только белки, и снова зашелся в приступе кашля, брызгая слюной вперемешку с кровью на стекло и на рукав Жени. — Брат... не бросай меня... — он вцепился в плечо русского, повисая на нем всей тяжестью, и начал дышать часто, сипло, с присвистом, глядя на полицейского безумным, невидящим взглядом. — Черви... я чувствую их... они едят меня... Он сделал движение, будто его сейчас вырвет прямо на униформу стража порядка. Это была импровизация, но расчет был верным: инстинкт самосохранения у людей обычно сильнее служебного долга, особенно когда перед тобой кто-то, кто выглядит как нулевой пациент новой пандемии. Эффект превзошел все ожидания. Полицейский, увидев окровавленную руку, тянущуюся к его лицу, и услышав булькающий вой про червей, отпрыгнул от машины так резко, словно пикап превратился в огнедышащего дракона. Его рука дернулась к кобуре, но тут же метнулась к лицу, прижимая маску плотнее к носу. Инстинкт самосохранения орал громче устава: «Зараза!» Женя мгновенно подыграл, вжимаясь в свою дверь и отворачиваясь от Тэкчжу с выражением животного ужаса на лице. — Не трогай меня! — заорал он на напарника, отпихивая его локтем, а затем повернулся к полицейскому, вытаращив глаза. — Офицер! Вы видите?! Это «черная гниль»! Весь поселок слег! Мне сказали везти его в карантин, иначе сожгут дом! У меня дети! Я не хочу сдохнуть! Он схватил пачку юаней с торпеды и буквально швырнул их в приоткрытую щель окна, стараясь не коснуться полицейского. Купюры разлетелись по снегу у ног стража порядка. — На дезинфекцию! Возьмите! Только пропустите, ради Будды! Если он сдохнет здесь — мы все заразимся! Полицейский посмотрел на деньги, потом на корчащегося в «агонии» Тэкчжу, который продолжал пускать кровавые пузыри. Брезгливость и страх победили. Он махнул рукой так интенсивно, словно отгонял злых духов. — Валите! — рявкнул он через маску, делая шаг назад и пиная кнопку шлагбаума сапогом. — В госпиталь! Быстро! И не открывай больше окно, идиот! Полосатая палка поползла вверх. Женя не стал ждать, пока она поднимется полностью. Он вдавил газ, и пикап, взревев, рванул с места, едва не снеся зеркалом край будки охраны. Они пролетели мимо остальных машин полиции, провожаемые лишь равнодушными взглядами — никто не хотел связываться с чумным возком, который пропустил сам старший смены. Как только огни блокпоста остались позади, превратившись в красные точки в зеркале заднего вида, Женя выдохнул. Громко, протяжно. Его плечи, поднятые в притворном страхе, опустились. — Браво, — сказал он, сбавляя скорость до разумной, чтобы не улететь с трассы. — Станиславский вертится в гробу от зависти. Про червей — это был сильный ход. Меня самого чуть не стошнило. Он потянулся к бардачку, достал оттуда какую-то грязную тряпку и кинул её Тэкчжу. — Вытрись. Ты похож на вампира-неудачника. И проверь бок. Ты так старался, что я боюсь, ты выдавил из себя остатки крови. Женя снова закурил, хотя предыдущая сигарета была десять минут назад. Руки на руле слегка подрагивали — не от страха, а от отходняка после напряжения. — Мы прошли, Ас. Дорога на побережье открыта. Теперь только гололед и твоя смерть стоят между нами и кораблем. — Он помолчал и добавил уже серьезнее: — Ты как? В глазах не темнеет? Тэкчжу поймал тряпку в полете — реакция замедлилась, но рефлексы все еще работали. Футболка пахла машинным маслом и старым потом, но выбирать не приходилось. Он с отвращением стер с лица липкую маску из слюны и крови, чувствуя, как кожа горит от мороза и трения. — Станиславский... не бегал по лесам с дырой в боку, — просипел он, откидывая тряпку на панель. — А про червей... это была не импровизация. Это мои кишки пытались сбежать от твоей компании, Богданов. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, распахнул тулуп и заглянул внутрь. Зрелище было так себе: свежая кровь пропитала повязку, но это были последствия напряжения диафрагмы при кашле, а не открывшееся кровотечение. «Целокс» держал оборону, превратив рану в жесткий, болезненный узел. — Не течет, — констатировал он сухо, запахиваясь обратно. — Подтравливает, как старый кран, но жить буду. Пока что. Тэкчжу повернул голову к окну, прижимаясь горячим лбом к ледяному стеклу. Вибрация машины отдавала в виски, но холод помогал бороться с дурнотой. — В глазах... как в старом телевизоре с плохой антенной, — признался он тихо, глядя на мелькающие стволы деревьев. — Снег, помехи... Иногда пропадает звук. Я держусь на честном слове и злости на тебя. Он нашарил в кармане последнюю сигарету, но зажигалку достать не смог — пальцы не слушались. Тэкчжу просто зажал фильтр в зубах, не прикуривая. — Слушай меня, Женя... — его голос стал серьезным, лишенным иронии. — Когда доберемся до порта... там будет КПП. Охрана порта — это не полиция. Это частники. Они не купятся на спектакль с чумой. Там придется платить. Золотом. Оставь последнюю цепь для них. И... если я все-таки вырублюсь... Он повернулся к Жене, и его взгляд был мутным, но тяжелым. — Код для капитана «Петра»: «Северный ветер дует на юг». Ответ должен быть: «Только если паруса черные». Запомнил? Повтори. У меня мозг сейчас плавится, я могу забыть, как меня зовут, но ты должен помнить. Женя выудил из кармана ту самую дешевую зажигалку, чиркнул колесиком, высекая высокое, пляшущее на сквозняке пламя, и поднес его к кончику сигареты, зажатой в зубах Тэкчжу. — Тяни, — буркнул он, не отрывая взгляда от дороги. — А то выглядишь как школьник, который украл у папы пачку, а спички забыл. Когда огонек занялся, Женя убрал зажигалку и снова вцепился в руль. Дорога становилась все хуже, пикап мотало из стороны в сторону, как пьяную шлюпку, но Женя держал курс с пугающей уверенностью. — «Северный ветер дует на юг». Ответ: «Только если паруса черные», — отчеканил он без запинки, но с явной насмешкой в голосе. — Вы, шпионы, вечно придумываете пароли, похожие на плохие хокку. Почему нельзя просто спросить: «Ты от Юнхо?» и ответить: «Да, давай сюда бабки»? Он покосился на Тэкчжу, оценивая степень его бледности. «Помехи в телевизоре» ему не нравились. Это означало, что мозг начинает отключать периферию, экономя ресурс. — Я запомнил, Ас. Паруса черные, ветер северный, мы в заднице. Всё по классике. Женя потянулся и врубил печку на полную мощность, хотя в кабине и так было душно. — А насчет отключки... — его голос стал жестким, потеряв нотки иронии. — Если твой «телевизор» начнет гаснуть, я переключу канал ударом в челюсть. Мне не нужен овощ на переговорах с капитаном. Ты должен стоять на ногах, хотя бы для вида. Впереди, сквозь снежную круговерть, небо начало едва заметно сереть. Рассвет был близко, но до него еще нужно было дожить. — Частников в порту я беру на себя, — продолжил он, объезжая очередной сугроб. — Если они любят золото — они его получат. Если они любят выпендриваться — я сломаю им пальцы. Главное — не теряй кейс. И не теряй сознание. Расскажи мне что-нибудь. Что угодно. О чем ты думаешь, когда не пытаешься спасти мир или сдохнуть у меня на руках? Какую музыку ты слушаешь, когда не слышишь вой сирен? Говори, . Мне нужно слышать твой голос, чтобы знать, что ты еще здесь. Тэкчжу выпустил струю дыма в потолок, чувствуя, как никотин ударяет по ослабленным сосудам, вызывая легкое, звенящее головокружение. — Хокку... сложнее взломать, чем твои прямолинейные мозги, — прошептал он, и уголок его губ дернулся в слабой улыбке. — Если ты спросишь про Юнхо... любой идиот с паяльником выбьет из тебя ответ. А «черные паруса»... это образ. У тебя плохо с образным мышлением, Богданов. Ты... слишком буквальный. Как кирпич. Он затянулся снова, жадно, до жжения в фильтре. Вопрос о музыке застал его врасплох. Обычно его спрашивали о кодах запуска, счетах в офшорах или именах связных. О душе не спрашивал никто. — Джаз... — выдохнул он вместе с дымом. — Я слушаю джаз. Старый, виниловый, с треском... Чет Бейкер. Майлз Дэвис. Потому что в моей жизни... слишком много грёбаного техно и выстрелов. Мне нужна... структура хаоса, которая не бьет по ушам. Голова Тэкчжу снова мотнулась, но он с усилием заставил себя открыть глаза, уставившись на серую полоску рассвета, пробивающуюся сквозь снегопад. — А думаю я... — он сделал паузу, облизнув пересохшие губы. — О том, что когда я уйду на пенсию... если доживу... я куплю домик у моря. Там, где тепло. И буду выращивать... помидоры. Или орхидеи. Что-то, что растет медленно... и не пытается меня убить. И никакого оружия. Только садовые ножницы. Тэкчжу вдруг тихо, хрипло рассмеялся, но смех перешел в болезненный кашель. Он скривился, прижимая руку к боку. — Смешно, да? Ас... с лейкой в руках. Твоя очередь смеяться, русский. Впереди, в разрывах снежной пелены, показались уродливые, гигантские скелеты портовых кранов. Они торчали на фоне свинцового неба как виселицы. Запахло морем — солью, йодом и гнилыми водорослями. — Мы близко... — Тэкчжу выпрямился, насколько это было возможно, сбрасывая с себя оцепенение. — Вижу краны. КПП будет через километр, за железнодорожным переездом. Готовь золото, Женя. И свою улыбку маньяка. Если увидишь форму «Private Security» — это они. Частники. Они любят деньги больше, чем маму родную. Ты готов... торговаться за наши жизни? Женя хмыкнул, но в этом звуке не было привычной издевки. Он скосил глаза на Тэкчжу, пытаясь наложить образ смертоносного агента на пасторальную картинку с лейкой и грядками. — Джаз... — протянул он, выплевывая дым в приоткрытое окно. — Нытье для интеллектуалов, которым скучно жить. А помидоры... Ты же их ЮЗ с пристрастием, Ас. Если они не покраснеют к сроку, ты прострелишь им колени. Или что там у овощей вместо коленей? Корни? Он усмехнулся, но смех вышел коротким и сухим. Картинка с домиком у моря была слишком нормальной, слишком человеческой для них двоих, сидящих в ворованном грузовике с пулями в магазинах и дырами в телах. — Но я запомню, — добавил он серьезнее. — Если выживем, подарю тебе на день рождения лопату. С оптическим прицелом. Грузовик подпрыгнул на переезде, лязгнув подвеской. Железнодорожные пути остались позади, впереди выросла бетонная стена с колючей проволокой и шлагбаум, возле которого маячили фигуры в черном камуфляже без опознавательных знаков. Частники. Наемники. Те самые, у которых совесть продается на вес, как и у него самого. Женя сбавил скорость, подкатываясь к КПП плавно, не агрессивно. Он сунул руку в карман, нащупывая холодные звенья золотой цепи. Последний куш. — Моя улыбка всегда со мной, — пробормотал он, глядя, как один из охранников лениво поднимает руку, требуя остановки, а второй держит руку на цевье укороченного автомата. — Торговаться? Я не буду торговаться. Я буду делать им предложение, от которого у них потекут слюни. Он затормозил в метре от полосатого бруса. — Спрячь кейс глубже, — шепнул он, не поворачивая головы. — И лицо сделай попроще. Ты не умирающий лебедь сейчас, ты просто усталый пассажир. Не провоцируй их на жалость, провоцируй на жадность. Женя заглушил мотор, но ключи из зажигания не вынул. Он открыл дверь и медленно, демонстрируя пустые руки, вывалился из кабины на грязный снег. Он расправил плечи, становясь во весь свой медвежий рост, и растянул губы в той самой «улыбке маньяка» — широкой, зубастой, но с абсолютно ледяными глазами. — Здорово, мужики! — гаркнул он на смеси русского и ломаного английского, подходя к старшему смены. — Погода — дрянь, да? Слушайте, у нас тут деловое предложение. Нам бы ворота открыть. Без лишней бюрократии. Охранник, жующий жвачку, смерил Женю оценивающим взглядом, потом скользнул глазами по машине, где в тени сидел Тэкчжу. — Пропуск, — лениво бросил он, не впечатлившись габаритами русского. — Или валите обратно. Это частная территория. Женя не сдвинулся с места. Он лишь сунул руку в карман — охранники напряглись, стволы чуть приподнялись — и медленно вытянул золотую цепь. Она повисла на его пальце, тяжелая, массивная, блестящая даже под свинцовым небом. — Мой пропуск весит двести грамм. 999-я проба, — Женя качнул золотом перед носом охранника, как гипнотизер маятником. — Это за проезд. И за то, чтобы вы забыли, что видели эту ржавую колымагу. Глаза наемника расширились. Он перестал жевать. — А что в кузове? — спросил он, уже тише, жадно глядя на металл. — Проблемы, — честно ответил Женя, делая шаг вперед и вкладывая цепь прямо в ладонь охранника, накрывая её своей рукой. — Чужие проблемы, которые вам не нужны. Вам нужно золото и тихая смена. Верно? Он сжал руку охранника с силой, давая понять: золото твое, но если дернешься — сломаю кисть. — Открывай, командир. Мы спешим на рыбалку. Тэкчжу наблюдал за сценой сквозь грязное стекло, не дыша. Он видел, как жадность победила подозрительность. Охранник сжал кулак, пряча золото, и лениво махнул рукой напарнику в будке. Полосатый шлагбаум, скрипя, пополз вверх, открывая путь в чрево порта. Когда Женя ввалился обратно в кабину, принеся с собой волну холода и самодовольства, Тэкчжу выдохнул, откидываясь на сиденье. — Самая дорогая рыбалка в истории... — пробормотал он, глядя на профиль русского. — Ты только что отдал ему годовой бюджет небольшой африканской страны. Надеюсь, он подавится этим золотом. Пикап тронулся, проезжая под шлагбаумом. Они въехали в лабиринт из ржавых контейнеров, штабелей леса и угольных куч. Здесь пахло соляркой, рыбой и безысходностью. Огромные краны нависали над ними, как железные цапли. — Ищи... пятый пирс, — скомандовал Тэкчжу, всматриваясь в номера, намалеванные краской на бетоне. — Там должен быть траулер. Ржавый, старый, как моя жизнь. Название на борту — «Святой Петр». Хотя святости там, уверен, ни на грош. Они петляли между ангарами еще минут пять, пока дорога не уперлась в причал. И там, среди современных сухогрузов, стояло оно — судно, которое, казалось, держалось на плаву только благодаря слою краски и птичьему помету. На ржавом борту едва читались кириллические буквы: «СВЯТ... ПЕТР». На палубе, кутаясь в бушлат, стоял человек и курил, глядя на приближающийся пикап без особого интереса. — Это он, — Тэкчжу нащупал ручку двери. Пальцы онемели, но он заставил их работать. — Останови здесь. Не глуши мотор. Если пароль не сработает... дави газ и сбивай его в воду. Тэкчжу с трудом открыл дверь. Холодный морской ветер ударил в лицо, выбивая слезы, но это помогло собраться. Он не вышел — сил не было. Он просто свесился из кабины, глядя на фигуру на палубе. Человек на корабле сплюнул окурок в воду и посмотрел на них сверху вниз. Тэкчжу набрал в легкие воздуха, стараясь, чтобы голос не дрожал от боли. — Эй, на палубе! — крикнул он по-русски, коверкая слова, но четко проговаривая суть. — Северный ветер дует на юг! Он замер, сжимая пистолет под тулупом. Тишина, повисшая над пирсом, была тяжелее, чем кейс с «Химерой». Капитан медленно вытер нос рукавицей, перевел взгляд с Тэкчжу на Женю за рулем, а потом хрипло каркнул в ответ: — ...Только если паруса черные. Тэкчжу обессиленно уронил голову на грудь. — Грузи нас, Женя... — прошептал он, чувствуя, как сознание начинает гаснуть окончательно, теперь, когда цель достигнута. — Мы... дома. Почти. Женя заглушил мотор. Внезапно наступившая тишина, разбавляемая лишь криками чаек и плеском воды о гнилые сваи, показалась оглушительной. Он медленно выдохнул, выпуская пар изо рта, и его плечи, каменные от напряжения последние шесть часов, наконец опустились. — Поэт хренов... — буркнул он без злости, скорее с облегчением. — Сработало. Твои хокку стоят дороже, чем всё мое золото. Он вышел из машины, хлопнув ржавой дверью так, что с порога посыпалась труха. Обогнул капот и рывком распахнул пассажирскую дверь, не давая Тэкчжу окончательно сползти в небытие. — Эй! Отставить умирать! — рявкнул Женя, встряхивая напарника за воротник тулупа. — "Почти" не считается. Ты сдохнешь только тогда, когда я разрешу. А я не разрешаю, пока мы не выпьем за спасение. Он подхватил кейс одной рукой — привычным, мощным движением, словно тот ничего не весил, — а второй закинул руку Тэкчжу себе на шею, фактически взваливая агента на себя. — Вставай, Ас. Шевели копытами. Трап сам себя не пройдет. На палубе загремели цепи. Капитан махнул рукой, и матросы с грохотом спустили вниз шаткие сходни. Женя потащил Тэкчжу вверх, чувствуя, как тот переставляет ноги на чистом автомате, вися на нем мешком с костями. — Надеюсь, у них есть спирт, — пропыхтел Женя, ступая на ржавое железо палубы. — Тебе — наружно, мне — внутрь. И помидоры. Соленые. Как только они перевалились через леерное ограждение и подошвы ступили на палубу «Святого Петра», Женя почувствовал, как палуба под ними дрогнула — заработали дизели судна. Он оглянулся назад, на серый, заснеженный берег, на брошенный пикап с открытыми дверями. — Прощай, Китай, — бросил он в пустоту, сплевывая за борт. — Мы были хреновыми туристами. Повернувшись к капитану, который смотрел на них с мрачным спокойствием, Женя оскалился в своей фирменной улыбке, но глаза его оставались серьезными. — Каюту. Самую теплую. И врача, если есть. Если нет — ведро кипятка и чистые тряпки. Мы везем вам «северный ветер», кэп. И он, сука, очень холодный. Палуба под ногами вибрировала — этот низкочастотный гул дизеля ощущался не ушами, а костями, и для Тэкчжу он звучал как лучшая музыка, лучше любого джаза. Это был ритм бегства. Ритм жизни. Он смутно видел капитана — бородатого, обветренного мужика, похожего на старого моржа. Тот сплюнул на палубу и буркнул что-то на русском про «гостей» и «баню», но смысл слов ускользал, рассыпаясь на отдельные звуки. — Врача... нет... — прошелестел Тэкчжу, повисая на Жене всем весом, когда они начали спускаться по узкому, крутому трапу в чрево корабля. — Только... ветеринар... И тот... с плоскостопием. Узкий коридор пах соляркой, вареной капустой и старыми матрасами. Этот запах ударил в нос, и желудок Тэкчжу сделал кульбит, но пустой организм уже не мог ничем ответить. Женя буквально вволок его в каюту — тесный пенал с двумя шконками и иллюминатором, заросшим солью. Он сбросил Тэкчжу на нижнюю койку. Матрас был тонким и жестким, но после угольного вагона и кабины грузовика он показался периной. Тэкчжу рухнул на спину, и потолок с ржавыми потеками начал медленно вращаться перед глазами. Он все еще судорожно сжимал ручку кейса, прижимая его к себе. — Северный ветер... стих, — выдохнул он, глядя на Женю, который заполнил собой все пространство каюты, закрывая собой тусклую лампочку. — Эй, русский... Он с трудом разжал пальцы. Кейс остался лежать на его животе, давя тяжестью на диафрагму. — Забери... «Химеру». Спрячь... под шконку. И... — его глаза начали закрываться сами собой, веки налились свинцом. — ...если начнешь меня резать... или шить... не буди. Я хочу... проспать свою смерть... если она придет. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в черную, качающуюся бездну сна — это то, как грубые руки Жени стягивают с него грязный тулуп, и запах моря, который, наконец, перебил запах крови. — Разбуди... в России... — прошептал он в темноту и отключился.