В западне

Железная дверь каюты захлопнулась с тяжелым лязгом, отсекая ледяной вой ветра, но запирая внутри густой, спертый воздух. Пахло перегаром, машинным маслом и въевшейся в обшивку сыростью. Вибрация палубы здесь, внизу, ощущалась иначе — как дрожь огромного, больного зверя, перемалывающего ледяную крошку за бортом. Женя с усилием разжал пальцы Тэкчжу — те были деревянными, сведенными судорогой, словно у мертвеца. Кейс глухо стукнул об пол. Женя грубо, пинком загнал «Химеру» в самый темный угол под нижнюю шконку, туда, где каталась пустая пивная банка. — Проспать смерть... Романтик хренов, — пробурчал он, глядя на обмякшее тело. Он действовал быстро и без лишней сентиментальности. Рывком стянул с Тэкчжу тяжелый, пропитанный грязью и запекшейся кровью тулуп, бросив его грязной кучей у порога. В нос ударил резкий, тошнотворный запах свернувшейся крови и химического ожога от гемостатика, смешанный с потом. Женя достал складной нож, щелкнул лезвием и, не тратя времени на пуговицы, разрезал свитер Тэкчжу от горла до низа. Под грязной тканью открылась картина маслом: бандаж потемнел, став твердым, как кора дерева. «Целокс» превратил рану в бетонную пробку, вокруг которой кожа воспалилась и покраснела, но свежих потеков не было. Пробка держала. Пока что. Женя накрыл агента колючим, пахнущим пылью флотским одеялом, натянув его до самого подбородка. Тэкчжу выглядел жутко — лицо серое, с заострившимися чертами, губы потрескались. Он дышал тяжело, с присвистом, словно воздух продирался через наждачную бумагу. — Россия далеко, Ас, — сказал Женя в пустоту, вытирая липкие руки о свои штаны. — До неё еще доплыть надо. А пока твой курорт — это я. Он тяжело опустился на соседнюю койку, чувствуя, как собственные суставы скрипят в унисон с переборками корабля. Адреналин уходил, оставляя после себя свинцовую усталость и тупую боль в вывихнутом плече. Женя откинулся на спину, уставившись в ржавый потолок, и закрыл глаза. Спать было нельзя. Теперь его работа — слушать. Если сиплые хрипы с нижней койки прекратятся — значит, он везет во Владивосток труп. Сон не был спасением. Это был вязкий, удушливый бред, скроенный из обрывков реальности и галлюцинаций. В темноте звучал джаз — ломаный, атональный ритм, который выбивал не контрабас, а поршни корабельного двигателя. Ту-дух, ту-дух... Соло на трубе превращалось в вой ветра, а вместо клавиш пианино кто-то нажимал на его оголенные нервы. Ему снилось, что он сажает помидоры в снег, но вместо воды поливает их собственной кровью, и они чернеют, превращаясь в уголь. Тэкчжу вынырнул из этого кошмара рывком, судорожно втянув воздух. В каюте было темно, лишь из коридора сквозь жалюзи на двери пробивался тусклый, болезненно-желтый свет. Первым, что он почувствовал, была жажда — такая дикая, что язык казался куском наждачной бумаги, прилипшим к нёбу. Вторым пришла боль. Бок горел так, словно туда зашили раскаленный утюг. «Целокс» затвердел камнем, и каждое движение грудной клетки отдавалось тупой, тянущей мукой. Он попытался пошевелиться, но тело было чужим, тяжелым, налитым свинцом лихорадки. Одеяло кололо кожу, пропитанную потом. Тэкчжу с трудом повернул голову. На соседней койке темнел массивный силуэт. Женя лежал неподвижно, но Тэкчжу кожей чувствовал, что тот не спит — или спит так, как спят хищники, готовые к прыжку от любого шороха. — Я... не умер... — прохрипел Тэкчжу. Голос был едва слышен за шумом двигателя, похожий на скрежет ржавой петли. — Это... разочаровывает. Он облизнул потрескавшиеся губы, чувствуя вкус железа и соли. — Воды... — выдавил он, пытаясь приподняться на локте, но рука предательски подогнулась, и он снова рухнул на тощую подушку, тяжело дыша. — Эй, русский... Если ты выпил весь спирт... и не оставил мне воды... я тебя прокляну. Где мы? Сколько я... был в отключке? Шорох на соседней койке прекратился мгновенно. Женя не просыпался — он просто переключил режим с «ожидания» на «действие». Сетка старой кровати жалобно взвизгнула под его весом, когда он рывком сел, свесив ноги в тяжелых ботинках на пол. В полумраке каюты он казался еще массивнее, чем при свете — бесформенная гора мышц и усталости. — Проклятия оставь для своих мемуаров, — пророкотал он голосом, в котором слышался хруст. — Я не пил. Я слушал, как ты хрипишь. Звук, доложу я тебе, как у сломанного аккордеона. Женя протянул руку в темноту, нашаривая на шатком столике пластиковую бутылку с водой. Вода была теплая, затхлая, но для обезвоженного организма — нектар. Он подошел к койке Тэкчжу, нависая над ним темной тучей, и, не спрашивая разрешения, просунул широкую ладонь под затылок агента, грубовато, но надежно приподнимая его голову. — Пей. Маленькими глотками, — скомандовал он, поднося горлышко к пересохшим губам Тэкчжу. — Если блеванешь — будешь спать в луже. Я убирать не стану. Пока Тэкчжу жадно, захлебываясь, глотал воду, Женя второй рукой коснулся его лба. Ладонь была шершавой, мозолистой, но прохладной по сравнению с кожей агента. — Ты горишь, Ас, — констатировал он без эмоций, убирая бутылку, когда Тэкчжу сделал несколько глотков. — Четыре часа мы в пути. Сейчас нейтральные воды, идем вдоль границы. Штормит. Он опустил голову Тэкчжу обратно на подушку и выпрямился, уперевшись руками в низкий потолок каюты, чтобы размять спину. — Твоя «бетонная пробка» держит кровь, но организм в шоке. Ты бредил. Нес какую-то чушь про помидоры и джаз. — Женя наклонился ниже, заглядывая в мутные глаза напарника. — Скажи честно: у тебя есть аллергия на антибиотики? Потому что в судовой аптечке я нашел только старый советский пенициллин и просроченный аспирин. И если я вколю тебе не то... ты сдохнешь не от пули, а от анафилактического шока. Вода отдавала пластиком и застоялой тиной, но этот вкус показался лучше любого элитного бурбона. Тэкчжу пил жадно, пока Женя не убрал бутылку, и только когда пластик исчез от губ, он почувствовал, как желудок скрутило болезненным спазмом — организм, отвыкший от всего, кроме боли, принял жидкость с протестом. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как капля воды скатилась по подбородку на шею, туда, где билась жилка, готовая лопнуть от давления. — Помидоры... это была метафора, — просипел он, пытаясь вернуть голосу хоть каплю твердости, но вышло жалко и скрипуче. Стыд от того, что Женя слышал его бред про мирную жизнь, жег сильнее лихорадки. — Не принимай на свой счет. Ты в мои мечты... не вписываешься. Тэкчжу закрыл глаза, прислушиваясь к своему телу. Оно было чужим. Горячим, ватным, но с эпицентром боли в правом боку. Шторм за бортом качал их ржавое корыто, и каждый крен судна отзывался тошнотой. — Нет у меня аллергии... — выдохнул он, снова открывая глаза и фокусируя мутный взгляд на лице русского. — Ни на плесень, ни на пенициллин. Коли. Если это дерьмо поможет мне дожить до берега... я готов хоть крысиный яд принять. Он попытался сдвинуть одеяло вниз, чтобы освободить место для укола, но пальцы были слишком слабыми. Тэкчжу бессильно уронил руку на матрас. — Аспирин оставь себе... от похмелья, — добавил он, и на губах появилась тень его обычной ядовитой ухмылки. — Четыре часа... Значит, мы уже в российских водах? Или болтаемся как говно в проруби? Что с документами, Богданов? Юнхо... вышел на связь? Мне нужно знать... встретят нас с цветами или с наручниками. Женя не ответил сразу. Он был занят: зубами сорвал металлическую крышку с флакона, с глухим стуком поставил его на тумбочку и начал набирать мутную жидкость в шприц. Игла вошла в резиновую пробку с неприятным скрипом, от которого у нормального человека свело бы зубы. — Цветы... — пробормотал он, щелкнув ногтем по шприцу, выгоняя пузырьки воздуха. — Цветы приносят только на могилы, Ас. А наручники... это, считай, комплимент в нашем деле. Значит, тебя всё еще боятся. Он подошел к койке, держа шприц как дротик. В тусклом, желтушном свете игла блеснула холодной, безжалостной сталью. — Повернись на здоровый бок. Или хотя бы расслабь булку. Это масляный раствор, густой, как солидол. Если напряжешь мышцу — игла сломается внутри, и я буду выковыривать её ножом. Женя не стал ждать приглашения. Он бесцеремонно стянул одеяло вниз, грубовато перевернул Тэкчжу на бок и сдернул край разрезанных штанов, обнажая его ягодицы. Ватка, щедро смоченная в спирте, обожгла горячую кожу холодом. — Дыши, — коротко бросил Женя и с размаху, без лишних нежностей, вогнал иглу в мышцу. Лекарство входило туго, распирая ткани жгучей, тягучей болью. Женя давил на поршень медленно, методично, удерживая Тэкчжу тяжелой ладонью, чтобы тот не дёрнулся. Вынув иглу, он с силой, почти до синяка, растер место укола той же ваткой. — Жить будешь, — буркнул он, натягивая одеяло обратно до самого подбородка. — Теперь по делу. Женя достал из кармана телефон Тэкчжу. Экран вспыхнул в темноте, освещая его небритое, измазанное копотью лицо снизу мертвенно-голубым светом. — Твой «Кибер-Дракон» проснулся полчаса назад. — Он развернул экран к глазам Тэкчжу. — «Пакет в ячейке 404 на вокзале Владивостока. Код тот же. Лодка идет до Зарубино, дальше — сами». Он сунул телефон обратно в карман. — Мы в территориальных водах РФ. Но шторм усиливается. Капитан говорит, к пирсу подойти не сможет — разобьет корыто о бетон. Придется пересаживаться на лоцманский катер на рейде. В открытом море. — Женя посмотрел на трясущегося в ознобе агента. — Тебе придется собрать свои кишки в кулак еще раз, Ас. Если упадешь в воду при пересадке — я за тобой не нырну. Вода ледяная, сердце остановится раньше, чем ты намокнешь. Жгучий комок в мышце пульсировал в такт с ударами волн о борт, словно Женя вогнал туда не лекарство, а расплавленный свинец. Тэкчжу стиснул зубы до скрипа, уткнувшись лицом в затхлую подушку, чтобы не застонать. Его тело била крупная дрожь — коктейль из лихорадки, боли и того самого «северного ветра», который пробирал даже здесь, в трюме. — Ячейка 404... — выдохнул он в подушку, когда первый спазм отступил. Смешок вышел похожим на кашель. — Символично. Ошибка. Страница не найдена. Как и мы с тобой. Призраки в системе. Тэкчжу с трудом перевернулся на спину. Потолок каюты качался, вызывая новый приступ морской болезни. Он посмотрел на Женю — этот огромный, грубый силуэт был единственной стабильной точкой в его рассыпающемся мире. Угроза про ледяную воду не напугала, она прозвучала как трезвый расчет. — Если я упаду... не ныряй, — просипел он, облизывая сухие губы. — Просто пристрели меня сверху. Считай это... актом гуманизма. Я ненавижу холодную воду больше, чем твои уколы. Лучше пуля, чем смерть от переохлаждения в компании рыб. Он скосил глаза в темный угол, где под койкой лежала «Химера». — Но у нас проблема, Богданов. Мои руки... сейчас держат только одеяло. Я не смогу удержать кейс на пересадке, если придется прыгать. — Тэкчжу перевел тяжелый, лихорадочный взгляд на Женю. — Ты привяжешь его к себе. Скотчем, веревкой, кишками капитана — мне плевать. Груз должен остаться сухим. Если я пойду на дно — хрен с ним, но кейс должен попасть на катер. Ты понял меня? Это приоритет. Я — расходный материал. Кейс — нет. Женя молча слушал этот бред умирающего лебедя, но его руки уже работали. Он вытащил из-под койки «Химеру», сдул пыль с крышки и окинул взглядом тесную каюту в поисках крепежа. В углу, среди промасленной ветоши, валялся моток капронового троса — жесткого, пропитанного солью и мазутом. — Расходный материал... — передразнил он, выпрямляясь и пробуя трос на разрыв. Веревка выдержала рывок его здоровой руки. — Ты не материал, Ас. Ты — мой банкомат. А банкоматы не топят, их чинят. Твой труп мне денег не переведет, так что заткнись и береги силы для прыжка. Женя подошел к кейсу. Он действовал быстро и грубо: обмотал трос вокруг ручки и корпуса дипломата, создавая сложную систему узлов, затем перекинул свободные концы через свои плечи, сооружая подобие рюкзака. Кейс лег на его спину тяжелой, неудобной плитой, давя на больное плечо, но Женя лишь скрипнул зубами. Боль была привычным фоном, как и шум шторма. — Если ты упадешь, я не буду тратить патрон, — бросил он, затягивая последний узел на груди так туго, что перехватило дыхание. — Я просто плюну сверху. Пули нынче дороги, а ты и так мне должен как земля колхозу. В этот момент судно содрогнулось от чудовищного удара волны. Металл заскрежетал, словно «Святого Петра» пытались разломить пополам гигантские клещи. Лампочка под потолком мигнула и погасла, оставив их в полной темноте, разбавляемой лишь красным аварийным светом из коридора. Дверь каюты распахнулась с грохотом, ударившись о стену. На пороге возник мокрый с головы до ног матрос, с которого ручьями текла вода. — На выход! — заорал он, перекрикивая рев стихии. — Катер подошел! У вас минута, пока нас не раскидало! Женя шагнул к койке Тэкчжу. В красном свете его лицо казалось маской демона. Он рывком вздернул агента на ноги, не давая тому времени на осознание боли. — Слышал? — прорычал он прямо в лицо Тэкчжу, удерживая его за шкирку, как котенка, чтобы тот не рухнул на пол. — Время пошло. Если ноги не держат — ползи. Если не можешь ползти — цепляйся за меня зубами. Но мы уходим с этого корыта прямо сейчас. Вперед! Аварийное освещение заливало коридор цветом свернувшейся крови. Палуба ушла из-под ног с тошнотворным провалом, швыряя желудок к самому горлу. Воздух был густым, влажным, пропитанным запахом перегоревшей солярки и животного страха, исходящего от самого корабля, стонущего под ударами волн. Рывок Жени отозвался в теле вспышкой ослепительной белой боли, заглушившей даже вой шторма. Тэкчжу не вскрикнул — на крик просто не было воздуха. Он повис на руке русского, вцепившись побелевшими пальцами в мокрую ткань его куртки, как краб в обломок скалы. Ноги переплетались, колени были жидкими, но инстинкт самосохранения, подстегнутый грубой силой напарника, заставил их двигаться. — Я... иду... — выдохнул он, сплевывая вязкую слюну на ржавый металл. — Не смей... поскользнуться, скотина. Мир сузился до широкой спины впереди, перечеркнутой лямками троса. Кейс бился о позвоночник Жени, и этот глухой ритм стал новым сердцебиением Тэкчжу. Его собственное тело было сейчас просто мешком с болью и лихорадкой, который нужно было перетащить через ледяной ад. Гордость осталась в каюте вместе с грязным тулупом; сейчас он был лишь паразитом на теле хозяина. Они вывалились на открытую палубу, и ледяной душ из соленой воды и ветра мгновенно пробил озноб, заставив зубы выбить дробь. Рев стихии здесь был оглушительным, подавляющим. Внизу, в черной, кипящей пене, плясал маленький лоцманский катер, то взлетая на гребень волны почти до уровня борта, то проваливаясь в бездну, обнажая скользкое брюхо траулера. Разница высот скакала от метра до трех, превращая прыжок в русскую рулетку. Женя подтащил его к леерному ограждению, где уже стоял матрос, пытаясь поймать момент сближения судов. — Прыгай на счет «три»! — заорал Женя, перекрикивая шторм, и его рука на шивороте Тэкчжу сжалась, готовясь швырнуть его вниз, как мешок с мусором. — Если промахнешься — сломаешь ноги о палубу катера! Раз!.. Два!.. — Три! — рявкнул Женя, и в этом звуке не было ничего человеческого, только команда детонатора. Он не стал ждать, пока Тэкчжу оттолкнется своими ватными ногами. Женя сделал это за него. Его рука, вцепившаяся в воротник и пояс корейца, сработала как катапульта. Он вложил в этот рывок всю инерцию своего массивного тела, буквально швыряя Тэкчжу в ревущую пустоту над черной водой, целясь в скользкую палубу катера, который в этот миг взлетел на волне навстречу. Тэкчжу полетел вниз мешком. Секундой позже, не давая страху сковать мышцы, Женя прыгнул следом. Кейс за спиной, примотанный тросом, сработал как свинцовый балласт, ускоряя падение. Удар. Приземление вышибло дух. Тэкчжу рухнул на мокрый металл катера, покатившись по наклонной палубе к борту. Женя приземлился тяжелее, на четвереньки, с грохотом, от которого, казалось, должны были треснуть ребра. Кейс «Химера» с размаху ударил его по позвоночнику, впечатывая в сталь, но амортизировал удар. Катер тут же ухнул вниз, в провал между волнами, и их швырнуло друг на друга. Ледяная вода перехлестнула через низкий борт, накрывая их с головой, обжигая холодом, от которого сердце пропустило удар. Женя, отплевываясь от соленой горечи, вслепую шарил руками по палубе, пока его пальцы не наткнулись на ногу Тэкчжу. — Не смыло?! — прорычал он, подтягивая агента к себе за штанину, как выброшенную на берег рыбу. — Живой?! Он схватил Тэкчжу за грудки и рывком посадил, прижимая спиной к рубке катера, чтобы того не унесло следующим валом. Лицо Жени, мокрое, с прилипшими ко лбу волосами, было в сантиметре от лица напарника. Его глаза горели диким, адреналиновым бешенством. — Отвечай! Кости целы? Кейс на мне? Катер взревел моторами, отваливая от борта «Святого Петра», и их снова швырнуло, вдавливая в переборку. — Мы во Владивостоке, сука, или на дне? Удар о палубу отозвался в теле так, словно его пропустили через гидравлический пресс. Тэкчжу почувствовал, как внутри что-то хрустнуло — может быть, ребро, а может, просто сам каркас его выдержки. Ледяная вода, накрывшая их секундой позже, сработала как удар тока: сердце, готовое остановиться от болевого шока, забилось в паническом, рваном ритме, разгоняя по венам не кровь, а ледяную крошку. Он судорожно втянул воздух, смешанный с солеными брызгами, и тут же закашлялся, сгибаясь в три погибели. Бандаж на боку мгновенно пропитался ледяной водой, но жесткая корка «Целокса» внутри раны, кажется, выдержала, ответив на удар лишь новой вспышкой тупой, грызущей боли, от которой потемнело в глазах. — Не ори... — прохрипел он, вцепляясь в мокрый рукав Жени, чтобы не сползти обратно в бурлящую за бортом пену. Хватка была слабой, пальцы скользили по синтетике. — Я еще... не сдох. К твоему сожалению. Тэкчжу с трудом поднял голову, щурясь от ветра, который швырял в лицо ледяную крупу. Женя нависал над ним мокрой, разъяренной скалой, а за его спиной, примотанный тросами, темнел угловатый силуэт кейса. — Твой горб... на месте, Квазимодо, — выплюнул Тэкчжу, сплевывая соленую горечь. — Если «Химера» промокла... мы зря ломали кости. Катер снова подбросило, двигатель взвыл, борясь с волной, и Тэкчжу глухо ударился затылком о металлическую переборку рубки. В глазах поплыли красные и зеленые круги, смешиваясь с огнями далекого берега, которые то появлялись, то исчезали за черными гребнями волн. — Это Владивосток... — прошептал он, глядя на эти тусклые огни с какой-то болезненной жадностью. — Я вижу... краны. И смог. Никогда не думал, что буду так рад видеть... этот серый ад. Он попытался подтянуть ноги под себя, но они были абсолютно чужими, словно не принадлежали ему. Холод проникал в кости быстрее, чем пули. — Тащи меня... внутрь, Богданов. Если я останусь здесь... я превращусь в ледяную скульптуру до того, как мы причалим. И молись... чтобы телефон в моем внутреннем кармане был водонепроницаемым. Иначе Юнхо нас потеряет, и мы сдохнем на пирсе как бродячие псы. Ледяной ветер залива Петра Великого не просто дул — он сдирал кожу, смешивая соленые брызги с мазутной пленкой воды. Катер шел галсами, прорубая черные валы, и каждый удар днища о воду отдавался в позвоночнике Жени тупой, скрежещущей вибрацией, многократно усиленной весом примотанного к спине кейса. Женя не стал тратить драгоценное дыхание на сочувствие. Он перехватил Тэкчжу поперек туловища, игнорируя сдавленный, булькающий стон напарника, и, балансируя на скользкой палубе как пьяный медведь на льду, потащил его к двери рубки. Металл ручки был ледяным, пальцы скользили, но Женя навалился плечом, вышибая дверь внутрь весом своего тела. В рубке было тесно, шумно и накурено, но здесь было тепло — жар от двигателя пробивался сквозь пол. Женя буквально швырнул Тэкчжу на узкий, оббитый рваным дерматином диванчик, а сам рухнул на одно колено рядом, дрожащими пальцами стягивая с себя промокшие лямки троса. Кейс с глухим, тяжелым стуком ударился о рифленый пол. — Если этот телефон сдох, я скормлю его тебе по частям, плата за плату, — прорычал он, бесцеремонно залезая ледяной, огромной рукой за пазуху Тэкчжу, прямо под мокрый свитер, выискивая аппарат. Тело агента под одеждой было пугающе горячим — человеческая печка, сжигающая последние ресурсы. Женя выдернул смартфон. Корпус был влажным, стекло в разводах. Он нажал кнопку питания, затаив дыхание, глядя на черный прямоугольник с ненавистью. Секунда, две... Дисплей мигнул и выдал тусклый свет загрузки, а затем — одну палку сети. — Живучая тварь, как и хозяин, — выдохнул Женя, бросая телефон на колени Тэкчжу. Катер резко сбросил обороты, вода за бортом перестала бесноваться — они вошли в тихую воду бухты Золотой Рог. Рулевой, мрачный тип в вязаной шапке, не оборачиваясь, сплюнул в пустую банку из-под кофе и кивнул на лобовое стекло, за которым в серой, грязной мгле рассвета проступали очертания бетонного причала. — Четвертый пирс, — буркнул он, перекрывая гул дизеля. — Вас встречают. Два черных «Гелендвагена». Стоят без фар. Это ваши друзья, или мне готовиться к стрельбе? Бухта Золотой Рог встретила их запахом мазута, гнилой рыбы и мокрого бетона. Тишина здесь была обманчивой, липкой, как нефтяная пленка на воде. Сквозь грязное, запотевшее стекло рубки Тэкчжу с трудом разглядел два черных, угловатых силуэта, притаившихся на краю пирса, словно хищники в засаде. Без фар, без движения — только темный металл и тонировка. Тэкчжу заставил свои онемевшие пальцы сжаться вокруг телефона. Экран светился единственным сообщением от Юнхо, пришедшим минуту назад: «Встречают. Цвет черный. Номера 666 и 999. Не стрелять без команды». Он поднес телефон к глазам, щурясь, чтобы пляшущие буквы перестали расплываться в цветные пятна. — «Гелендвагены»... — просипел он, и звук вышел похожим на скрежет металла по стеклу, прерываемый стуком собственных зубов. — В России на таких ездят либо бандиты, либо те, кто их крышует. Для нас... разницы нет. Он попытался вытереть лицо мокрым рукавом, но только размазал соленую воду и грязь. Его трясло так, что диванчик под ним вибрировал. Жар от воспаленной раны боролся с ледяным холодом промокшей одежды, превращая тело в поле битвы, где проигравшим был он сам. Он чувствовал себя куском мяса, который везут на разделку, но инстинкт агента, въевшийся в подкорку, заставлял мозг работать даже на грани отключки. Тэкчжу перевел взгляд на Женю. В полумраке рубки русский казался огромным, но даже его железная выдержка имела пределы. — Подай сигнал... рулевому. Пусть моргнет ходовыми огнями. — Тэкчжу судорожно вдохнул, подавляя кашель, разрывающий грудь. — Два коротких, один длинный. Это код подтверждения. Он медленно, преодолевая сопротивление мокрой одежды и одеревеневших мышц, сунул руку за пазуху, нащупывая рукоять пистолета. Пальцы едва гнулись, но спусковой крючок они чувствовали. — Смотри на машины, Богданов. Если в ответ не моргнут фарами... или если из дверей выйдут люди с оружием раньше времени... — его голос упал до зловещего шепота. — ...стреляй на поражение. Сразу. У нас нет друзей в этом порту. Только сообщники. И те продадут нас, если цена будет подходящей. Рулевой, буркнув под нос проклятие, потянулся к тумблерам дрожащей рукой. Щелчок был едва слышен за гулом дизеля. Вспышка. Вспышка. Пауза. Вспышка. Желтый свет ходовых огней разрезал серую мглу, отражаясь в грязной, маслянистой воде бухты, как сигнал бедствия с тонущей подлодки. Женя не смотрел на приборы. Его взгляд прикипел к черным силуэтам на пирсе. Его правая рука, спрятанная под мокрой курткой, сжала рукоять пистолета так, что пальцы побелели. Оружие было ледяным, скользким от конденсата, но это был единственный предмет в этом мире, которому он доверял безоговорочно. Секунда тишины растянулась в вечность, в которой слышалось только сиплое дыхание Тэкчжу и плеск волн о борт. Вдруг тьма на берегу взорвалась белым ксеноном. Фары головной машины вспыхнули. Один длинный луч, пробивший туман насквозь, ослепляя. Затем темнота. И два коротких, резких мигания. — Ответ принят, — пророкотал Женя, но пальцы с рукояти не убрал. — Они знают ноты, Ас. Но это еще не значит, что они не фальшивят. Катер глухо ударился бортом о покрышку, висящую на бетонной стене пирса. Двигатель чихнул и затих. Из «Гелендвагенов» синхронно вышли четверо. Двое остались у дверей, двое двинулись к краю причала. Строгие черные пальто, никаких зонтов, несмотря на ледяную морось. Руки пустые, опущены вниз, но по характерной, пружинистой походке и тому, как они сканировали сектор, Женя безошибочно узнал породу. Это были не бандиты. Это была «контора». Или частники очень высокого полета. — Подъем, — Женя наклонился, подхватывая кейс с пола. С «Химеры» текла вода, оставляя лужу на рифленом металле. — Твоя карета подана. — Он схватил Тэкчжу за шиворот, рывком вздергивая его с дивана, не давая времени на стоны. — Если увидишь, что я падаю — падай первым, — шепнул он на ухо напарнику, толкая его к выходу из рубки на пронизывающий ветер. — И улыбайся. Ты же рад видеть Родину? Даже если она встречает нас дулами. Сырой бетон пирса под подошвами показался Тэкчжу зыбучим песком. Земля качалась сильнее, чем море — вестибулярный аппарат, уничтоженный штормом и кровопотерей, окончательно сдался. Если бы не железная хватка Жени на его шивороте, он бы рухнул лицом в масляное пятно у кнехта сразу, как только шагнул с борта. Ветер здесь, на открытом пространстве, был не просто холодным — он был мертвым. Пахло мокрым углем, выхлопом дорогих машин и тем особым запахом большого порта, где жизнь стоит копейки. — Родина... — прохрипел Тэкчжу, и его губы скривились в подобии оскала, который Женя мог принять за улыбку. — Это твоя ледяная преисподняя, Богданов. Не моя. Я здесь только... турист с очень плохой страховкой. Он поднял тяжелый, затуманенный взгляд на встречающих. Люди в черных пальто стояли неподвижно, как надгробные памятники. Никаких эмоций. Никакого сочувствия. Только холодный профессионализм, оценивающий степень ущерба «груза». Тэкчжу знал этот взгляд — так смотрят на скаковую лошадь, которая сломала ногу: пристрелить или наложить гипс? Один из мужчин, высокий, с лицом, словно высеченным из гранита, сделал шаг вперед. Снег хрустнул под его лакированными туфлями. Он не смотрел на Тэкчжу. Его взгляд был прикован к кейсу в руке Жени. — «Северный ветер»? — спросил он по-русски. Голос был ровным, лишенным интонаций, как у автоответчика. Тэкчжу почувствовал, как рука Жени на его спине напряглась, готовая к рывку. Это была не встреча друзей. Это была сделка с дьяволом на перекрестке ветров. — ...Только если паруса черные, — выдохнул Тэкчжу раньше, чем Женя успел открыть рот. Он хотел показать, что еще способен говорить, что он все еще «Ас», а не мешок с костями. — Код 77-Альфа. Деньги... ушли? Мужчина чуть склонил голову, и его взгляд наконец скользнул по Тэкчжу, задержавшись на мокром, пропитанном кровью свитере. — Транш подтвержден, — сухо ответил он. — Машина 666 — для груза. Машина 999 — для... персонала. Врач ждет на базе. Он сделал приглашающий жест рукой в кожаной перчатке в сторону открытых задних дверей «Гелендвагенов». — Садитесь. У вас мало времени. Город перекрывают. Кто-то очень сильно хочет найти двух «туристов», убивших триаду. Тэкчжу покачнулся, и тьма на краю зрения резко сузилась в туннель. — Женя... — прошептал он, не двигаясь с места. — Мы не разделимся. Груз и персонал... едут в одной машине. Или мы не едем никуда. Скажи им... пока я не упал. Женя даже не моргнул. Он лишь сильнее вжал пальцы в плечо Тэкчжу, причиняя боль, которая сейчас была единственным, что держало корейца в сознании. В голове русского мгновенно щелкнул предохранитель: разделение — это ликвидация. Кейс — заказчику, курьеров — в овраг. Классика жанра, написанная кровью таких же идиотов, как они. — Хреновая у тебя логистика, начальник, — пророкотал Женя. Его голос, низкий и вибрирующий от ярости, перекрыл шум ветра и гул порта. — Мы не пазл, чтобы нас собирать по частям. Он сделал тяжелый, давящий шаг вперед, сокращая дистанцию до «гранитного» человека. Женя не стал выбирать между машинами. Он выбрал ту, что стояла ближе, игнорируя номера. Он демонстративно поднял кейс, так, чтобы свет фар ударил в мокрый, исцарапанный металл «Химеры». — Груз привязан к моей руке. А моя рука привязана к его жизни, — он мотнул головой в сторону висящего на нем Тэкчжу. — Это пакет «Всё включено». Либо мы оба садимся в одну машину и едем к твоему врачу, либо я прямо сейчас проверяю, насколько этот дипломат ударопрочный, об твою голову. А потом мы посмотрим, как быстро «триада» найдет этот цирк. Женя сплюнул под начищенные туфли встречающего, оскалившись в улыбке, от которой веяло могильным холодом. От него пахло немытым телом, морем и безумием человека, которому нечего терять. — Открывай дверь. Живо. У меня нервы ни к черту, палец может дернуться на спуске даже от чиха. Не дожидаясь ответа, он плечом оттеснил «гранитного» с дороги и рванул ручку ближайшего «Гелендвагена». Салон пах дорогой кожей и теплом — запах рая для промерзших до костей беглецов. Женя буквально запихнул Тэкчжу внутрь, на заднее сиденье, и тут же ввалился следом, затаскивая кейс и захлопывая дверь перед носом охраны, отрезая их от внешнего мира тонированным стеклом. — Залезай в угол, — выдохнул он, мгновенно блокируя двери изнутри. — И держи пушку, Ас. Если водитель дернется не по маршруту — стреляй ему через спинку сиденья. В позвоночник. Тишина в салоне «Гелендвагена» оглушала. Она была плотной, вакуумной, отсекающей рев ветра и шум порта, словно они переместились в другую вселенную. Запах дорогой кожи, мужского парфюма и тепла от климат-контроля ударил в ноздри, вызывая мгновенный приступ головокружения. Тепло, которого он так жаждал, сейчас казалось удушливым, оно обволакивало, тянуло на дно сна, как мягкая паутина. Тэкчжу сполз в угол сиденья, стараясь не касаться спиной обивки — любое давление на кейс или собственное тело вызывало вспышки боли. Его рука с пистолетом дрожала так сильно, что он был вынужден упереть локоть в колено, а ствол направить в спинку водительского кресла, ровно туда, где должен находиться позвоночник шофера. — Уютно... как в гробу с подогревом, — прохрипел он, и его взгляд встретился в зеркале заднего вида с глазами водителя — холодными, внимательными глазами профессионала, который оценивал риски. Тэкчжу с усилием взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине салона как выстрел. — Глаза... на дорогу, — просипел он, не отводя взгляда от зеркала. — Если ты моргнешь не так... или повернешь не туда... я испорчу этот элитный салон своими мозгами и твоей кровью. Мне терять нечего. Я уже мертв. Машина плавно тронулась, мягко покачиваясь на амортизаторах. Тэкчжу чувствовал, как «Гелендваген» набирает скорость, выезжая с пирса. Город за тонированными стеклами был размытым пятном серых огней и теней. — Женя... — позвал он тихо, не поворачивая головы, все еще гипнотизируя затылок водителя. — Проверь двери. И следи за маршрутом. Если мы поедем в лес, а не в город... я начну стрелять первым. Его веки тяжелели, наливаясь свинцом. Борьба со сном стала пыткой. — Не дай мне отключиться, Богданов... — выдохнул он почти беззвучно. — Расскажи мне... про свой план. Куда мы едем? Где этот чертов врач? И почему у этого водителя шея напряжена так, будто он ждет удара? Щелчок центрального замка прозвучал сухо и окончательно, отрезая путь к отступлению. Женя проверил ручку своей двери — заблокировано. Он сдвинулся на сиденье, оставляя грязные разводы морской воды и мазута на бежевой коже, и этот вандализм доставлял ему мрачное удовольствие. — Шея у него напряжена, потому что он чувствует запах зверя, Ас. И запах крови. — Женя наклонился вперед, вторгаясь в личное пространство водителя, так что его тяжелое дыхание коснулось затылка шофера. — Он знает, что если дернется, я вырву ему кадык быстрее, чем ты нажмешь на курок. Правда, братишка? Водитель лишь сильнее вцепился в руль, костяшки его пальцев побелели. Машина вильнула, объезжая яму, и свернула с широкого проспекта в лабиринт узких, темных улочек, уходящих вверх, на сопки. — Мы едем на Эгершельд, — прокомментировал Женя, сканируя улицу через тонировку. — В частную клинику для «особых» клиентов. Там лечат огнестрел и забывают лица. Врач — мой старый знакомый, мясник, но руки у него золотые. Если он не вытащит тебя, то никто не вытащит. Он повернулся к Тэкчжу и, видя, как глаза напарника закатываются, грубо, но расчетливо сжал своей огромной ладонью его колено — прямо там, где проходит нерв. Боль была резкой, отрезвляющей. — Не спать! — рявкнул он. — Рано расслабился. Мы еще не прошли точку невозврата. Женя кивнул на водителя, который то и дело нервно косился в зеркало. — А план простой. Если мы доезжаем — ты живешь. Если нас останавливают — мы устраиваем в этом элитном гробу бойню. — Он усмехнулся, и в полумраке блеснули его зубы. — Скажи мне, Ас... Твой хакер, Юнхо. Он надежный? Или сейчас мы приедем не в клинику, а в подвал, где нас уже ждут с паяльником и вопросами про золото? Давай, работай головой. Оценивай риски. Боль в колене пронзила ногу электрическим разрядом, докатившись до самого паха и заставив глаза распахнуться. Тэкчжу зашипел, дернувшись, но хватка Жени была как капкан — ни ослабить, ни сбежать. — Убери... свою клешню, садист, — выдохнул он, и на лбу выступила холодная испарина. — Я не сплю. Я... планирую наши похороны. Он скосил глаза на профиль водителя в зеркале. Тот действительно потел, несмотря на холод кондиционера. Страх — это хорошо. Страх делает людей предсказуемыми. — Юнхо... — Тэкчжу сглотнул вязкую слюну, пытаясь собрать мысли в кучу. — Он трус, Женя. Талантливый, гениальный... трус. Он боится боли больше, чем любит деньги. Я дважды вытаскивал его из дерьма, когда триады хотели отрезать ему пальцы по одному. Он знает... что если со мной что-то случится... мои люди найдут его. И тогда пальцы ему покажутся меньшей из проблем. Машина резко повернула, и Тэкчжу качнуло. Кейс больно ударил в ребра, напомнив о себе. — Эгершельд... — прошептал он, глядя в окно на темные силуэты портовых кранов и маяк вдали. — Это тупик. Полуостров. Оттуда только один выход. Если нас там зажмут... мы в мышеловке. Тэкчжу снова надавил стволом пистолета в спинку кресла, чувствуя через кожу и обивку позвоночник водителя. — Эй, рулевой... — его голос стал тихим, змеиным. — Ты ведь знаешь, куда едешь? Если я увижу хоть одну лишнюю машину... или тень в переулке... пуля 9 миллиметров раздробит твой четвертый позвонок. Ты даже не почувствуешь боли. Просто перестанешь дышать. Кивни, если понял. Водитель судорожно кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Женя... — Тэкчжу перевел взгляд на напарника. — Если это засада... не геройствуй. Бросай меня. Хватай кейс и уходи через крыши. Юнхо продаст информацию о «Химере» любому. Ты должен... закончить это. Понял меня? Это не просьба. Это... завещание. Женя глухо зарычал, и этот звук в замкнутом пространстве салона показался опаснее, чем урчание двигателя. Он резко, но контролируемо накрыл дрожащую руку Тэкчжу с пистолетом своей ладонью. Не чтобы отобрать оружие, а чтобы зафиксировать ствол, который от тряски уже начинал гулять из стороны в сторону, рискуя прострелить сиденье раньше времени. — Завещания будешь писать нотариусу, когда мы отмоем тебя от дерьма, — отрезал он, глядя на Тэкчжу тяжелым, немигающим взглядом. — Я не почтальон, Ас. Я не ношу посылки. Я — телохранитель. А телохранитель без тела — это просто безработный идиот с пушкой. Без тебя этот кейс для меня — просто кусок железа. Я не знаю кодов, я не знаю покупателей. Так что выкинь из головы этот героический бред. Мы либо выходим вместе, либо я устраиваю здесь филиал ада. Машина замедлила ход. За тонированным стеклом мелькнул полосатый свет маяка, разрезающий мглу. Они действительно заехали в тупик Эгершельда — узкая дорога, слева обрыв и море, справа — высокие, глухие заборы частных резиденций. Водитель, мокрый от пота, несмотря на климат-контроль, поднял руку, показывая, что не держит оружие, и нажал кнопку на брелоке. — Приехали, — выдавил он, глядя в зеркало с животным ужасом. — «Маяк-Хилл». Частная территория. Массивные кованые ворота перед капотом начали медленно, с натужным гудением отъезжать в сторону. За ними открылся двор, залитый стерильным, холодным светом прожекторов. Никакой охраны на виду. Только белый фасад трехэтажного особняка и припаркованная у входа машина скорой помощи без опознавательных знаков. Женя отпустил руку Тэкчжу и перехватил свой пистолет, снимая с предохранителя. — Выглядит слишком чисто, — пробормотал он, сканируя окна особняка. — Как в морге перед проверкой. Машина мягко подкатилась к крыльцу и замерла. Щелкнули замки, разблокируя двери. — Твой выход, Ас, — Женя толкнул дверь плечом, впуская внутрь холодный воздух, пахнущий йодом и хвоей. — Держись за меня. Если увидишь кого-то в белом халате, кто держит руки в карманах — стреляй. Врач должен держать руки на виду. Он первым вывалился наружу, мгновенно принимая устойчивую позицию за открытой дверью «Гелендвагена», и потянул Тэкчжу на себя, создавая коридор безопасности. — Ну, где тут ваш Айболит? — рявкнул он в пустоту двора. Стерильный свет прожекторов выжигал сетчатку, привыкшую к полумраку. Тэкчжу буквально вывалился из салона, цепляясь за куртку Жени, как утопающий за обломок мачты. Земля под ногами была твердой, но для его вестибулярного аппарата она ходила ходуном, как палуба катера. Холодный воздух, пахнущий хвоей, ударил в легкие, вызвав новый приступ головокружения. Тэкчжу повис на напарнике, чувствуя, что его собственный вес — это единственное, что сейчас реально. Пистолет в руке дрожал, ствол выписывал в воздухе восьмерки. На крыльце, в круге света, открылась дверь. Без скрипа, без звука. На пороге возник мужчина — невысокий, сухой, в очках в тонкой оправе и идеально белом, накрахмаленном халате, наброшенном поверх водолазки. Его руки были подняты на уровень плеч, ладони открыты и пусты. Никакого страха, только клиническая скука. — Громкость убавь, — произнес врач спокойным, тихим голосом, который прозвучал громче крика Жени. — Здесь не плац. И не бойня. Пока не занесли грязь внутрь. Тэкчжу с трудом сфокусировал взгляд на фигуре в белом. Очки бликовали, скрывая глаза. — Айболит... — просипел Тэкчжу, и его голова бессильно упала на плечо Жене. — ...выглядит как бухгалтер... мафии. Он попытался поднять пистолет, чтобы навести его на врача, но рука отказалась повиноваться. Оружие просто висело в расслабленных пальцах, готовое выпасть. — Эй, док... — выдохнул Тэкчжу, сплевывая вязкую слюну на идеальную плитку двора. — У меня... дыра в боку... и аллергия на плохой сервис. Если я сдохну на твоем столе... мой призрак будет преследовать тебя... до конца твоих дней. Ноги подогнулись окончательно. Тьма накрыла его теплой, тяжелой волной. — Женя... — прошептал он, сползая по напарнику вниз. — Не давай ему... мои органы. Кейс... важнее. Сознание мигнуло и погасло, оставив его висеть на руке русского, как сломанную куклу. Женя перехватил обмякшее тело у самой земли, рывком подтягивая его к себе. Вес Тэкчжу, еще секунду назад казавшийся хоть и тяжелым, но живым, теперь стал весом мертвой плоти — пугающе податливым и тянущим вниз. Пистолет Тэкчжу с глухим стуком ударился о плитку. — Не спать, я сказал! — рявкнул Женя, но это была уже инерция. Он понял: батарейка села. Ас вышел из чата. Он не стал поднимать пистолет напарника — черт с ним. Женя подхватил Тэкчжу на руки, как ребенка, игнорируя протестующий хруст в собственном позвоночнике и удар кейса о поясницу. Грязь, мазут и кровь с их одежды тут же начали капать на стерильную плитку, оставляя черные кляксы. — Бухгалтер, говоришь... — пропыхтел Женя, делая шаг к дверям, прямо на врача. — Открывай шире, док. Мы принесли тебе баланс сводить. И он уходит в минус. Врач даже бровью не повел, пропуская грязного великана внутрь. — Вторую дверь направо. Операционная готова. И ради бога, не задень косяки кейсом, — бросил он равнодушно, запирая входную дверь на электронный замок. Внутри пахло лекарствами и спиртом. Свет был еще ярче, безжалостно высвечивая каждую ссадину на сером лице Тэкчжу. Женя ввалился в операционную и с глухим звуком опустил напарника на металлический стол, застеленный зеленой клеенкой. Он тут же отступил на шаг, но не ушел. Кейс «Химера» со стуком лег на пол у его ног. Женя вытер мокрый лоб рукавом, оставляя на лице развод мазута, и наставил свой пистолет в грудь врача, который уже натягивал латексные перчатки с противным щелчком. — Слушай сюда, Айболит, — голос Жени упал до глухого рокота. — Никаких органов. Никаких фокусов. Ты вытаскиваешь пулю, зашиваешь дыру и качаешь его антибиотиками, пока он не начнет материться. Он взвел курок. — Я буду сидеть вот здесь, на стуле. И смотреть. Если твоя рука дрогнет, или я увижу, что ты режешь лишнее... я сделаю тебе лоботомию. Девятым калибром. Работай. Врач даже не удостоил пистолет взглядом, словно это была детская игрушка. Он щелкнул хирургическими ножницами, вспарывая остатки одежды на Тэкчжу с равнодушием мясника, разделывающего тушу. В стерильном, прохладном воздухе операционной мгновенно повис тяжелый, сладковатый смрад — запах гноя, смешанный с едким химическим душком размокшего гемостатика. — Если я захочу его убить, мне достаточно просто пойти пить кофе, — ровно произнес доктор, склоняясь над раной. Его лицо под маской не выражало ничего, кроме брезгливой сосредоточенности. — Он сам справится за полчаса. Сепсис — вещь пунктуальная. Он подцепил длинным пинцетом край затвердевшей, почерневшей корки «Целокса». Под ней хлюпнуло, и по зеленой клеенке потекла сукровица. Ткани вокруг входного отверстия были багрово-синюшными, отечными, натянутыми как барабан. — Ты не рану заклеил, ты запечатал инфекцию внутри, как в консервной банке, — прокомментировал врач, бросая грязный инструмент в металлический лоток. Звук удара металла о металл прозвенел в тишине резко, как выстрел. — Убери пушку, Рэмбо. Ты мне свет загораживаешь своей тушей. И сядь. Ты фонишь агрессией, а мне нужна тишина. Доктор взял скальпель, и лезвие хищно сверкнуло под бестеневой лампой. Он на секунду замер над животом Тэкчжу, намечая линию разреза. — Пуля — это ерунда. Главная проблема — то, что вы сделали с его плотью. Придется иссекать. Много. — Он поднял глаза на Женю, и за стеклами очков блеснул холодный, расчетливый интерес. — У корейца, судя по присланной карте, редкая группа. В моем холодильнике пусто. Если, когда я вскрою этот «цемент», хлестнет артерия, двух пакетов физраствора не хватит. Ты знаешь свою группу крови, здоровяк? Или мне проверить ее прямо сейчас, пока ты не упал в обморок от вида того, что я сейчас достану из твоего друга? Женя медленно опустил пистолет, но не убрал его в кобуру, а с тяжелым металлическим стуком положил на край столика с инструментами, прямо рядом с лотком для отходов. Этот жест был красноречивее любых угроз: оружие здесь, под рукой. Он смотрел на развороченную рану, на черные края плоти, которые врач начал срезать скальпелем, и чувствовал, как к горлу подступает кислая волна. «Консервная банка с инфекцией». Он знал это. Он знал это еще тогда, в горах, когда сыпал химию в открытое мясо. Но тогда выбор был простой: сепсис потом или смерть от кровопотери прямо сейчас. — Первая группа. Резус положительный. Универсальное топливо для любого дерьма, — пророкотал Женя, срывая с себя мокрую куртку и бросая её на пол. Он остался в грязной, пропитанной потом футболке. Он грубо закатал рукав на левой руке, обнажая мощное предплечье, исполосованное старыми шрамами и вздувшимися от напряжения венами. — Вены — как пожарные шланги. Попадешь даже с закрытыми глазами. — Женя пинком подогнал стул-вертушку к операционному столу и тяжело опустился на него, вытягивая руку к врачу. — Цепляй свой насос, Дракула. Качай. Но если ты выкачаешь из меня столько, что я не смогу встать... я откушу тебе нос. Врач хмыкнул, не отрываясь от скальпеля, которым он ловко иссекал омертвевшие ткани. Кровь и гной текли в лоток, звякая каплями. — Держи руку ровно. Сестра сейчас подключит систему для прямого переливания, — бросил он, кивнув куда-то в тень, откуда бесшумно выплыла медсестра с набором трубок. — У твоего друга давление падает. Если сейчас вскрою абсцесс — рухнет еще ниже. Так что работай кулаком, «донор». Женя сжал и разжал кулак, глядя, как игла входит в его вену. Темно-вишневая кровь побежала по прозрачной трубке к аппарату, а оттуда — к бледной, почти прозрачной руке Тэкчжу. Это было странное, извращенное братание. Теперь в жилах корейца будет течь его, Жени, злая, пропитанная адреналином и никотином кровь. — Эй, Ас... — пробормотал он, глядя на неподвижное лицо напарника, пока врач ковырялся в ране зажимом. — Если после этого ты начнешь материться по-русски или пить водку на завтрак... я не виноват. Монитор над головой Тэкчжу запищал чаще и тревожнее. Врач выругался сквозь зубы — первый раз за всё время. — Зажим! Кровит, сука... Глубоко ушло. — Он бросил быстрый взгляд на Женю. — Не отключайся, здоровяк. Сейчас ты его единственная батарейка. Качай! Тэкчжу не чувствовал боли — анестезия выключила тело, оставив сознание дрейфовать в черной, вязкой пустоте. Но он почувствовал вторжение. Это началось не как тепло, а как удар. Чужая кровь ворвалась в его вены не спасительным потоком, а агрессивной, тяжелой волной. Она была густой, горячей, словно расплавленный гудрон пополам с дешевым спиртом. Она пахла порохом и звериной яростью. В его наркотическом бреду не было света в конце туннеля. Там был Женя. Огромный, заслоняющий собой небо, он вливал в него свою жизненную силу насильно, как вливал ту воду в трюме. «Твоя кровь... на вкус как ржавчина и ненависть, Богданов», — пронеслось в угасающем сознании Тэкчжу. Его тело на столе дернулось, выгнувшись в рефлекторном спазме, когда свежая порция крови ударила в сердце, заставляя его сокращаться сильнее, грубее. Монитор взвизгнул, рисуя ломаную кардиограмму, похожую на горный хребет, который они перешли. — Держи его! — рявкнул врач, не отрывая взгляда от раны, где в глубине развороченной плоти пульсировал порванный сосуд. — Давление скачет. Твоя кровь для него как ракетное топливо для мопеда. Хирург сделал резкое движение, ныряя зажимом в кровавое месиво. Раздался влажный хлюп, затем сухой, металлический щелчок. Клик. Фонтан крови, который заливал перчатки врача, иссяк. — Поймал... — выдохнул доктор, и на его лбу над очками блеснули капли пота. — Артерия подшита. Теперь чистим гниль. Тэкчжу, прижатый к столу ремнями и тяжелой рукой медсестры, обмяк. Дыхание стало ровнее, но тяжелее. Чужая жизнь теперь циркулировала в нем, смешиваясь с остатками его собственной, переписывая код, делая его частью того безумия, от которого он пытался сбежать. Где-то на грани слуха он слышал голос Жени. «Работа кулаком...» Пальцы Тэкчжу на здоровой руке слабо, едва заметно дрогнули, сжимаясь в кулак, словно зеркаля движения донора. Это был не осознанный жест, а рефлекс. Связь была установлена. Прямая линия. Врач бросил в лоток почерневший кусок ткани и звякнул инструментом. — Стабилен, — сухо констатировал он, глядя на монитор, где цифры давления медленно поползли вверх от критической отметки. — Живучий гад. И твоя «первая положительная» прижилась как родная. Видимо, вы два сапога пара, даже на клеточном уровне. — Он поднял глаза на Женю, продолжая шить. — Еще двести миллилитров, и хватит. Иначе мне придется лечить от анемии уже тебя. Он не сдохнет сегодня, наемник. Можешь выдыхать. Женя смотрел на трубку, соединяющую их вены, как на пуповину преисподней. Темно-вишневая жидкость пульсировала, перетекая из его мощного, изношенного организма в бледное, истерзанное тело Тэкчжу. С каждым ударом сердца он чувствовал, как из него уходит не просто кровь, а сама гравитация, оставляя взамен звонкую, холодную легкость в затылке. — Сапоги, говоришь... — прохрипел он, не разжимая кулака, выжимая из себя последние миллилитры. — Только один сапог дырявый, а второй в говне. Идеальная пара. Медсестра, повинуясь кивку врача, перекрыла клапан и ловким движением выдернула иглу из вены Жени. Ощущение разрыва связи было почти физическим, словно перерезали трос, удерживающий его над пропастью. Женя откинулся на спинку стула, и мир перед глазами на секунду смазался в серое пятно. Комната качнулась. Он прижал ватку к сгибу локтя, сгибая руку, и сделал глубокий, жадный вдох, пытаясь насытить мозг кислородом. Запах спирта и паленой плоти теперь казался почти родным. — Шей красиво, портной, — бросил он врачу, который уже накладывал швы, стягивая края раны ровными, черными стежками. — Если у него останется шрам в виде хера, я вернусь и вырежу такой же у тебя на лбу. Женя тяжело встал. Ноги были ватными, пол казался мягким. Он шагнул к «Химере», все еще лежащей у стола, и пнул кейс ближе к стене, подальше от ног персонала. Затем, игнорируя головокружение, подошел к изголовью Тэкчжу. Агент дышал ровно. Монитор пищал ритмично, успокаивающе. Цвет лица сменился с мертвенно-серого на просто бледный. В нем теперь текла русская кровь — злая, тяжелая, отравленная годами войны. Женя наклонился к самому уху спящего, опираясь рукой о край стола, чтобы не упасть. — Ты теперь мой кровный брат, заинька, — прошептал он с кривой, уставшей усмешкой. — И ты мне должен литр «Отривин-экстра» и новый свитер. Он выпрямился и повернулся к врачу, который заканчивал повязку. — Куда его теперь? В палату? — Женя взял свой пистолет со столика, проверяя предохранитель. — Я буду спать на полу у двери. И мне нужен стейк. С кровью. Иначе я начну грызть твой персонал. Врач стянул окровавленные перчатки с резким, влажным щелчком, бросая их в мусорное ведро. Он посмотрел на Женю поверх очков — взгляд был уставшим, но без тени страха. Этот человек видел в своей практике вещей похуже, чем голодный наемник с плохими манерами. — Шрам будет ровным, как государственная граница. Если не будет чесать, — сухо ответил он, поворачиваясь к умывальнику и начиная намыливать руки. — А насчет стейка... у нас не ресторан, но говядину найдем. Сырую или жареную — решать тебе, но советую термическую обработку. Паразиты тебе сейчас ни к чему, своих хватает. Он кивнул медсестре, и та, стараясь не смотреть на огромного русского и его пистолет, начала отцеплять фиксаторы на каталке. — В третью палату его. Там окна бронированные и выход во внутренний двор. — Врач вытер руки бумажным полотенцем и наконец посмотрел Жене в глаза. — Ты потерял почти пол-литра, донор. Если будешь спать на полу — застудишь почки. Там есть диван. Спи на нем. И... — он сделал паузу, оценивающе глядя на Женю. — ...спасибо за группу. Без твоей "заправки" он бы не вытянул. Каталка с тихим шелестом резиновых колес покатилась к выходу. Женя, подхватив кейс, который теперь казался тяжелее тонны, поплелся следом, оставляя за собой шлейф угрозы и усталости. В глубине его сна больше не было джаза. И помидоров не было. Там была только тайга. Бескрайняя, снежная, жестокая. И он бежал по ней, чувствуя, как горячая, чужая сила толкает его вперед. Ему снился медведь — огромный, с шрамами на морде, который шел рядом, прокладывая путь сквозь сугробы. Медведь пах табаком и порохом. «Ты теперь мой кровный брат, заинька...» — голос прозвучал не в ушах, а прямо в голове, вибрируя в каждой клетке. Тэкчжу не проснулся, когда его перекладывали с каталки на чистую, хрустящую простыню. Его тело, накачанное седативными и чужой кровью, было тяжелым, как камень. Но на каком-то животном уровне он почувствовал изменение пространства. Запаха гноя больше не было. Пахло хлоркой и... жареным мясом? Его рука, свисающая с края кровати, дернулась. Пальцы слабо царапнули простыню, словно пытаясь нащупать опору. В палате было темно и тихо. Лишь гудение рекуператора воздуха нарушало тишину. Через минуту дверь приоткрылась, и полоска света выхватила медсестру, которая, дрожа от страха, поставила на тумбочку поднос. На нем дымилась тарелка с огромным, грубо пожаренным куском мяса, лежал хлеб и стоял стакан темного, крепкого чая. Она исчезла мгновенно, словно боялась, что чудовище, сидящее в углу, откусит ей руку. Тэкчжу лежал неподвижно, его грудь мерно вздымалась под одеялом. Новая кровь приживалась, перестраивая его изнутри, связывая его с сидящим в темноте стражем невидимой, но неразрывной цепью. Теперь они были повязаны не только кейсом, но и самой жизнью.