В западне

Из-под капота с шипением вырвался столб густого белого пара, смешиваясь с дождем и превращаясь в призрачный туман. Двигатель дернулся в последний раз, словно умирающее животное, и затих. Внезапно наступившая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по крыше, показалась оглушительной после ада перестрелки. Женя не стал ждать приглашения. Он выбил ногой заклинившую дверь, выбираясь под ледяной ливень. Вода мгновенно промочила его рубашку, прилепив ткань к мощному торсу, но он, казалось, даже наслаждался этим холодом. В одной руке он сжимал кейс «Химера», в другой — дымящийся пистолет. — Голова болит от того, что твой мозг пытается переварить величие момента, Ас, — усмехнулся он, откидывая мокрые волосы с лица. — Моя кровь — это не яд. Это шампанское. Дорогое, выдержанное, с привкусом пороха. И судя по тому, как ты вел машину... ты уже пьян в стельку. Он подошел к капоту, похлопал по раскаленному металлу ладонью, прощаясь с машиной, и развернулся к темным остовам зданий. — Автопарк... — протянул он, сканируя руины сквозь пелену дождя. — Выглядит как кладбище надежд. Но мне нравится твой оптимизм. Они двинулись к полуразрушенным ангарам, хлюпая грязью под ногами. Женя шел чуть позади, намеренно, наблюдая за спиной Тэкчжу. Ему нравилось, как тот двигался — даже раненый, даже хромающий, он сохранял смертоносную грацию. «Имперская кровь» действительно работала. Или это просто Тэкчжу наконец-то перестал притворяться хорошим парнем. Они нырнули в черный зев ближайшего гаража. Внутри пахло сыростью, машинным маслом и крысиным пометом. Крыша местами обвалилась, и дождевая вода капала на бетон звонкой капелью. Пусто. Никаких машин. Только ржавые стеллажи и куча ветоши в углу. Женя швырнул кейс на сухой участок пола и резко, одним текучим движением, прижал Тэкчжу спиной к ржавой стене ангара. Его предплечье легло поперек груди агента, фиксируя, но не давя. Лицо Жени оказалось в сантиметрах от лица Тэкчжу, мокрое, с безумным блеском в глазах. — Тупик, Заинька, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло холодную кожу Тэкчжу. — Здесь нет машин. Здесь только мы, дождь и пятьдесят миллионов в крипте. И целая армия, которая скоро начнет прочесывать этот остров. Что будем делать? Закапываться в грязь? Или у тебя есть план «Б», кроме как ругать мою генетику? Давление предплечья Жени на грудную клетку затрудняло дыхание, но Тэкчжу даже не попытался вырваться. Наоборот, он подался вперед, навстречу этому давлению, игнорируя острую вспышку боли в заживающем боку. Холод ржавого металла спиной и жар чужого, пропитанного адреналином тела спереди создавали контраст, от которого кружилась голова. Тэкчжу медленно поднял руку и жестко обхватил Женю за шею, притягивая его лицо еще ближе, почти касаясь носом носа. В темноте ангара его глаза, обычно холодные и рассудочные, теперь блестели лихорадочным, темным огнем — тем самым, который перелился в него вместе с кровью «Психа». — Шампанское... обычно открывают после победы, — прошипел он, и его голос был низким, вибрирующим от напряжения. — А мы пока только разбили посуду и загадили скатерть. Он с силой сжал пальцы на мокром вороте рубашки Жени, словно проверяя прочность ткани и человека под ней. — План «Б» прост, как твои шутки, Богданов. Мы на острове. Дороги перекрыты. Лес прочешут с тепловизорами. Единственный путь, который они не смогут перекрыть за пять минут — это вода. Тэкчжу резко отпустил Женю и кивнул головой в сторону темного провала, где раньше были ворота ангара, выходящие к морю. Шум прибоя там перекрывал шум дождя. — Здесь была база морской пехоты. Внизу, под скалой, есть старый эллинг для катеров. Если нам повезет, и он не сгнил окончательно... там может быть что-то на плаву. Лодка, плот, да хоть бревно. Он оттолкнул руку Жени от своей груди, делая шаг в сторону и подхватывая с пола свою долю ответственности — готовность убивать. — А если нет... — Тэкчжу криво усмехнулся, и в этой усмешке проступило что-то пугающе похожее на выражение лица самого Жени. — ...то мы спустимся в катакомбы форта и будем играть с ними в прятки, пока у них не кончатся люди. Твоя кровь требует войны? Ты ее получишь. Бери кейс. Мы идем мочить ноги. Женя медленно, с каким-то извращенным наслаждением провел ладонью по своей шее, там, где только что сжимались пальцы Тэкчжу. На его губах играла та самая улыбка, от которой у нормальных людей стыла кровь — смесь гордости создателя и голода зверя. — «Мочить ноги»... — повторил он, смакуя интонацию Тэкчжу. — Мне нравится, как ты командуешь, когда в тебе кипит мой адреналин. Ты становишься похож на маленького, злого генерала. Он наклонился, рывком подхватывая кейс с пола, словно тот был набит пухом, а не золотом и смертью. — Веди, Моисей. Только учти: если вода будет холоднее, чем мое сердце, я буду греться об тебя. Путь вниз, к кромке бушующего моря, был больше похож на самоубийство, чем на тактическое отступление. Склон, поросший жестким кустарником и скользкой травой, уходил вниз под углом в сорок пять градусов. Дождь превратил глину в каток. Женя двигался удивительно ловко для своих габаритов, скользя между камнями. Пару раз, когда Тэкчжу, щадя раненый бок, оступался на мокрых корнях, тяжелая рука Жени тут же хватала его за шиворот или пояс, грубо возвращая равновесие. — Не падай, Ас, — говорил он сквозь шум прибоя. — Ты сейчас стоишь пятьдесят миллионов. Я не хочу собирать тебя по кускам внизу. Эллинг возник из темноты внезапно — бетонная коробка, наполовину вросшая в скалу, с огромными, изъеденными ржавчиной воротами, выходящими прямо в воду. Волны с грохотом бились о бетонный пандус, заливая вход пеной. Женя подошел к боковой технической двери. Замка на ней давно не было — его съела соль и время. Он ударил плечом, и ржавая створка с противным визгом подалась внутрь. Внутри пахло гнилью, соляркой и дохлой рыбой. Луч фонаря на «Стечкине» разрезал густой мрак, пробежался по пустым стеллажам, мусору на полу и замер в центре, где на ржавых стапелях стояло... нечто. Это был старый, армейский жестко-корпусный катер. Борта облезли, резина баллонов выглядела подозрительно дряблой, а на корме висел подвесной мотор, похожий на кусок ископаемого железа. — Ну, вот и твой «Ноев ковчег», — прокомментировал Женя, подходя ближе и пиная спущенный баллон носком ботинка. Звук был глухим, разочаровывающим. — Выглядит так, будто он утонул еще при Брежневе, а потом всплыл, чтобы умереть второй раз. Он повернулся к Тэкчжу, освещая его мокрое лицо фонарем. — У тебя есть навыки некромантии, чтобы оживить этот кусок резины? Или мы все-таки будем играть в войнушку в катакомбах? Решай быстро. Сверху я уже слышу шум моторов. Твои друзья спускаются. Тэкчжу прошел мимо Жени, грубо задев его плечом. В этом жесте не было враждебности, только сухая, деловая необходимость. Он не смотрел на дряблые баллоны — если они начнут тонуть, это будет проблема будущего Тэкчжу. Сейчас его волновало только сердце этой развалины. — Некромантия — это по твоей части, Франкенштейн, — процедил он, подходя к мотору. Он смахнул пыль с кожуха подвесного двигателя. «Ямаха». Старая, потертая, но японская. Это давало призрачный шанс. Тэкчжу рванул защелки, снимая крышку. Внутри пахло маслом и старым бензином. Свечи выглядели черными, провода задубевшими, но видимых разрушений не было. — Топливо... — пробормотал он, откручивая крышку выносного бака, валяющегося на дне лодки. Он встряхнул красную канистру. Внутри глухо плеснулось. — Литров пять. Смесь старая, как говно мамонта. Может не вспыхнуть. Сверху, со стороны склона, донесся отчетливый треск ломаемых кустов и приглушенные голоса. Луч чужого фонаря скользнул по дыре в крыше эллинга, на мгновение осветив грязную воду внутри. Они были близко. Тэкчжу почувствовал, как холодная игла страха кольнула под ребрами, но тут же растворилась в кипящей лаве чужой крови. Руки перестали дрожать. — Открывай ворота, Женя! — рявкнул он, перегибаясь через борт и хватаясь за шнур стартера. — Рви засов, ломай лебедку, мне плевать! Нам нужна открытая вода! Он подкачал грушу топливного шланга — та отозвалась сухим хрустом, но, кажется, не треснула. Тэкчжу намотал шнур на руку, уперся ногой в транец, игнорируя дикую боль в боку, которая прострелила тело от поясницы до шеи, и рванул. Двигатель чихнул, выплюнув облако сизого дыма, и заглох. — Сука... — выдохнул Тэкчжу, стирая пот со лба. — Давай же... Работай, мертвец! Второй рывок. Третий. Мотор закашлялся, затрясся в лихорадке и вдруг взревел, наполняя эллинг густым, синим выхлопом и грохотом, который мгновенно заглушил все звуки снаружи. — Есть контакт! — заорал Тэкчжу, оборачиваясь к Жене с безумными глазами. — Толкай это корыто в воду! Живо! Пока они не начали кидать гранаты в крышу! Синий, удушливый дым заполнил легкие, выжигая кислород, но для Жени этот ядовитый угар был слаще ладана. Грохот ожившего двигателя вибрировал в подошвах его ботинок, поднимаясь вверх по ногам, заставляя каждую мышцу петь в унисон с этим механическим зверем. — Красавчик! — заорал он, швыряя кейс на дно лодки, где уже плескалась грязная жижа. — Я знал, что ты умеешь уговаривать стариков! Женя рванул к воротам. Механизм лебедки давно превратился в монолитный кусок ржавчины, трогать его было бесполезно. Оставалась только грубая сила. Он с разбегу врезался плечом в стык массивных створок, игнорируя глухой удар, отдавший болью в ключицу. Металл застонал, осыпая их дождем из рыжих хлопьев, но не поддался. Сверху, сквозь дыры в бетонном перекрытии, ударили первые лучи тактических фонарей. Бах! Бах-бах! Пули зацокали по крыше эллинга, высекая бетонную крошку. Одна из них прошила гнилой настил и чпокнула в воду в метре от борта. — Они стучат, Ас! — Женя оскалился, отступая на шаг для замаха. — Но нас нет дома! Он поднял тяжелую ногу и с чудовищной силой, вложив в удар весь вес своего тела и всю ярость зверя, ударил подошвой в нижний запор ворот. Ржавый металл не выдержал. Засов лопнул с визгом, похожим на крик умирающей чайки. Створки, потеряв опору, распахнулись наружу, подхваченные ветром и волной. Ледяной шторм ворвался в эллинг стеной воды и пены, мгновенно промочив их до нитки и едва не захлестнув лодку. — Пошла вода горячая! — взревел Женя, бросаясь к корме катера. Он уперся руками в транец, рядом с ревущим мотором. Его мышцы вздулись под мокрой тканью, вены на шее натянулись канатами. — Держи румпель, сука! — прорычал он, толкая тяжелую посудину вниз по склизкому бетонному слипу. — И не смей глушить мотор! Лодка скрежетнула днищем по бетону, сопротивляясь, а затем, под напором нечеловеческой силы Жени, скользнула вниз, в черную, кипящую бездну шторма. В тот момент, когда нос катера врезался в первую волну, взметая фонтан брызг, Женя оттолкнулся от скользкого пола и прыгнул. Он приземлился в лодку тяжело, перекатившись через борт, едва не перевернув их утлое суденышко. Вода тут же накрыла их с головой. — Газу! — заорал он, выплевывая соленую воду и хватаясь за банку, чтобы не вылететь. — Газу, пока они не превратили нас в решето! Позади, в створе открытых ворот эллинга, засверкали вспышки выстрелов. Автоматная очередь вспорола воду за кормой, поднимая фонтанчики, но они уже уходили в темноту, в самый эпицентр шторма, где смерть от волн казалась милосерднее, чем смерть от пули. Нос катера взмыл вверх, врезаясь в черный водяной вал с такой силой, словно они таранили бетонную стену. Удар отдался в позвоночнике хрустом, зубы клацнули, едва не откусив язык. Тэкчжу не видел ничего, кроме пены и тьмы, но его рука на румпеле была твердой, как тиски. Он выкрутил газ до отказа, заставляя старый мотор визжать на пределе возможностей, захлебываясь в собственной вибрации. — Держи кейс зубами, если придется! — проорал он, сплевывая соленую воду. — Если вылетишь за борт — я за тобой не вернусь! Катер рухнул вниз, в ложбину между волнами, и желудок подпрыгнул к горлу. Сзади, где остался берег, тьму прорезали бесполезные лучи фонарей и вспышки выстрелов, но пули уже не могли их достать — шторм создал идеальную завесу из дождя и хаоса. Они исчезли с радаров, растворились в стихии. Тэкчжу вел лодку интуитивно, чувствуя ритм моря через вибрацию корпуса. Шрам на боку горел огнем, соленая вода разъедала свежие швы, но это было неважно. Внутри него бушевал свой собственный шторм. Кровь Жени, смешанная с адреналином, превратила страх в холодное, расчетливое безумие. Он чувствовал себя частью этой бури. Они отошли от берега метров на триста, когда Тэкчжу чуть сбросил газ, чтобы двигатель не разорвало на куски. Катер закачался на волнах, как щепка. Вокруг был только рев ветра и черная бездна воды. Тэкчжу убрал мокрые волосы с лица и посмотрел на Женю. Тот сидел на дне лодки, в луже, обнимая кейс, и выглядел как демон, принимающий ванну в преисподней. — Ну что, капитан Немо? — прокричал Тэкчжу, перекрывая гул ветра. Его глаза в темноте сверкали. — Мы посреди залива, в дырявом корыте, в шторм, с пятьюдесятью миллионами. Твоя жажда развлечений утолена? Или нам еще нужно спеть гимн России, чтобы тебе стало совсем хорошо? Он кивнул на мигающие огни города вдалеке, на другом берегу пролива Босфор Восточный. — Куда правим, Богданов? У нас топлива на двадцать минут, если волной не накроет раньше. Говори координаты своей «берлоги», пока мы не стали кормом для крабов! Женя запрокинул голову и рассмеялся прямо в черное, ревущее небо, глотая ледяной дождь так, словно это было лучшее вино в его жизни. Вспышка молнии на мгновение осветила его лицо — бледное, мокрое, с прилипшими ко лбу прядями волос, но искаженное гримасой чистого, дистиллированного экстаза. Он не выглядел замерзшим. Он выглядел как стихия, которая вернулась домой. — Гимн мы споем в душе, Ас! Дуэтом! — прокричал он, перекрывая вой ветра. — И поверь, мой баритон заставит тебя дрожать сильнее, чем этот шторм! Женя рывком сменил позу, перебираясь с дна лодки на банку, ближе к Тэкчжу. Лодка опасно кренилась, черпая бортом воду, но он даже не обратил внимания. Он протянул руку и грубо, по-хозяйски сжал колено Тэкчжу, проверяя, не свело ли ногу судорогой от холода. Его хватка была горячей, обжигающей сквозь мокрую ткань. — Курс на Змеинку! — он ткнул пальцем в сторону россыпи огней, которые едва пробивались сквозь пелену ливня левее центра города. — Видишь ту красную точку на мачте? Это радиовышка. Держи правее от неё! Он наклонился к самому уху Тэкчжу, и его голос упал до низкого, вибрирующего рыка, который ощущался кожей. — Там частный пирс. И там стоит моя «Белуга». Не водка, Заинька, а яхта. Настоящая, океанская. С полным баком, горячей водой и аптечкой, в которой есть морфий. Женя убрал руку с колена и хлопнул ладонью по мокрому пластику кейса. — Давай, выжми из этого японского старика всё, что осталось! Если мы заглохнем сейчас — тебе придется грести этим дипломатом. А я буду сидеть на носу и указывать путь, как носовая фигура! Жми! Мы почти у цели! — «Белуга»... — выплюнул Тэкчжу вместе с порцией соленой воды. — Какое пошлое название для лодки. Ты бы еще назвал её «Императрица» или «Калинка». Надеюсь, она белая, чтобы мы были идеальной мишенью на фоне черной воды? Он резко переложил румпель, направляя нос катера правее красного огня. Лодка отозвалась жалобным скрипом шпангоутов, словно умоляя о пощаде, но послушалась. Волна ударила в борт, обдав их ледяным душем, но Тэкчжу даже не моргнул. Его взгляд вцепился в ориентир с фанатичной одержимостью. Тепло руки Жени на колене исчезло, оставив фантомный ожог, который пульсировал в такт с ноющей раной в боку. Морфий. Это слово сейчас звучало слаще, чем «свобода» или «деньги». — Двадцать минут... — прохрипел он, глядя на тахометр, стрелка которого дрожала в красной зоне. — У нас нет двадцати минут, Богданов. Старик умирает. Слышишь, как стучат пальцы? Двигатель начал давать сбои. Рев сменился неровным, захлебывающимся кашлем. Обороты падали. Лодка начала терять ход, проваливаясь в ямы между волнами глубже и тяжелее. — Вижу пирс! — крикнул Тэкчжу, щурясь сквозь ливень. Впереди, в серой мути дождя, проступил бетонный мол, защищающий стоянку яхт от открытого моря. И за ним — высокий, хищный силуэт. Она действительно была там. Не просто яхта — плавучая крепость. Белоснежный корпус, обтекаемые формы, затемненные стекла рубки. Она выглядела здесь, среди ржавых сейнеров и буксиров, как космический корабль, упавший в болото. — Ну давай же, сука... — зашипел Тэкчжу, выжимая из ручки газа последние капли жизни. — Еще сто метров. Не смей дохнуть! Мотор чихнул в последний раз, дернулся в агонии и затих. Тишина накрыла их мгновенно, нарушаемая только плеском волн. Инерции хватило ровно на то, чтобы ткнуться носом в покрышку, висящую на борту «Белуги». Тэкчжу выпустил бесполезный румпель. Его руки тряслись — от холода, от напряжения, от отходняка. — Приехали, — выдохнул он, откидываясь назад и глядя на нависающий над ними борт яхты. — Твой «Титаник» подан. Лезь первым. И открывай бар. Если там нет виски, я сожгу эту лодку вместе с тобой. Женя ловко, словно огромная обезьяна, подтянулся на леерах и перемахнул через борт на низкую кормовую платформу яхты. «Стечкин» исчез за поясом, кейс с глухим стуком лег на тиковую палубу, которая стоила дороже, чем вся их предыдущая машина. Сверху он казался еще огромнее — темный силуэт на фоне грозового неба, с которого ручьями текла вода. Он наклонился, протягивая руку вниз, к болтающемуся в лодке Тэкчжу. — «Белуга» — это не рыба, необразованный ты варвар. Это икра. Черная, дорогая и редкая. Как и я. — Женя оскалился, хватая Тэкчжу за предплечье стальной хваткой, не терпящей возражений. — А «Императрица» — это для круизных лайнеров и трансвеститов. Одним мощным рывком он буквально выдернул Тэкчжу из тонущего катера, протащив его по мокрому борту и поставив на ноги рядом с собой. Лодка, лишившись балласта, тут же накренилась и начала медленно уходить под воду, прощаясь с этим жестоким миром бульканьем. Женя даже не оглянулся. Он подхватил кейс и пинком открыл тонированную стеклянную дверь, ведущую в салон. Внутри царила оглушительная тишина и тепло. Здесь пахло не гнилью и порохом, а сандаловым деревом, дорогой кожей и — едва уловимо — женскими духами, которые, вероятно, остались здесь с прошлой вечеринки. Мягкий, янтарный свет дежурных ламп вспыхнул автоматически, отражаясь в лакированных поверхностях. — Добро пожаловать в цивилизацию, — Женя бросил кейс на белый кожаный диван, оставляя на нем грязное, мокрое пятно. Ему было плевать. Он стянул с себя промокшую насквозь футболку, обнажая мощный торс, покрытый старыми шрамами и свежими ссадинами. Мышцы бугрились под бледной кожей, когда он отжимал ткань прямо на пушистый ковер. Он обернулся к Тэкчжу, который стоял у входа, стекая водой на пол, и его взгляд скользнул по фигуре агента, задержавшись на боку, где через мокрую ткань проступало темное пятно крови. — Бар там, — он кивнул на стойку красного дерева в углу. — Но сначала — в ванную. Ты воняешь морем, страхом и дешевым бензином. Я не позволю тебе пачкать мои простыни в таком виде. Женя шагнул к нему, сокращая дистанцию, и его голос стал ниже, опаснее. — Раздевайся, Ас. Я должен проверить, не разошлись ли швы от твоих геройств. И если там мясо наружу... я зашью тебя прямо здесь, рыболовной леской. Без наркоза. Тепло салона ударило в лицо плотной, душной волной, заставив голову закружиться. После ледяного ветра и шторма этот внезапный комфорт казался почти агрессивным. Тэкчжу сделал шаг, и с его ботинок на светлый пушистый ковер стекла черная лужа вперемешку с песком. — Икра... — прохрипел он, с трудом разжимая онемевшие челюсти. Его била крупная дрожь — адреналин уходил, оставляя место животному холоду. — Икру едят, Богданов. А мы сейчас выглядим так, будто нас уже съели и выплюнули. Он с ненавистью стянул с себя мокрую кобуру, швырнув её на тот же диван, куда приземлился кейс. Кожа к коже. Грязь к роскоши. Тэкчжу поднял руки, пытаясь стянуть прилипшую к телу водолазку. Ткань не поддавалась, скатываясь мокрым жгутом. Движение отозвалось резкой болью в боку, заставив его зашипеть сквозь зубы. Он рванул ворот с ожесточением, слыша треск ткани, и наконец содрал с себя мокрую оболочку, бросая её под ноги. Остался в одних брюках. На бледной, покрытой мурашками коже, прямо через белоснежную повязку расплывалось свежее, алое пятно. Оно пульсировало, увеличиваясь с каждым ударом сердца. — Рыболовная леска... — выдохнул он, глядя на Женю мутным, тяжелым взглядом. Его грудь ходила ходуном. — Ты только и ищешь повод, чтобы сделать мне больно, садист. Тэкчжу шатнулся, но устоял, ухватившись рукой за спинку дивана. Кровь стекала по ребрам тонкой струйкой, щекоча кожу. — Ну? Чего застыл? — огрызнулся он, чувствуя, как силы покидают его с каждой секундой. — Тащи свою аптечку. И виски. В таком порядке. Если я сдохну от сепсиса на твоей драгоценной яхте, это сильно понизит ее рыночную стоимость. Женя перестал улыбаться. Его взгляд, еще секунду назад горевший пьяным весельем, мгновенно остыл, сфокусировавшись на алом пятне, расплывающемся по белоснежной марле. Он шагнул к Тэкчжу не как хозяин яхты, а как механик, увидевший, что из только что отремонтированного двигателя снова течет масло. — Ты портишь мою работу, Ас, — произнес он тихо, без тени насмешки. — Я потратил на тебя пол-литра своей крови не для того, чтобы ты выцедил ее на мой ковер. Он не стал ждать, пока Тэкчжу упадет. Женя шагнул вплотную, игнорируя запах мокрой псины и пота, и одним текучим, привычным движением подхватил корейца на руки. Тэкчжу был тяжелым — мышцы и кости, пропитанные усталостью, — но для Жени этот вес был лишь приятной нагрузкой. — Садист бы оставил тебя гнить на берегу, — бросил он, направляясь через салон к двери из матового стекла. — А я — инвестор, спасающий свои активы. Ванная комната встретила их сиянием черного мрамора и золота. Здесь было просторно, как в операционной, и так же холодно. Женя грубо посадил Тэкчжу на широкую мраморную столешницу у раковины, заставив его спиной удариться о зеркало во всю стену. Он развернулся, шагнул обратно в салон и через секунду вернулся с пузатой бутылкой «Ямазаки» и армейской аптечкой, которая выглядела чужеродным зеленым пятном в этом царстве роскоши. — Пей, — Женя сорвал пробку зубами, выплюнул ее в раковину и сунул горлышко бутылки прямо в губы Тэкчжу, заставляя сделать глоток. — Глубокий глоток. Это твоя анестезия. Морфий я приберегу на случай, если придется ампутировать тебе ногу. Пока Тэкчжу давился обжигающей жидкостью, Женя достал ножницы. Холодный металл коснулся разгоряченной кожи живота. — Сейчас будет неприятно, — предупредил он, глядя в глаза Тэкчжу с ледяным спокойствием. — Марля присолха. Я буду рвать. Он не стал ждать кивка. Женя подцепил край повязки и резким, безжалостным движением дернул ее вниз, отдирая ткань вместе с коркой свернувшейся крови. Звук разрываемой плоти был тихим, влажным и отвратительным. — Смотри на меня, — приказал он, перехватывая свободной рукой подбородок Тэкчжу и не давая ему опустить голову или закрыть глаза. — Не отключаться. Дыши. Если ты сейчас упадешь в обморок, я приведу тебя в чувство, вылив остатки виски тебе в рану. Ты меня понял? Вспышка боли была ослепительно белой, выжигающей зрение. Она прошила тело от паха до затылка, заставив зубы лязгнуть о стекло бутылки. Тэкчжу подавился виски, и огненная жидкость потекла по подбородку, смешиваясь с потом, попадая на руку Жени, держащую его челюсть в стальном захвате. Он не закричал. Гордость и въевшаяся привычка терпеть переломили крик пополам, превратив его в сдавленный, шипящий выдох, похожий на звук выходящего пара. — Ты... — прохрипел Тэкчжу, глядя в расширенные зрачки Жени сквозь пелену слез, выступивших от болевого шока. — ...ты просто наслаждаешься процессом, мясник. Он перехватил бутылку «Ямазаки» своей дрожащей рукой, отталкивая её от своих губ, но не отдавая. Вместо того чтобы упасть в обморок, он сделал еще один глоток — сам, жадно, большими глотками, словно это была вода в пустыне. Алкоголь ударил в голову кувалдой, притупляя острые края реальности. — Лей, — выдохнул он, с шумом опуская бутылку на мрамор рядом с бедром. Стекло звякнуло. — Лей, если хочешь. Только не смей угрожать мне, Богданов. Я пережил твои пытки в подвале, переживу и твою медицину. Тэкчжу откинул голову назад, упираясь затылком в холодное зеркало. Его грудь тяжело вздымалась, влажная кожа блестела в свете ламп. Кровь продолжала течь, щекоча бок, капая на черные брюки, но он больше не смотрел на рану. Он смотрел на Женю — с вызовом, с пьяной, злой решимостью. — Шей, — скомандовал он, и его пальцы вцепились в край столешницы, готовясь к новой волне боли. — У тебя руки дрожат от возбуждения, или ты способен вдеть нитку в иголку? Не преврати меня в Франкенштейна, у меня еще есть планы на это тело. Женя медленно, с показной аккуратностью забрал бутылку из ослабевших пальцев Тэкчжу. Он сделал глоток сам — долгий, тягучий, глядя поверх горлышка в отражение их глаз в зеркале. Черных, затуманенных болью, и аквамариновых, холодных и сосредоточенных. — Планы у тебя могут быть на выходные, Ас, — произнес он, с стуком ставя бутылку на мрамор, но уже с другой стороны, подальше от рук пациента. — А на это тело у меня теперь контрольный пакет акций. Я вложил в него слишком много своего биоматериала, чтобы позволить тебе распоряжаться им как вздумается. Он поднял руку с зажатым в пальцах иглодержателем. Изогнутая хирургическая игла замерла в воздухе в сантиметре от носа Тэкчжу. Она была абсолютно неподвижна. Ни микроскопического колебания. — Видишь? — прошептал Женя, и его губы тронула тень улыбки. — Я снайпер, Заинька. У меня пульс учащается только по праздникам или когда я вижу, как кто-то красиво умирает. Ты пока не умираешь. Значит, руки у меня — как тиски. Он перехватил бутылку левой рукой. — Ты просил лить? Я лью. Женя резко наклонил «Ямазаки» и плеснул щедрую порцию янтарной жидкости прямо в открытую, пульсирующую рану. Спирт ударил по обнаженным нервам как расплавленный свинец. Плоть мгновенно побелела, свернувшись от химического ожога. Не давая Тэкчжу времени даже на то, чтобы набрать воздух для крика, Женя вонзил иглу в край кожи. Жестко. Глубоко. Пробивая отекшую ткань с сухим хрустом. — Дыши носом, — скомандовал он, делая первый стежок и стягивая края раны с силой, от которой кожа натянулась, как на барабане. — Если дернешься — я пришью тебе руку к боку. Будешь ходить как чайник. Второй стежок... Пошел. Он работал быстро, грубо, но эффективно. Кровь смешивалась с дорогим виски, стекая по мрамору столешницы в раковину бурыми ручьями. — Не отключайся, — рыкнул он, видя, как веки Тэкчжу дрогнули. — Смотри на меня. Смотри, как я тебя чиню. Ты должен запомнить эту боль. Она — цена твоего спасения. Боль от спирта была не просто ожогом — это было похоже на то, как если бы в бок плеснули расплавленное стекло. Тело предало его: позвоночник выгнулся дугой, оторвавшись от зеркала, мышцы живота сжались в стальной, судорожный комок. Из горла вырвался хриплый, задушенный стон, который Тэкчжу не успел подавить. Глаза застелила красная пелена, но он моргнул, смахивая злые слезы боли, и сфокусировал взгляд на лице Жени. На этой маске сосредоточенного маньяка. — Акции... — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, когда игла прошила кожу во второй раз. Звук прокола отдался в ушах громче, чем шторм за бортом. — ...обвалятся, если ты будешь... экономить на лидокаине. Его пальцы скользили по гладкому мрамору, не находя опоры, пока он не вцепился в край столешницы так, что ногти побелели, готовые треснуть. Он смотрел. Он заставил себя смотреть, как игла ныряет в его плоть, стягивая края раны, как нить, пропитанная его кровью и виски, затягивает узел. Это было извращенное зрелище, интимное в своей жестокости. — Ты не чинишь... — просипел Тэкчжу, и его голова снова бессильно стукнулась о зеркало, оставляя на стекле влажный след от пота. — Ты штопаешь... свою любимую куклу вуду. Чтобы потом... тыкать иголки снова. Очередной стежок заставил его дернуться, и он с ненавистью посмотрел в аквамариновые глаза напротив. — Шей, ублюдок. Но запомни... контрольный пакет — это иллюзия. Я могу... объявить банкротство... в любую секунду. Просто сдохну тебе назло. Тьма подступала к краям зрения, мягкая и манящая, но он держался за нее зубами, за этот якорный канат боли, который связывал его с реальностью и с этим безумным русским. Женя затянул последний узел с такой силой, что кожа вокруг шва побелела, собираясь в складки. Он не просто зашил рану — он зашнуровал её, как корсет, намертво запирая плоть. Щелкнули ножницы, отрезая лишнюю нить. Звук был финальным, как приговор. — Банкротство отменяется, — прошептал он, склоняясь к самому лицу Тэкчжу, так близко, что его ресницы почти касались мокрой от пота щеки корейца. — Я — твой антикризисный управляющий, Ас. Я буду вливать в тебя активы, пока ты не начнешь приносить прибыль. И если ты попробуешь сдохнуть... я реанимирую тебя только для того, чтобы убить лично. Медленно. Он отбросил окровавленные инструменты в раковину с громким звоном, который резанул по нервам. — Кукла вуду? — Женя хмыкнул, выпрямляясь и оценивающе глядя на свою работу: грубый, черный шов на бледной коже выглядел варварски, но надежно. — Мне нравится эта аналогия. Это значит, что твоя боль принадлежит мне. И твоя жизнь — тоже. Он протянул руку и, не спрашивая разрешения, повернул хромированный вентиль душа, встроенного в потолок прямо над мраморной скамьей, где сидел Тэкчжу. Сверху обрушился поток горячей воды. Не кипяток, но на грани. Вода мгновенно окрасилась в розовый, смывая кровь, виски, пот и грязь с тела Тэкчжу, заставляя его одежду прилипнуть второй кожей. Пар наполнил ванную комнату, превращая её в турецкую баню. Женя шагнул под струи воды, не снимая брюк. Он взял с полки тяжелую губку, намылил её дорогим гелем с запахом сандала и жестко, почти агрессивно провел ею по груди Тэкчжу, стирая следы их безумной ночи. — Смывай с себя эту грязь, — скомандовал он, и его голос звучал глухо сквозь шум воды. — Ты выглядишь как помойный кот. А на моей яхте коты должны быть чистыми и пушистыми. Подними руки. Я должен отмыть тебя, прежде чем уложу в постель. И не вздумай падать. Если упадешь — я сочту это приглашением продолжить банкет прямо здесь, на полу. Горячая вода обрушилась на него не как благословение, а как тяжелый, удушливый занавес. Она била по свежему шву, вызывая новую волну жгучей боли, но в то же время расслабляла забитые судорогой мышцы, заставляя колени подгибаться. Пар мгновенно заполнил кабину, скрывая их в белом тумане, где существовали только запах сандала, жар и тяжелое дыхание Жени. Тэкчжу с трудом поднял руки, как марионетка с перерезанными нитями. Движение отозвалось прострелом в ребрах, но он заставил себя вцепиться пальцами в мокрые, твердые плечи Жени. Это было не объятие — это была единственная точка опоры в мире, который плыл перед глазами. — «Пушистый»... — выплюнул он вместе с водой, стекающей по лицу. — Ты путаешь меня со своими плюшевыми игрушками, которых у тебя, наверное, полная спальня. Когда жесткая губка прошлась по груди, сдирая грязь вместе с мёртвыми клетками эпидермиса, на верхним слоем кожи, Тэкчжу зашипел, но не отстранился. У него просто не было сил. Он висел на руках русского, чувствуя, как чужая сила, грубая и подавляющая, теперь была единственным, что удерживало его вертикально. Это унижение жгло сильнее, чем спирт в ране. — Ты отмываешь не кота, Богданов, — прохрипел он, глядя прямо в мокрое лицо наемника, с которого вода текла ручьями. — Ты отмываешь свои инвестиции. Боишься, что товар потеряет товарный вид? Тэкчжу сжал пальцы на плечах Жени так сильно, что ногти должны были впиться в кожу. — Я не упаду... Только чтобы не дать тебе повода снова ко мне прикоснуться. Заканчивай этот цирк. Меня тошнит от твоего геля для душа. И от твоей заботы, которая хуже пытки. Женя хмыкнул, и этот низкий, рокочущий звук провибрировал прямо в грудной клетке Тэкчжу, прижатой к его собственной. Он даже не поморщился от того, как ногти агента впились в его трапеции, оставляя красные полумесяцы на мокрой коже. Наоборот, это сопротивление, эта звериная попытка сохранить контроль, когда тело уже сдалось, вызывала у него прилив темного, собственнического удовлетворения. — Тошнит — значит, организм работает. Значит, моя кровь вымывает из тебя слабость, — проговорил он, отбрасывая мыльную губку в угол душевой. Она шлепнулась о пол с влажным, чавкающим звуком. Женя уперся ладонями в стену по обе стороны от головы Тэкчжу, запирая его в паровую ловушку. Вода продолжала литься, но теперь он закрывал собой поток, принимая удары горячих струй на свою спину. — И ты прав, Ас. У меня действительно есть игрушки. Но ни одна из них не стоила мне столько нервов и патронов. Так что да, ты — мой премиальный актив. И я буду полировать тебя до блеска, даже если ты будешь шипеть и кусаться. Он резко вытянул руку и перекрыл вентиль. Шум воды оборвался мгновенно, оставив их в оглушительной тишине, нарушаемой лишь тяжелым, сиплым дыханием Тэкчжу и звуком капель, падающих с их тел. Не давая Тэкчжу времени на то, чтобы сползти по стене, Женя сорвал с полотенцесушителя огромное, пушистое полотенце. Он завернул в него корейца грубо, но эффективно, как заворачивают мокрого кота, мгновенно лишая возможности двигать руками. — Хватит болтать. Твой лимит слов на сегодня исчерпан. Он снова подхватил сверток с Тэкчжу на руки. На этот раз сопротивления почти не было — батарейка села окончательно. Женя вынес его из ванной, оставив за спиной мокрые следы и запах пара, и прошел к широкой кровати, застеленной темным шелком. Он сбросил Тэкчжу на матрас. Тот утонул в мягкости, которая после жесткого пола ангара и мрамора ванной показалась облаком. Женя навис над ним, стягивая с себя мокрые брюки и оставаясь абсолютно нагим, не стесняясь ни шрамов, ни своей наготы. — Спи, — приказал он, натягивая одеяло на Тэкчжу до самого подбородка, скрывая его дрожь. — И попытайся не сдохнуть во сне. Завтра мы будем считать деньги. И проценты по твоему долгу. А они, поверь мне, растут каждую минуту, пока я на тебя смотрю. Женя медленно склонился к лицу Тэкчжу, наблюдая за тем, как уже закрытые веки Тэкчжу трепещут. Тот уже скорее всего вырубился, слишком уставший и измотанный всей этой сложной бойней, которая преследовала их уже на протяжении несколько месяцев. Женя протяжно медленно приблизился к его щеке, и тягуче медленно поцеловал его, растягивая этот момент, чувствуя мягкую бархатную кожу под своими губами. Он отстранился, чтобы снова посмотреть на лицо корейца и на мгновение замер. Его взгляд задержался на лице агента, который лежал совсем неподвижно с закрытыми глазами, и казалось, не реагировал. Его взгляд скользнул по губам, щекам, носу и глазам, анализируя каждую деталь. Тот вероятно был слишком уставший и заснул, чтобы хоть как-то отреагировать или возмутиться на происходящее. Женя спустя несколько долгих секунд отстранился, заставив себя отвести взгляд и обошел кровать, выключив основной свет, оставив лишь тусклый ночник, и с тяжелым вздохом рухнул на другую половину постели, мгновенно занимая собой все свободное пространство. — Спокойной ночи, «партнер», — пробормотал он в подушку, и через секунду его дыхание выровнялось, став глубоким и ритмичным, как у хищника, который наконец-то загнал добычу в логово.