В западне

Утро ворвалось в сознание Тэкчжу не лучом солнца, а ощущением удушающей, влажной жары. Казалось, кондиционер сломался, превратив каюту в сауну. Он попытался сделать вдох, но его грудная клетка оказалась зажата в тиски. Тэкчжу открыл глаза. Серый, дождливый свет с трудом пробивался сквозь тонированные иллюминаторы, но его было достаточно, чтобы оценить масштаб катастрофы. Он был не просто в постели. Он был в капкане. Женя не лежал рядом. Он лежал вокруг него. Огромное, горячее, абсолютно голое тело русского облепило Тэкчжу со спины, как гигантский осьминог. Тяжелая рука Богданова покоилась поперек груди Тэкчжу, ладонью накрывая сердце, словно он проверял, бьется ли оно еще. Его нога, мускулистая и тяжелая, как бревно, была перекинута через ноги Тэкчжу, намертво блокируя любую попытку к бегству. Но хуже всего было то, что Тэкчжу чувствовал спиной и ягодицами. Женя был твердым. Недвусмысленно, агрессивно твердым. Он прижимался своим пахом к пояснице Тэкчжу так плотно, словно пытался слиться с ним в единое целое. — М-м-м... — низкое, довольное мычание раздалось прямо над ухом Тэкчжу, от чего по коже побежали мурашки. — Пульс сто десять. Температура тридцать семь и восемь. Ты горячий, Заинька. В буквальном смысле. Женя пошевелился, намеренно медленно притираясь своим возбуждением к бедру Тэкчжу, и зарылся носом в волосы на затылке корейца, глубоко вдыхая. — И пахнешь ты теперь правильно. Мной. Моим парфюмом и... — он лизнул шею Тэкчжу, пробуя соль на коже, — ...покорностью. Рука на груди Тэкчжу сдвинулась, пальцы лениво скользнули вниз, по животу, опасно приближаясь к резинке белья, но остановились на краю свежей повязки. Женя чуть надавил, проверяя реакцию. — Не дергайся, — прошептал он, чувствуя, как напряглось тело в его объятиях. — Я использую тебя как грелку. На улице шторм, а я люблю спать в тепле. И раз уж ты стоил мне пятидесяти миллионов, ты обязан отрабатывать вложения. Даже во сне. Он прикусил мочку уха Тэкчжу — не больно, но ощутимо, дразняще. — Как спалось, партнер? Тебе снилось, как ты благодаришь меня за спасение? Или ты мечтал о том, как душишь меня этой подушкой? Судя по тому, как ты прижимался ко мне ночью... первое вероятнее. Запах парфюма и кожи Жени, которым пропиталась подушка, теперь казался запахом клетки. Влажная, липкая духота под одеялом была невыносимой, но хуже всего было ощущение чужой, агрессивной эрекции, упирающейся в крестец. Это было не просто нарушение личных границ — это было вторжение на суверенную территорию, наглое и физиологичное. Тэкчжу не дернулся от укуса — он окаменел, превратившись в кусок мрамора. Его пальцы, слабые после ночного шока, вцепились в тяжелое предплечье Жени, лежащее на груди, пытаясь отодрать его, как присоску спрута. Бесполезно. Мышцы русского под кожей были твердыми, как гранит. — Если я к тебе прижимался... — прохрипел Тэкчжу, и его голос был сухим, ломким, как наждак, — ...то только в надежде нащупать сонную артерию и передавить её во сне. Он попытался сдвинуть бедра, чтобы разорвать унизительный контакт, но вес ноги Жени пригвоздил его к матрасу. Боль в боку отозвалась тупым напоминанием о его беспомощности. — Убери от меня... свой «энтузиазм», извращенец, — процедил он, глядя в серую муть иллюминатора. — Или я решу, что твоя «Белуга» — это плавучий бордель. Ты путаешь покорность с физической невозможностью сломать тебе нос прямо сейчас. Внутри все кипело от бессильной ярости. Но страшнее гнева было предательство собственного тела. «Имперская кровь» в венах, казалось, узнавала хозяина, реагируя на этот жар не отторжением, а странным, пугающим спокойствием. Сердце, накрытое ладонью Жени, предательски выравнивало ритм под его руку. — Вставай, — скомандовал Тэкчжу, собирая остатки воли в кулак. — Мне нужно в туалет. И если ты сейчас предложишь помощь или скажешь что-то про «утку»... я вырву швы зубами, лишь бы залить кровью твою драгоценную простыню снова. Слезь с меня. Ты тяжелый, как твои грехи. Женя рассмеялся, и этот звук прошел вибрацией сквозь позвоночник Тэкчжу, отдаваясь где-то в животе. Вместо того чтобы отстраниться, он намеренно, с ленивой грацией сытого удава, сместил бедра вперед. Медленное, тягучее трение его возбуждения о поясницу Тэкчжу было откровенным, властным и дразнящим. Он не просто не убрал ногу — он вжал колено между бедер Тэкчжу, отодвигая одну ногу в сторону, утверждая свое присутствие там, где ему не было места. — Тяжелые грехи... — промурлыкал он, обдавая ухо Тэкчжу горячим дыханием. — Мне нравится эта метафора. Но знаешь, что говорят в России? Своя ноша не тянет. А ты теперь — моя ноша. Его рука на груди Тэкчжу скользнула вверх, не разжимая хватки, и большие, шершавые пальцы сомкнулись на горле корейца. Не душили, нет — просто лежали там тяжелым ошейником, чувствуя, как дергается кадык при глотании. — Бордель подразумевает, что у тебя есть выбор клиента и тебе платят, — прошептал Женя, касаясь губами чувствительной кожи за ухом и слегка посасывая её, оставляя влажный след. — А здесь... здесь диктатура, Заинька. И мой «энтузиазм» — это комплимент твоему инстинкту выживания. Мое тело чувствует, что ты живой, теплый и... мой. Почему я должен этому сопротивляться? Он сделал еще одно движение тазом — короткое, толчковое, вдавливаясь между ног Тэкчжу, заставляя почувствовать всю твердость своего желания через тонкую ткань брюк. — А насчет туалета... — Женя наконец-то разжал объятия, но не полностью. Он медленно провел ладонью от горла вниз, по груди, по животу, задержавшись на паху Тэкчжу на секунду дольше положенного, словно проверяя, нет ли там ответной реакции. — ...иди. Я не держу. Но дверь не запирай. Если я услышу звук падающего тела или треск ниток... я зайду. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая «помощь» по-русски. Может быть, я даже подержу тебе... Он не договорил, фыркнул и наконец откатился в сторону, освобождая Тэкчжу из плена. Холод кондиционированного воздуха тут же ударил по спине, лишенной живого тепла, создавая неприятный контраст. Женя закинул руки за голову, вытягиваясь во весь рост и бесстыдно демонстрируя свою утреннюю эрекцию. — У тебя три минуты, Ас. Потом я заказываю завтрак. И если ты не выйдешь сам, я приду и вынесу тебя. Голым. На палубу. Потеря тепла, исходившего от тела Жени, ощущалась двояко: кожа вздохнула с облегчением, освободившись от липкого плена, но мышцы, лишившись внешней «печки», тут же отозвались ознобом. Тэкчжу сел на краю кровати, спиной к развалившемуся наглецу. Голова кружилась — резкий подъем давления швырнул перед глазами россыпь черных мушек. Он намеренно не стал оборачиваться и смотреть на «утреннюю демонстрацию» силы и похоти. — Подержи себе... дверь в психиатрическую клинику, Богданов. Тебе там давно прогулы ставят, — бросил он через плечо. Голос был хриплым, но яд в нем остался концентрированным. Тэкчжу встал. Пол под ногами качнулся — то ли от остаточной качки «Белуги», то ли от слабости. Швы на боку натянулись, напоминая о грубой штопке, но он заставил себя выпрямиться. Гордость была единственным корсетом, который у него остался. Он дошел до ванной, чувствуя спиной тяжелый, осязаемый взгляд Жени, который, казалось, сканировал его сквозь одежду, пересчитывая позвонки. Ванная встретила его запахом остывшего пара, крови и дорогого парфюма — ароматом вчерашней пытки. Тэкчжу подошел к раковине, опираясь руками о холодный мрамор, и поднял взгляд на зеркало. Из отражения на него смотрел чужак. Лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, губы были искусаны в кровь. Но глаза... В глубине темных радужек плескался какой-то новый, незнакомый блеск. Жесткий, хищный. «Моя кровь...» — вспомнились слова Жени. Тэкчжу опустил взгляд ниже. Повязки не было. На бледной коже ребер чернел грубый, уродливый шов, стянутый узлами так туго, что кожа вокруг покраснела. Это было не лечение. Это было клеймо собственности. «Здесь был Женя». — Тварь... — выдохнул он беззвучно, плеснув ледяной водой в лицо, чтобы смыть остатки сна и наваждения. Он не стал запирать дверь — знал, что Псих не шутит насчет выноса тела. Тэкчжу быстро, морщась от боли, справил нужду, почистил зубы и ополоснул лицо еще раз. Три минуты. Он не даст этому ублюдку повода ворваться сюда снова. Тэкчжу вышел из ванной ровно через две минуты сорок секунд. Он был бледен, мокрые волосы липли ко лбу, но взгляд был прямым и жестким. — Заказывай свой завтрак, — произнес он, игнорируя наготу Жени и проходя к дивану, где валялась его рубашка. — Мне нужен кофе. Черный, как твоя душа. И ноутбук. Я хочу видеть, где сейчас наши деньги и насколько глубоко мы в заднице. Женя лениво похлопал ладонью по матрасу рядом с собой, словно приглашая вернуться, но, увидев решимость в спине Тэкчжу, лишь хмыкнул. Он встал с постели, ничуть не смущаясь своей наготы. Напротив, он двигался с той абсолютной, животной уверенностью существа, которое знает, что оно — вершина пищевой цепи, даже без одежды. Он прошел мимо Тэкчжу к барной стойке, намеренно задев его плечом. Его кожа была горячей, сухой и пахла мускусом. — Черный кофе вреден для сердца, которое и так работает на чужом топливе, — заметил он, нажимая кнопку интеркома на стене. — Но желание клиента — закон. Особенно если клиент — истеричка с дырой в боку. Женя нажал кнопку вызова, не отводя взгляда от Тэкчжу, который натягивал грязную рубашку. — Доброе утро, — промурлыкал он в динамик голосом, от которого у любой стюардессы подогнулись бы колени. — Завтрак в каюту владельца. Два стейка рибай, прожарка Blue. Омлет с трюфелем. Свежие овощи. И литр черного кофе. Самого крепкого, какой найдете. Если сердце остановится — у меня есть дефибриллятор. И еще... принесите чистую одежду. Размер XXL. Быстро. Он отпустил кнопку и повернулся к Тэкчжу, опираясь бедром о стойку и скрестив руки на широкой груди. — Ноутбук в сейфе, за картиной, — он кивнул на абстрактное полотно на стене. — Пароль — дата твоей смерти. Шучу. 1991. Год развала Союза. Символично, не находишь? Женя наконец соизволил накинуть на плечи черный шелковый халат, который лежал на кресле, но не стал его запахивать, оставляя торс и пах открытыми для обозрения. Он подошел к сейфу, быстро набрал код и достал тонкий, серебристый ультрабук. — Держи, хакер, — он не передал его в руки, а бросил на диван рядом с Тэкчжу. — Только не пролей на него кофе. Там информации больше, чем стоит твоя жизнь. Он подошел вплотную, нависая над сидящим Тэкчжу, и уперся руками в спинку дивана, запирая его в кольцо. — Деньги на месте. Я проверил их, пока ты пускал слюни мне на плечо. Но есть проблема, Ас. Мы не просто в заднице. Мы в эпицентре. Тот «Шумахер», которого мы скинули в обрыв? Это был племянник главы местной триады. И теперь за наши головы назначена цена, которая перекрывает стоимость «Химеры». Женя улыбнулся, и в этой улыбке не было страха — только азарт игрока, который поставил всё на зеро. — Так что пей свой кофе. Тебе понадобится энергия. Сегодня мы будем не тратить деньги, а пытаться не стать трофеями на стене китайского ресторана. Слова о «племяннике» упали в тишину каюты тяжелыми камнями, но вместо паники Тэкчжу почувствовал странный, холодный укол возбуждения. Это было неправильно. Его аналитический мозг должен был сейчас просчитывать пути отхода, искать ближайшее посольство или дыру в границе. Но вместо этого «имперская кровь» в его венах отозвалась на новость о войне радостным, хищным гулом. Тэкчжу медленно поднял взгляд от клавиатуры ноутбука, на которую уже легли его пальцы. Он посмотрел в лицо Жене — в эту маску самодовольного бога войны. — Племянник... — повторил он ровным голосом, в котором не было ни грамма страха, только сухая констатация факта. — Ты не просто убил водителя. Ты, по сути, помочился на алтарь местной мафии. И теперь ты стоишь здесь, сверкаешь своим хозяйством и улыбаешься, как идиот, выигравший в лотерею билет на электрический стул. Тэкчжу открыл крышку ультрабука. Экран вспыхнул, осветив его бледное лицо синеватым светом. — 1991... — он быстро вбил пароль. Система разблокировалась мгновенно. — Год, когда рухнула империя. Символично. Ты ведь тоже рушишь все, к чему прикасаешься, Богданов. Он запустил браузер, пальцы привычно заплясали по клавишам, вызывая терминал и проверяя транзакции. Зеленые цифры на черном фоне подтверждали: деньги были на месте. Пятьдесят миллионов. Цена их жизней. — Твой «синий» стейк подождет, — произнес Тэкчжу, не поднимая головы. — Мне нужно пять минут, чтобы перебросить эти средства через миксер счетов на Кайманах. Если триада наймет хакеров, они отследят этот кошелек быстрее, чем ты доешь свой омлет. Внезапно он захлопнул крышку ноутбука, но не убрал рук с корпуса, словно защищая единственный инструмент спасения. Он поднял тяжелый взгляд на Женю, который все еще нависал над ним, перекрывая кислород. — Отодвинься, — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе произнес Тэкчжу. — Ты фонишь жаром, как ядерный реактор. И убери свой «дефибриллятор» с моих глаз. Если я умру, то не от остановки сердца, а от передозировки твоего нарциссизма. Он демонстративно посмотрел на пах Жени, затем прямо в его глаза. — У нас война с Китаем, Женя. А ты думаешь членом. Это твоя стратегия? Затрахать врага до смерти? Или у тебя есть план, как вывезти нас отсюда, кроме как на этом плавучем борделе, который виден со спутника? Женя не отодвинулся. Наоборот, он наклонился еще ниже, упираясь локтями в спинку дивана по обе стороны от головы Тэкчжу, создавая над ним купол из шелка, мышц и подавляющей маскулинности. Его халат распахнулся еще шире, и он, казалось, даже не заметил этого — или, что вернее, наслаждался эффектом. — Если бы я хотел затрахать врага до смерти, Ас, я бы начал с тебя, — промурлыкал он, и его голос упал до интимного шепота, от которого вибрировала диафрагма. — Ты — самый сопротивляющийся враждебный элемент в радиусе ста километров. И, судя по тому, как горят твои глаза... тебе бы это понравилось. Моя кровь в тебе требует не только войны, она требует подчинения. Он медленно, кончиками пальцев накрыл руки Тэкчжу, лежащие на крышке закрытого ноутбука. Его ладонь накрыла обе кисти корейца, блокируя доступ к цифровому миру. — Оставь Кайманы в покое. Если ты начнешь гонять деньги сейчас, ты оставишь цифровой след шириной с Красную площадь. — Женя стал серьезным, в его глазах блеснул холодный интеллект, скрытый за маской шута. — Думаешь, я идиот? Этот ноутбук подключен к спутнику через трехуровневый VPN, который я купил у бывших сотрудников АНБ. Твои «миксеры» — детский сад по сравнению с моим параноидальным софтом. В дверь каюты деликатно, но настойчиво постучали. — А насчет стратегии... — Женя наконец выпрямился, небрежно запахивая халат и завязывая пояс узлом, который, казалось, развяжется от одного вздоха. — Моя стратегия — не бегать. Мы на воде. У меня радар видит на тридцать миль. Если кто-то подойдет ближе — «Белуга» превратится в очень быструю и очень зубастую акулу. Он подошел к двери и распахнул её. На пороге стоял стюард в безупречной белой форме, катящий столик с серебряными колпаками. Аромат крепкого кофе и жареного мяса ворвался в каюту, смешиваясь с напряжением. Стюард даже глазом не моргнул, увидев разгромленную каюту, мокрого корейца в грязных брюках и босого хозяина со шрамами. — Завтрак, сэр. Одежда на нижней полке, — произнес он бесстрастно. — Вкати и исчезни, — бросил Женя, пропуская тележку внутрь. Как только дверь закрылась, он сорвал крышку с первого блюда. Там лежал огромный, истекающий кровью стейк. — Ешь, — приказал Женя, указывая ножом на Тэкчжу, как на мишень. — Забудь про компьютер. Пока ты не съешь этот кусок мертвой коровы, мы никуда не плывем. Тебе нужен белок, чтобы регенерировать. И кофе. Чтобы твой мозг перестал генерировать глупости про мое банкротство. Он сел за маленький столик прямо напротив дивана, широко расставив ноги, и вонзил вилку в свое мясо с первобытной жадностью. — И кстати, про план... Мы не будем прятаться. Мы пойдем прямо в пасть льва. Твой «племянник» — это отличный повод нанести визит вежливости его дяде. Как думаешь, голова водителя в подарочной коробке сойдет за извинение? Запах жареного мяса с кровью ударил в ноздри, и желудок скрутило спазмом — то ли от голода, то ли от тошноты. Вид «кровавого» стейка слишком напоминал о том, что осталось на асфальте серпантина. Но аромат кофе... Это был запах жизни. Тэкчжу проигнорировал нож и вилку, которыми в него тыкал Женя. Он протянул руку — пальцы все еще слегка подрагивали — и схватил чашку с черным, густым напитком. Фарфор обжег ладонь, и это было приятное, отрезвляющее тепло. Он сделал глоток, чувствуя, как кофеин вливается в систему, разгоняя туман в голове. — Покорность... — хрипло усмехнулся он, ставя чашку на столик с громким стуком, рискуя расплескать драгоценную жидкость. — Ты путаешь покорность с режимом энергосбережения, Богданов. Мой процессор перегрелся от твоего идиотизма. Он посмотрел на стейк, затем перевел взгляд на Женю, который пожирал свое мясо с аппетитом каннибала. — Голова в коробке? — переспросил Тэкчжу, и его брови поползли вверх. — Это твоя концепция «визита вежливости»? В цивилизованном мире это называется объявлением войны. Ты хочешь прийти к главе триады, кинуть ему на стол кусок его родственника и надеяться, что он оценит креатив? Тэкчжу взял нож. Рукоять легла в ладонь привычно, как оружие. Он с силой, почти с агрессией, отрезал кусок от своего стейка. Сок брызнул на тарелку. — Ты не просто псих, Женя. Ты — катастрофа с ногами. Он отправил мясо в рот, едва жуя, и проглотил. Организм, получив белок, отозвался благодарным урчанием, заглушая голос разума. — Но самое страшное не это, — тихо продолжил Тэкчжу, глядя Жене прямо в глаза поверх стола. — Самое страшное то, что эта твоя проклятая кровь... она говорит мне, что это отличный план. У нас нет шансов выжить, бегая от них. Единственный шанс — заставить их бояться нас больше, чем потери лица. Он снова отрезал кусок мяса, на этот раз спокойнее. — Если мы идем к дяде, нам нужно не просто вежливость. Нам нужно шоу. Ты умеешь устраивать шоу, Богданов. Но если ты собираешься использовать меня как реквизит... убедись, что я буду стрелять, а не лежать в коробке. Тэкчжу сделал еще один глоток кофе, и его взгляд стал жестким, стальным. — Одежда. Дай мне одежду. Я не пойду на войну в твоем халате или в этих тряпках. Если мы идем умирать — я хочу выглядеть дороже, чем их жизнь. . Женя отложил вилку, хотя стейк был съеден лишь наполовину. Он медленно прожевал кусок, не сводя с Тэкчжу сияющих, маслянистых глаз. В этом взгляде читалось не просто одобрение — это был восторг создателя, наблюдающего, как его творение делает первые самостоятельные, разрушительные шаги. — «Катастрофа с ногами»... — повторил он, облизывая губы. — Ас, ты делаешь мне комплименты, от которых у меня встает быстрее, чем от порнографии. И ты абсолютно прав. Моя кровь — это не вирус. Это апгрейд. Ты был скучным, правильным агентом с уставном в заднице. А теперь ты мыслишь как император преступного мира. Он рывком встал из-за стола, халат распахнулся, но Женя лишь небрежно запахнул его, подходя к тележке, которую оставил стюард. На нижней полке лежали черные чехлы с логотипами модных домов. — Выглядеть дороже, чем жизнь? — Женя усмехнулся, срывая пластик с первого комплекта. — Легко. В этом городе жизнь стоит дешево, а хороший кашемир — целое состояние. Он бросил на диван рядом с Тэкчжу черную водолазку, брюки и пиджак. — Tom Ford. Узкий крой. Скрывает бронежилет скрытого ношения, если ты решишь его надеть. Хотя я бы предпочел, чтобы ты шел без него. Риск делает взгляд острее. Женя наблюдал, как Тэкчжу с трудом, морщась от боли, стягивает с себя грязные брюки. Он не отвернулся. Наоборот, он смотрел на обнаженные ноги, на бедра, на то, как напрягаются мышцы живота, когда Тэкчжу пытается удержать равновесие. Когда Тэкчжу потянулся за водолазкой, Женя перехватил его руку. — Позволь мне, — это была не просьба. Женя взял мягкую, черную ткань. Он подошел вплотную, заставляя Тэкчжу остаться в одном белье перед ним. — Руки вверх, — скомандовал он тихо. Он надел водолазку на Тэкчжу медленно, аккуратно продевая его руки в рукава, стараясь не задеть больной бок, но при этом его пальцы намеренно скользили по коже, оставляя горящие следы. Когда голова Тэкчжу показалась из ворота, Женя не отступил. Он разгладил ткань на плечах, а затем его ладони спустились на грудь, очерчивая рельеф мышц под тонким кашемиром. — Идеально, — прошептал он, глядя в глаза Тэкчжу. — Черный тебе идет. Цвет траура. Мы ведь идем на похороны, верно? Либо их, либо наши. Женя развернулся и достал из другого пакета кобуру. Не стандартную оперативную, а дорогую, из мягкой кожи ручной выделки. — А это — главный аксессуар. Он обошел Тэкчжу со спины. Его грудь прижалась к спине корейца, горячая даже через шелк халата. Женя начал надевать на него портупею, затягивая ремни на плечах. Его руки двигались по телу Тэкчжу по-хозяйски, затягивая пряжки, проверяя посадку. — Чувствуешь? — шепнул Женя ему в самое ухо, и его рука скользнула с плеча вниз, к животу, прямо поверх пряжки ремня, резко прижимая Тэкчжу к себе. — Ты теперь упакован. Дорогой костюм, внутри — моя кровь, снаружи — мое оружие. Ты — моя лучшая инвестиция, Тэкчжу. Он резко отпустил его и хлопнул по ягодице — звонко, унизительно и ободряюще одновременно. — Одевай штаны. У тебя минута. Я иду в душ. И если ты решишь сбежать... помни: я найду тебя по запаху. Ты теперь пахнешь мной. Звонкий шлепок по ягодице отозвался не столько физической болью, сколько вспышкой белой, ослепляющей ярости. Тэкчжу замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и его рука дернулась к пистолету, которого там пока не было. Унижение было острым, как скальпель, но он проглотил его вместе с остатками гордости. Сейчас не время. — «Пахну тобой»... — прошипел он в пустоту, когда дверь в ванную за Женей захлопнулась, и оттуда донесся шум воды. — Я пахну порохом и неприятностями, Богданов. А ты просто паразит, который присосался к этому запаху. Он с остервенением натянул брюки. Ткань была восхитительной — мягкой, дорогой, идеально скроенной. Она скользнула по ногам, скрывая дрожь коленей. Тэкчжу застегнул ремень, стараясь не давить на свежий шов, который пульсировал под тугой повязкой из мышц и бинтов. Он подошел к зеркалу, поправляя ворот водолазки. Из стекла на него смотрел незнакомец. Элегантный, в черном кашемире, с бледным, заострившимся лицом и глазами убийцы. Этот человек не был похож на агента разведки. Он был похож на правую руку дьявола. Тэкчжу взял со столика свой пистолет — тот самый, который прошел с ним через ад этой ночи, — проверил магазин, дослал патрон в патронник и с привычным, сухим щелчком вогнал оружие в новую кобуру под мышкой. Тяжесть металла успокаивала. Она уравновешивала безумие ситуации. Он допил остывший кофе одним глотком, чувствуя, как горечь оседает на языке. — Минута прошла, — громко произнес он, обращаясь к закрытой двери ванной. Он стоял посреди разгромленной каюты, прямой как струна, игнорируя боль. — Выходи, «инвестор». Я готов. И если ты будешь мыться дольше, чем одеваться, я начну стрелять по дверной ручке. Тэкчжу сунул руки в карманы брюк, нащупывая там холодную пустоту. — И насчет подарка... — добавил он тише, для себя, и его губы искривились в злой усмешке. — Голову мы не возьмем. Это вульгарно. Мы принесем ему кое-что похуже. Мы принесем ему тебя. Шум воды за дверью стих мгновенно, словно по команде. Через секунду замок щелкнул, и дверь распахнулась, выпуская в прохладную каюту клубы густого, ароматного пара. Женя вышел, даже не удосужившись обернуться полотенцем ниже пояса. Он вытирал им мокрые волосы, и каждое его движение было пропитано ленивой, кошачьей грацией зверя, который знает, что клетка открыта, но не спешит выходить, потому что и так владеет всем зоопарком. — Стрелять по ручке? — усмехнулся он, отбрасывая полотенце в сторону. Оно шлепнулось прямо на недоеденный стейк. — Ас, ты становишься банальным. С твоим новым темпераментом я ожидал, что ты выбьешь дверь ногой и присоединишься ко мне. Он прошел мимо Тэкчжу к своему комплекту одежды, небрежно брошенному на кресло. Его нагота его не смущала — он носил её как парадную форму. — Но мне нравится ход твоих мыслей насчет подарка, — продолжил Женя, втискиваясь в узкие черные джинсы. Ткань натянулась на мощных бедрах. — Я — лучший подарок, который этот старый китаец может получить перед смертью. Я — Троянский конь, только вместо солдат внутри меня чистый, концентрированный хаос. И ты. Женя накинул на плечи черную рубашку, не застегивая верхние пуговицы, чтобы был виден шрам на ключице. Сверху он надел пальто — тяжёлое, пахнущее дорогой тканью и его одеколоном, вперемешку с машиным маслом. Он подошел к Тэкчжу вплотную, загораживая собой свет. От него теперь пахло не только его пальтом, но и холодной, резкой свежестью лосьона после бритья. Женя протянул руку и поправил воротник водолазки Тэкчжу, а затем его пальцы скользнули внутрь, под ткань, нащупывая кобуру. — Сидит как влитая, — одобрил он, но не убрал руку, прижимаясь ладонью к ребрам Тэкчжу, прямо над пистолетом. — Ты выглядишь опасно, Ас. Если бы я не знал, что ты агент разведки, я бы решил, что ты наемный убийца, который берет плату натурой. Он наклонился и быстро, жестко поцеловал Тэкчжу в висок. Это был не поцелуй нежности, а поцелуй-печать. — Готовься. Как только мы сойдем на берег, пути назад не будет. Мы идем в казино «Golden Dragon». Там у нашего «дяди» офис. И помни: ты не говоришь, пока я не скажу. Ты просто стоишь рядом, выглядишь красиво и держишь руку на стволе. Твоя задача — быть моей тенью, у которой есть зубы. Женя отошел, подхватил со стола свой «Стечкин», проверил затвор и сунул его за пояс, за спину. — Пошли, — бросил он, направляясь к выходу на палубу. — Лимузин я не заказывал, так что поедем на том, что найдем на парковке яхт-клуба. Надеюсь, ты умеешь угонять машины так же хорошо, как и воровать мое терпение. Тэкчжу провел ладонью по виску, с остервенением стирая ощущение чужих губ, словно это была не слюна, а кислота. Кожа в этом месте горела. — Тень... — повторил он, следуя за Женей на палубу и щурясь от серого, давящего света пасмурного утра. — У теней есть свойство исчезать в полдень, Богданов. А если ты будешь продолжать меня лапать, моя рука на стволе дернется не в сторону врага, а тебе в печень. Он глубоко вдохнул влажный, соленый воздух. Боль в боку стала фоновым шумом, привычным и почти игнорируемым. Адреналин от предвкушения развязки смешивался с чужой кровью, создавая опасный коктейль. Тэкчжу чувствовал себя странно: он был спокоен. Слишком спокоен для человека, идущего в логово зверя. Парковка яхт-клуба выглядела как автосалон для миллиардеров. Ряды полированных кузовов блестели каплями дождя. Тэкчжу прошел мимо красного «Феррари», даже не удостоив его взглядом. Слишком крикливо. Ему нужно было что-то тяжелое, мощное. Танк во фраке. Его взгляд зацепился за черный матовый «Гелендваген» с тонировкой «в круг». Машина охраны или местного авторитета. Идеально. — Угонять — это для шпаны, — бросил он Жене, подходя к водительской двери внедорожника. — Профессионалы... экспроприируют. Тэкчжу огляделся. Никого. Охрана клуба, видимо, пряталась от дождя в будке. Он достал из кармана пиджака тонкую металлическую пластину — заколку, которую стащил с туалетного столика в каюте Жени, видимо, оставленную какой-то дамой... Секунда работы с замком. Движения были четкими, пальцы не дрожали. Щелчок. Дверь подалась. Тэкчжу скользнул за руль, мгновенно вырывая пластиковую панель под рулем. Зажигание без ключа — дело техники для того, кто умеет взламывать правительственные сервера. Через десять секунд двигатель монстра ожил с низким, утробным рыком. — Садись, «подарок», — крикнул он Жене, распахивая пассажирскую дверь изнутри. — И молись, чтобы этот «Золотой Дракон» стоил того бензина, который мы сейчас сожжем. Он положил руки на руль, чувствуя приятную тяжесть машины. — Казино... — пробормотал Тэкчжу, когда Женя плюхнулся рядом, принеся с собой запах парфюма и опасности. — Если мы там начнем стрелять, помни: я не буду прикрывать твою спину. Я буду прикрывать только выход. Тэкчжу вдавил газ, и тяжелый внедорожник сорвался с места, снося пластиковый шлагбаум на выезде, даже не заметив преграды. — Рассказывай про дядю, — потребовал он, глядя на дорогу. — Имя. Привычки. Слабости. Кроме любви к племянникам, которых мы размазали по асфальту. Мне нужно знать, кого именно я должен буду вежливо попросить не убивать нас в первые пять секунд. Женя вальяжно откинулся на кожаном сиденье, закинув тяжелые ботинки прямо на приборную панель «Гелендвагена», оставляя грязные следы на дорогом пластике. Он смотрел на Тэкчжу с нескрываемым восхищением, словно тот только что не машину угнал, а защитил докторскую диссертацию по квантовой физике. — Заколка? — переспросил он, доставая из бардачка чужие солнцезащитные очки «Ray-Ban», оригинал и нацепляя их на нос. — Серьезно? Ас, если мы выживем, я женюсь на тебе. Или усыновлю. Я еще не решил, что извращеннее. Он покрутил настройки радио, нашел какую-то тяжелую, басовую электронику и выкрутил громкость, но так, чтобы можно было говорить, не срывая связки. — Ван Тао, — произнес Женя, и его тон резко изменился. Веселость осталась, но теперь она была похожа на улыбку акулы перед атакой. — Ему семьдесят два года. Старая школа. Он пережил Культурную революцию, чистки в партии и три войны триад. Он не человек, он ископаемое. Женя потянулся, достал из кармана украденной куртки пачку сигарет и закурил, игнорируя тот факт, что пепел будет падать на коврики. — Его слабости? — Женя выпустил струю дыма в сторону лобового стекла. — Чай. Каллиграфия. И нумерология. Он помешан на цифрах. Четверка — смерть, восьмерка — богатство. Если ты войдешь в кабинет с левой ноги или чихнешь четыре раза — нас расстреляют. Он повернулся к Тэкчжу, и темные очки скрыли выражение его глаз, но ухмылка была жесткой. — А насчет племянника... Тут есть нюанс. Ван Тао ненавидел этого мелкого ублюдка. Тот воровал из «общака» и нюхал кокаин, разбавленный стиральным порошком. Мы, по сути, провели аудиторскую проверку и устранили утечку средств. Проблема в том, что мы сделали это громко. Ван Тао не может простить потерю лица. Женя положил руку на затылок, лениво почесывая шею. — Так что план такой: мы не извиняемся. Извиняются слуги. Мы требуем плату за услуги ассенизаторов. Мы скажем ему, что спасли его империю от идиота-наследника. Впереди показались огни. «Golden Dragon» возвышался над набережной как китчевый дворец из золота и красного неона. Огромные драконы обвивали фасад, из их пастей вырывались струи настоящего огня. Парковка была забита машинами, которые стоили как бюджет небольшой африканской страны. — И самое главное, Ас, — Женя наклонился к Тэкчжу, понизив голос, когда тот сбросил скорость перед въездом. — Ван Тао слепой на один глаз. Левый. Так что заходи справа. И никогда, слышишь, никогда не прерывай его, когда он наливает чай. Это священный ритуал. Прервешь — и он отрежет тебе язык тем ножом, которым режет пуэр. Женя снял очки и подмигнул. — Ну что, готов стать легендой? Паркуйся прямо у входа. На месте для инвалидов. Пусть знают, что у нас проблемы с головой.