В западне

Тэкчжу резко выкрутил руль, и тяжелый внедорожник с агрессивным рыком запрыгнул на бордюр, перекрывая парадный вход и нагло занимая место, отмеченное знаком коляски. Он затормозил в сантиметрах от лакированного бампера золотого «Роллс-Ройса», заставив парковщиков в красных ливреях отшатнуться в ужасе. Это была не просто парковка — это был плевок в лицо всему истеблишменту триады, заявление о том, что правила писаны для тех, кто боится смерти, а не для тех, кто привез её с собой. — Проблемы с головой у нас начались в тот момент, когда я не пристрелил тебя в том подвале, — холодно парировал Тэкчжу, проверяя, легко ли пистолет выходит из новой кобуры. Информация о Ван Тао мгновенно отпечаталась в мозгу: слепая зона слева, чай — табу, цифра четыре — смерть. Он чувствовал, как внутри него поднимается ледяная волна собранности, вытесняя остатки боли. Если Женя хотел шоу, он его получит, но Тэкчжу собирался диктовать свои условия в этом спектакле. Он распахнул дверь и шагнул в душный, влажный воздух, пропитанный запахом благовоний и выхлопных газов. Неоновые огни отразились в его темных глазах, делая взгляд абсолютно непроницаемым. Тэкчжу небрежным движением швырнул ключи от угнанного «Гелендвагена» остолбеневшему валету, целясь брелоком прямо в грудь парня. — Поцарапаешь — оторву руки, — бросил он, поправляя идеально сидящий пиджак Tom Ford, и, не оглядываясь на Женю, направился к массивным дверям, где охрана уже тянулась к рациям. — Ну что, «ассенизатор»? Твой выход. Женя вышел из машины следом, демонстративно потягиваясь до хруста в суставах, словно только что встал с массажного стола, а не вылез из угнанного джипа. Его низкий, рокочущий смех заставил парковщика втянуть голову в плечи и сжаться, будто от удара. Женя с нескрываемым собственническим удовольствием скользнул взглядом по прямой, напряженной спине Тэкчжу, отмечая, как идеально черный кашемир облегает плечи, скрывая смертоносную пружину внутри. «Моя школа, — с извращенной гордостью подумал он, бросая недокуренную сигарету прямо под ноги лакею в ливрее. — Он больше не играет в правильного агента. Он наконец-то выпустил зверя погулять». Охрана на входе — двое массивных китайцев с каменными лицами и гарнитурами в ушах — синхронно шагнула вперед, перекрывая проход живой стеной. Рука старшего смены рефлекторно дернулась к внутреннему карману пиджака, но Женя оказался быстрее. Он не стал бить. Он просто подошел вплотную, нарушая личное пространство до неприличия, и широко, дружелюбно улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нормальных людей срабатывал инстинкт «бей или беги». — Ван Тао ждет нас к чаю, девочки, — промурлыкал он, глядя охраннику прямо в переносицу. — И если вы заставите дедушку нервничать из-за опоздания... боюсь, он решит, что ваши уши отлично подойдут в качестве закуски к пуэру. Пропустите аудит. Охранник замер, встретившись взглядом с ледяной пустотой в глазах Жени, а затем скосил глаза на Тэкчжу, чья правая рука красноречиво замерла в районе солнечного сплетения, готовая вырвать ствол. Инстинкт самосохранения победил инструкцию: «шкафы» молча расступились, открывая путь в чрево казино. Зал обрушился на них какофонией звуков — звоном монет, электронными трелями слотов и гулом сотен голосов, пропитанным азартом и отчаянием. Женя уверенно взял курс сквозь толпу к золотым лифтам VIP-зоны, на ходу наклоняясь к уху Тэкчжу: — Расслабь лицо, Ас. Ты выглядишь так, будто хочешь расстрелять рулетку. Улыбайся. Мы здесь не жертвы, мы — крупье, которые пришли сменить правила игры. Тэкчжу не стал спорить. Вместо этого его губы действительно дрогнули, растягиваясь в тонкую, хищную линию, в которой было больше холодной угрозы, чем в заряженном пистолете. Шум игрового зала — звон жетонов, истеричный смех и механическая музыка автоматов — ударил по перенапряженным нервам, но странным образом сфокусировал внимание. Он чувствовал себя пулей, летящей сквозь вязкое желе. Боль в боку стала тупой, фоновой точкой отсчета, напоминающей, что он всё еще жив и смертен, в отличие от самоуверенного чудовища, идущего рядом. Они прорезали толпу игроков, и людское море расступалось перед ними не из вежливости, а из животного инстинкта самосохранения. От пары в черном — огромного, вальяжного русского и его напряженного, как струна, спутника — исходила волна такой концентрированной опасности, что даже спины проигравшихся неудачников инстинктивно сжимались. Тэкчжу занял позицию чуть позади и справа, автоматически подстраиваясь под озвученные Женей слабости Ван Тао. Его пальцы слегка касались лацкана пиджака, готовые в любую долю секунды нырнуть за «Стечкиным». — Восьмой этаж, — бросил он охраннику у золотых дверей VIP-лифта, и тон был таким, что палец сотрудника сам нажал кнопку вызова, игнорируя протокол проверки карт. Когда зеркальные створки с мягким шелестом отрезали их от какофонии зала, Тэкчжу посмотрел на Женю в отражении полированной латуни. — Правила игры меняют те, кто готов перевернуть стол вместе с игроками, — произнес он тихо, пока кабина плавно, но быстро устремлялась вверх. — Надеюсь, ты запомнил свои же инструкции: чай — святое, цифры — табу. И если старик хоть пальцем поведет в сторону тревожной кнопки... я стреляю в кисть. Без команды. Женя наблюдал за отражением Тэкчжу в золотой панели лифта с откровенным, почти отеческим удовлетворением, смешанным с голодом хищника. Ему нравилось, как «имперская кровь» перестроила архитектуру личности агента: исчезли лишние сомнения, остались лишь голые инстинкты и смертоносная эффективность. Он шагнул ближе, нарушая интимную зону комфорта, и его горячее дыхание коснулось уха Тэкчжу, пока цифры на табло сменяли друг друга, приближаясь к заветной восьмерке. — Стреляй в кисть, в колено, хоть в пах, — прошептал он, и в его голосе звучала темная, вибрирующая ласка. — Главное — не залей кровью стол для чайной церемонии. Это древесина тысячелетней выдержки, пятна с неё не выводятся, а старик расстроится сильнее, чем от потери внука. Ты быстро учишься, Ас. Мне начинает казаться, что в этом костюме не ты, а мое лучшее творение. Тэкчжу хмыкнул, с пренебрежением глядя ему в глаза. — В этом костюме то, чего тебе никогда не видать. — холодно с усмешкой ответил он, как вдруг лифт звякнул мелодичным, чистым звуком, оповещая о прибытии на этаж «бесконечного богатства». Створки разъехались, и вместо шума казино их накрыла ватная, звенящая тишина, пропитанная густым ароматом благовоний и жасмина. Перед ними открылся не офис, а настоящий храм: красное дерево, шелковые гобелены с иероглифами и полумрак, разбавляемый лишь мягким светом бумажных фонарей. Вдоль стен, словно терракотовые воины, застыли охранники — без гарнитур и автоматов, но с той особой статью мастеров боевых искусств, которая пугала больше любого огнестрела. В центре зала, за низким столиком из цельного куска мореного дуба, сидел Ван Тао. Он выглядел крошечным и высохшим, словно древний пергамент, но воздух вокруг него казался наэлектризованным. Старик медленно, с гипнотической плавностью лил кипяток из глиняного чайника в крошечную пиалу. Струйка воды была единственным движением в этой застывшей картине. Женя мгновенно подобрался, его вальяжность сменилась текучей осторожностью барса. Он едва заметно кивнул Тэкчжу вправо, напоминая о слепой зоне, а сам двинулся прямо, шагая бесшумно по толстому ковру, чтобы остановиться в почтительном отдалении, ожидая, пока последняя капля упадет в чашу. Тэкчжу скользнул вправо, отделившись от Жени бесшумно, как тень, нашедшая свой собственный угол падения света. Глубокий ворс ковра поглощал шаги, превращая движение в скольжение призрака. Он занял позицию в «слепой зоне» старика, прижавшись лопатками к прохладной лакированной панели стены. Отсюда зал просматривался идеально: каждый «терракотовый воин» был как на ладони, и Тэкчжу мгновенно отметил, что у ближайшего охранника чуть напряжены пальцы — признак готовности к метанию скрытого лезвия. «Имперская кровь» внутри отозвалась на угрозу не страхом, а холодным расчетом траектории выстрела. Тишина в кабинете была вязкой, давящей на уши сильнее, чем грохот в казино внизу. Тэкчжу замер, контролируя дыхание, чтобы оно не сбивалось в такт с ноющей болью в боку. Он смотрел только на руки Ван Тао. Тонкая струйка кипятка была сейчас единственным таймером их жизней. Пока льется вода — действует перемирие. Тэкчжу чувствовал, как ладонь правой руки, висящая вдоль тела, наливается тяжестью, готовая метнуться под пиджак быстрее, чем старик успеет моргнуть своим единственным глазом. Последняя капля упала в пиалу, пустив по темной жидкости едва заметную рябь. Ван Тао медленно, с пугающей аккуратностью вернул чайник на глиняную подставку — ни звука, ни лишнего стука. Старик не повернул головы, его здоровый глаз смотрел прямо перед собой, сквозь Женю, словно видя не человека, а пустоту. — Гости, которые врываются в мой дом, не сняв обуви, обычно уходят отсюда без ног, — прошелестел его голос, сухой и ломкий, как старый пергамент. — Вы прервали мой покой и убили мою кровь. Надеюсь, то, что вы принесли взамен, весит больше, чем ваши жизни. Женя расплылся в улыбке — широкой, ослепительной и совершенно неуместной в этом храме скорби и угрозы. Он шагнул вперед, нарочито тяжело опуская грязный ботинок на драгоценный ковер, оставляя на шелковом ворсе отчетливый влажный след. Это было не просто нарушение этикета, это было осквернение, совершенное с грацией вандала, знающего цену разрушаемому искусству. — Ноги нам еще пригодятся, дедушка, — пророкотал он, и его бас заполнил комнату, заставив пламя свечей в бумажных фонарях дрогнуть. — Ими удобно перешагивать через трупы идиотов. Твой племянник не был «кровью». Он был гноем. Он пытался украсть у тебя не только товар, но и репутацию, устроив фейерверк на сделке. Мы не убийцы. Мы — хирурги. Мы удалили опухоль, пока метастазы глупости не поразили всю твою организацию. Женя остановился ровно в трех шагах от столика, нависая над сидящим стариком как скала. Он не поклонился. Он засунул руки в карманы кожаной куртки, демонстрируя полную расслабленность, хотя мышцы его шеи были напряжены, как канаты. Он знал, что сейчас находится в перекрестье взглядов десятка бойцов, но смотрел только на здоровый глаз Ван Тао. — То, что мы принесли, весит ровно пятьдесят миллионов в криптовалюте, — продолжил он, понизив голос до доверительного шепота. — Твой племянник хотел сбежать с ними. Мы их... сохранили. Они сейчас в надежном месте. В голове моего молчаливого друга в углу. Женя лениво махнул рукой в сторону Тэкчжу, превращая его из тени в ключевую фигуру на доске. — И вот какое дело, Ван Тао. Если с нами что-то случится... если хоть один твой ниндзя дернется... деньги уйдут. Не к тебе. А в благотворительный фонд полиции Гонконга. С пометкой «От благодарного Ван Тао». Представляешь, как смеяться будут в триадах? Так что давай пить чай и обсуждать нашу комиссию за «аудит». Тэкчжу не дрогнул, когда невидимый прицел всего зала сместился на него. Напротив, под кожей пробежал ледяной разряд, обостряя чувства до предела. Он медленно, с вызывающим спокойствием поднял левую руку и постучал указательным пальцем по виску — жест, в котором читалось не столько подтверждение слов Жени, сколько откровенная насмешка над всей этой театральной серьезностью. «Кошелек с зубами», как назвал его русский, сейчас был готов захлопнуться на пальцах любого, кто потянется к содержимому. Ван Тао наконец медленно повернул голову. Его здоровый глаз, похожий на мутный обсидиан, впился в Тэкчжу, демонстративно игнорируя нависающую тушу Жени. Старик поднес пиалу к губам, сделал крошечный глоток и с тихим, костяным стуком вернул её на стол. — Полиция Гонконга... — прошелестел он, и уголки его рта дернулись в подобии улыбки, от которой повеяло холодом. — Шутка лишена изящества. Но память — вещь хрупкая, молодой человек. Иногда, чтобы извлечь правильные цифры, нужно вскрыть оболочку. Как грецкий орех. Едва уловимое движение сухого пальца старика послужило спусковым крючком. Ближайший «терракотовый воин» сорвался с места не как человек, а как брошенная кобра — без замаха, без крика. В его руке блеснуло короткое, изогнутое лезвие-коготь. Тэкчжу не стал тянуться к пистолету — в этой тишине выстрел был бы признанием слабости. «Имперская кровь» сработала быстрее мысли: он шагнул навстречу выпаду, ныряя под руку нападающего. Жесткий блок, перехват запястья и резкий рывок на себя с поворотом корпуса. Хруст локтевого сустава прозвучал в тишине зала громче выстрела, а секундой позже голова нападающего с глухим стуком встретилась с лакированной панелью стены, оставив на дереве кровавый мазок. Тэкчжу не добивал — он просто отпустил обмякшее тело, позволяя ему сползти на ковер, и снова посмотрел на Ван Тао, даже не сбив дыхания. Женя разразился коротким смехом, который перешел в медленные, издевательские аплодисменты. Ему не нужно было видеть лицо Тэкчжу, чтобы чувствовать его торжество — он ощущал этот всплеск адреналина как свой собственный, вибрирующий в крови. — Красиво, Ас, — проурчал он, не оборачиваясь, но его голос был пропитан густой, темной гордостью собственника, чья бойцовая собака только что перегрызла глотку сопернику. — Ты ломаешь людей с такой элегантностью, что мне хочется тебя поцеловать прямо здесь. Но давай оставим прелюдии для спальни». Он шагнул еще ближе к столу, нависая над стариком, и его тень полностью накрыла хрупкую фигурку Ван Тао, превращая угрозу физическую в давление психологическое. Ван Тао даже не моргнул, глядя на корчащегося у стены бойца, словно тот был всего лишь неудачно упавшей вазой, оскорбляющей эстетику комнаты. Легким, едва уловимым движением кисти он остановил остальных «терракотовых воинов», которые уже напряглись, готовые разорвать чужаков. В его единственном, мутном глазу мелькнуло что-то похожее на холодную переоценку активов. — Жесткая скорлупа... и гнилое воспитание, — констатировал он бесстрастно, снова берясь за чайник. На этот раз, игнорируя этикет, он достал еще две пиалы и наполнил их дымящимся, темным настоем. Это было не угощение — это было признание силы. — Садись, внучек, в ногах правды нет, — Женя рухнул на подушку напротив старика без приглашения, бесцеремонно скрестив ноги и заставляя низкий столик вздрогнуть. Он взял крошечную пиалу своими огромными пальцами, рискуя раздавить тончайший фарфор, и залпом, одним глотком опрокинул в себя драгоценный пуэр, словно это была дешевая водка в привокзальной рюмочной. — Вот теперь разговор пошел. Твой орехокол сломался, дедушка. Так что слушай прайс-лист. Пятьдесят миллионов остаются у нас — считай это выходным пособием твоего племянника. Плюс ты даешь нам «зеленый коридор» до частного терминала и чистые документы. Прямо сейчас. Иначе следующий хруст, который ты услышишь, будет исходить от твоего позвоночника. «Варвар», — пронеслось в голове Тэкчжу с ледяной ясностью, пока он наблюдал, как Женя уничтожает священный ритуал одним глотком. Это было похоже на то, как если бы медведь ворвался в операционную: грязно, громко, но чертовски эффективно. Тэкчжу не сдвинулся с места, проигнорировав вторую, предназначенную ему пиалу. Он остался стоять в тени, опираясь плечом о панель, но его тело звенело от напряжения. Каждый мускул был готов к рывку, пока его взгляд сканировал застывших «терракотовых воинов». Они не расслабились, они просто ждали, когда чаша терпения их хозяина переполнится так же, как переполнилась чаша с чаем. Ван Тао медленно опустил взгляд на пустую пиалу в руках Жени. В его единственном глазу не было страха перед угрозой переломать хребет — лишь усталое, почти брезгливое презрение аристократа к черни, ворвавшейся во дворец. — Ты пьешь «Слезы Дракона» как воду из сточной канавы, северный демон, — прошелестел старик, и его голос был сухим, как осенняя листва. — Пятьдесят миллионов — это пыль. Жизнь моего племянника стоила еще меньше, он был бракованной монетой. Но ты требуешь уважения и прохода, стоя на моем ковре в грязных ботинках. Это... любопытно. В моем возрасте редко удается увидеть кого-то, кто так торопится на встречу с предками. Старик вдруг улыбнулся, обнажив ряд неестественно белых, фарфоровых зубов, и этот оскал был страшнее любой угрозы. Он легким движением руки смахнул со стола нетронутую пиалу Тэкчжу. Фарфор разлетелся брызгами, и звук черепков ударил по нервам. — Хорошо. Я люблю азарт. Вы получите документы и самолет. Считайте это платой за развлечение. Но запомни, русский: мой «зеленый коридор» работает только в одну сторону. На выход. Если ваша тень еще раз упадет на Макао... — Ван Тао поднял взгляд на Тэкчжу, пронзая его насквозь. — ...я скормлю вас рыбам по частям. Медленно. Тэкчжу отлип от стены, делая шаг вперед и выходя из зоны комфорта тени. Он не испугался взгляда старика, наоборот, принял его как равный. — Мы не планируем возвращаться в этот аквариум, — холодно отрезал он, перехватывая инициативу, пока Женя не ляпнул что-то про рыбный суп. — Телефон. Сейчас. Мы сами скоординируем пилота. И пусть твои люди держат руки на виду, пока мы не войдем в лифт. Если я увижу хоть одно лишнее движение... сделка аннулируется вместе с твоим долголетием. Ван Тао небрежно повел унизанной перстнями рукой, и один из «воинов» с каменным лицом положил на край стола тяжелый, черный спутниковый телефон. Старик даже не посмотрел на гаджет, его взгляд был прикован к осколкам разбитой пиалу — символу его нарушенного покоя. — Канал чист. Пилот «Гольфстрима» ждет код, — произнес он с безразличием человека, для которого потеря пятидесяти миллионов — лишь досадная бухгалтерская ошибка. — У вас десять минут, чтобы покинуть здание. После этого мои люди перестанут быть статуями. И заберите с собой этот запах гари и дешевой драмы. Женя поднялся с подушки с грацией распрямляющейся пружины, возвышаясь над сидящим стариком как гора над холмом. Он бесцеремонно сгреб телефон со стола и, не глядя, швырнул его Тэкчжу, зная, что тот поймает. — Дешевая драма — это твои похороны, дедушка, на которых все будут фальшиво плакать, — усмехнулся он, демонстративно поправляя кобуру за спиной. — А мы — это дорогой боевик. И спасибо за чай. Хотя на вкус он как вода, в которой мыли ноги. Бывай. Он развернулся и, не дожидаясь ответа, по-хозяйски обхватил Тэкчжу за плечи своей тяжелой ручищей, буквально вдавливая его в свой бок. Это было не объятие, а захват — сигнал всем присутствующим: «Это мое. Тронете — сдохнете». Они двинулись к выходу спиной к вооруженным бойцам, и Женя чувствовал, как напряжены мышцы под пиджаком Тэкчжу, как тот готов взорваться от любого шороха. Как только золотые створки лифта сомкнулись, отрезая их от давящей тишины кабинета, маска вальяжности слетела с лица Жени. Он резко развернул Тэкчжу, вжимая его спиной в зеркальную стену кабины. Его глаза горели темным, пьяным огнем. — Ты видел, как хрустнула его рука? — прорычал он, нависая сверху и хватая Тэкчжу за лацканы пиджака Tom Ford. — Звук был как музыка. Боже, Ас, я возбуждаюсь, когда ты калечишь людей. Ты был великолепен. Холодный, злой и эффективный. Моя школа. Он наклонился, жадно вдыхая запах адреналина с шеи Тэкчжу. — Звони пилоту. И скажи ему, чтобы грел двигатели. Если мы опоздаем хоть на минуту, я заставлю тебя угнать этот самолет вручную. Тэкчжу с силой уперся ладонью в твердую, как каменная плита, грудь Жени, отталкивая его ровно настолько, чтобы создать прослойку воздуха между их лицами. Зеркало за спиной запотело от их сбитого дыхания. — Твоя школа — это скотобойня, Богданов, — прошипел он, с отвращением стряхивая с лацканов невидимую пыль, хотя на самом деле хотел стряхнуть это липкое, душное восхищение. — А я просто убираю мусор, который мешает мне пройти. И прекрати меня нюхать. Ты похож на озабоченного пса, которому кинули кость. Убери свои феромоны, они мешают связи. Он поднес к уху тяжелый черный кирпич спутникового телефона, игнорируя дрожь в пальцах — не от страха, а от болезненного отходняка после выброса адреналина. На экране горел единственный контакт: «Pilot». Тэкчжу нажал вызов. Длинный гудок. — Борт 774, код доступа... — он на долю секунды замялся. Старик не назвал цифры, но в мире таких людей, как Ван Тао, кодом часто служила сама суть ситуации. Тэкчжу решил импровизировать, используя ту самую наглость, которую влил в него Женя. — Код: «Наследник мертв». Мы выдвигаемся. Если двигатели не будут выведены на взлетный режим через десять минут, я лично выкину тебя из кабины без парашюта. Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа, и сунул телефон во внутренний карман, где тот лег тяжелым грузом рядом с сердцем. — У нас нет десяти минут, — холодно констатировал Тэкчжу, когда лифт звякнул, выпуская их обратно в душный хаос парковки. — У нас есть от силы пять. Ван Тао соврал про «зеленый коридор». Он просто дал нам фору, чтобы его «статуи» могли размяться в погоне. Это сафари, Женя. И мы — дичь. Тэкчжу на ходу швырнул ключи от «Гелендвагена» Жене. Тяжелый брелок описал дугу. — За руль сядешь ты. Мой бок горит так, будто ты забыл там свои ножницы, а мне нужны свободные руки, чтобы отстреливаться. И... — он замер у пассажирской двери, бросив на русского мрачный, исподлобья взгляд. — ...если мы разобьемся по дороге к трапу, я найду тебя в аду и заставлю слушать этот «хруст» вечность. Только ломать я буду твои пальцы. По одному. Женя поймал ключи на лету с небрежной ловкостью фокусника, и его губы растянулись в широкой, безумной ухмылке. Угроза про ад и сломанные пальцы не испугала его — она прозвучала как самое извращенное брачное обещание, которое он когда-либо слышал. Он рухнул на водительское сиденье, одним движением подогнав кресло под свои габариты, и вдавил кнопку старта. Монструозный V8 под капотом отозвался низким, утробным рыком, от которого завибрировал пол. — В аду у нас будет VIP-ложа, Ас, — прокричал он, врубая передачу и глядя на Тэкчжу сияющими глазами. — И я позволю тебе ломать мне пальцы, только если ты будешь делать это ртом. А теперь — держись за что-нибудь крепкое, желательно не за меня, а то я отвлекусь! «Гелендваген» сорвался с места не как машина, а как пушечное ядро. Женя не стал тратить время на выезд через шлагбаумы — он направил трехтонный броневик прямо через декоративный газон, снося кованую ограду и вылетая на широкую набережную Макао. Прогноз Тэкчжу оправдался мгновенно: стоило им оказаться на асфальте, как два неприметных черных седана, стоявших в потоке, синхронно рванули наперерез, пытаясь взять их в «коробочку». Из опущенных стекол высунулись стволы пистолетов-пулеметов, и первые пули застучали по бронированному борту джипа, как град по жестяной крыше. — Сафари открыто! — взревел Женя, и в его голосе было столько же восторга, сколько и ярости. Он резко дернул руль влево, намеренно ударяя бортом ближайший седан. Удар был страшной силы — легковушку отшвырнуло на встречную полосу, прямо под колеса рейсового автобуса. Скрежет сминаемого металла потонул в визге тормозов и гудках. — Минус один! Твой выход, стрелок! Убери второго, он висит на хвосте и царапает мне бампер! Женя гнал машину слаломом, прошивая плотный трафик, игнорируя светофоры и знаки. Он вел грубо, на грани фола, заставляя тяжелый джип крениться в поворотах так, что казалось, они сейчас перевернутся. Но он чувствовал машину как продолжение своего тела. Бросив быстрый взгляд на Тэкчжу, который опустил бронированное стекло ровно настолько, чтобы просунуть ствол, Женя ощутил прилив почти болезненной гордости. Этот холодный убийца в костюме от Tom Ford, сжимающий оружие побелевшими пальцами, был его шедевром. — Давай, Заинька! — заорал он, перекрикивая свист ветра. — Покажи им, чему я тебя научил! Прямо в лобовое! Ветер, ворвавшийся в узкую щель окна, ударил в лицо упругой волной, выбивая слезы, но руки Тэкчжу, сжимающие пистолет, остались неподвижными, словно были приварены к дверной раме. Он пропустил пошлую реплику Жени мимо ушей, отфильтровав её как белый шум — сейчас существовала только геометрия смерти. «Имперская кровь» в его венах сработала как криогенная заморозка: мир вокруг замедлился. Тэкчжу видел перекошенное лицо стрелка во второй машине, видел вспышки дульного пламени, направленные в их сторону, но его пульс был ровным, а дыхание — затаенным. Он не целился в шины. Это было бы слишком гуманно и ненадежно для той ярости, которую разбудил в нем Женя. Он целился в голову водителя. — Смотри на дорогу, псих! — рявкнул Тэкчжу и, поймав момент, когда «Гелендваген» на долю секунды выровнялся после очередного рывка, дважды нажал на спуск. Сухой, хлесткий звук выстрелов потонул в реве мотора, но результат был мгновенным и страшным. Лобовое стекло преследователя расцвело паутиной трещин и мгновенно окрасилось красным изнутри. Черный седан вильнул, потеряв управление на пиковой скорости, его занесло, и он с чудовищным, скрежещущим звуком врезался в бетонный разделитель, превращаясь в кучу искореженного металла и огня в зеркале заднего вида. Тэкчжу скользнул обратно в салон, поднимая бронированное стекло, и тяжело привалился к спинке сиденья. Адреналиновый откат ударил по почкам, а шов на боку отозвался острой, режущей болью, заставив его поморщиться. Но на губах играла злая, торжествующая полуулыбка — отражение той самой улыбки, которую он так ненавидел на лице Жени. Впереди, за сетчатым забором частного аэродрома, уже виднелись огни взлетно-посадочной полосы и хищный, серебристый силуэт бизнес-джета, чьи турбины разгоняли влажный воздух, готовые к старту. — Урок окончен, — выдохнул он, перезаряжая пистолет механическим движением. — Это был последний хвост. Теперь молись, чтобы твой пилот любил деньги больше, чем свою жизнь, потому что мы везем ему войну на хвосте. Тарань ворота, Богданов! Прямо к трапу! Женя ударил по рулю ладонями, словно это был не кусок пластика, а барабан, выбивая ритм безумного триумфа. Огненный шар в зеркале заднего вида отразился в его глазах пляшущими дьявольскими искорками. Он был в экстазе. Тэкчжу, холодный, расчетливый Тэкчжу, только что казнил человека на скорости сто сорок километров в час и даже не моргнул. Это было лучше секса. Это было абсолютное слияние душ на почве насилия. — Молитвы — это для слабых, Ас! — проорал он, вдавливая педаль газа в пол так, что двигатель «Гелендвагена» перешел на ультразвук. — Мой пилот любит жизнь, поэтому он будет ждать нас даже в жерле вулкана! А ворота... Ворота — это просто социальный конструкт! Тяжелый внедорожник даже не притормозил перед сетчатым периметром. Удар был страшным: металл ограждения лопнул с визгом, сноп искр осыпал лобовое стекло, и куски сетки хлестнули по бортам, сдирая краску. Машина подпрыгнула, приземлилась на бетон взлетной полосы с лязгом подвески, но продолжила нестись вперед, прямо к ревущему джету. Женя гнал по рулежной дорожке, игнорируя разметку, ориентируясь только на огни турбин. Самолет уже начал медленное движение, готовясь к развороту, но трап все еще был опущен, касаясь бетона. Женя ударил по тормозам в последний момент, пуская трехтонную машину в управляемый занос. «Гелендваген» прочертил черные полосы по бетону, развернулся боком и замер в пяти метрах от трапа, окутанный дымом от горящей резины. — На выход! — рявкнул Женя, вышибая дверь ногой и вываливаясь на гудящий от турбин бетон. Ветер от двигателей сбивал с ног, пахло керосином и свободой. Он не стал ждать, пока Тэкчжу выберется сам. Женя подскочил к пассажирской двери, рывком распахнул её и буквально выдернул корейца наружу, хватая его за руку выше локтя стальной хваткой. Вдали, у разбитых ворот, уже мелькали сирены полицейских машин и фары черных джипов триады, но это было уже неважно. Это было кино, которое они смотрели с заднего ряда. — Бегом! — он потащил Тэкчжу к трапу, прикрывая его своим телом от возможного огня, хотя в этом хаосе прицелиться было невозможно. — Вверх, Ас! В небо! Если ты сейчас споткнешься, я закину тебя на борт как мешок с картошкой! Они взлетели по ступенькам трапа, и Женя, втолкнув Тэкчжу в салон, с силой ударил кулаком по кнопке закрытия двери, отрезая их от воя сирен, запаха гари и Макао, который они только что поставили на уши. Герметичный чмок закрывающейся двери отрезал их от воя сирен и хаоса внешнего мира, словно кто-то нажал кнопку «Mute» на пульте управления реальностью. В салоне повисла плотная, ватная тишина, нарушаемая лишь нарастающим, истеричным свистом турбин, выходящих на взлетный режим. Тэкчжу не дошел до кресла — ноги, которые еще секунду назад несли его сквозь град пуль, вдруг отказали, превратившись в желе. Он сполз спиной по полированной переборке прямо на пушистый бежевый ковер, чувствуя, как из него вытекают остатки сил. Адреналиновая волна схлынула, обнажив берег боли: бок горел огнем, каждый вдох давался с трудом, словно ребра стянули колючей проволокой. Самолет рванул с места без предупреждения, вдавливая их в переборки с силой, от которой потемнело в глазах. Пилот явно спасал свою шкуру, задирая нос джета в небо под углом, близким к критическому. Тэкчжу закрыл глаза, позволяя гравитации пригвоздить себя к полу. В темноте под веками все еще плясали огненные вспышки выстрелов и лицо водителя, превращающееся в кровавую маску. Но страха не было. Было лишь странное, опустошающее удовлетворение от того, что он не просто выжил, а прошел сквозь этот огонь, не сгорев. «Тень с зубами», — вспомнил он слова Жени. Зубы оказались острыми. — Ты... — прохрипел Тэкчжу, когда перегрузка ослабла, и джет, пробив облачность, лег на курс, скользя в спокойном небе. Он с трудом поднял веки и посмотрел на Женю снизу вверх. Русский стоял посреди прохода, широко расставив ноги, удерживая равновесие без помощи рук, и выглядел как бог войны в отпуске: взъерошенный, с диким блеском в глазах и хищной ухмылкой, разрывающей лицо. — ...ты должен мне новый костюм, Богданов. Этот испорчен. Он пропитался твоим безумием. И если на борту нет аптечки и водки, в таком порядке, я выкину тебя в люк. Женя медленно, пружинисто осел на корточки перед Тэкчжу, игнорируя то, как пол под ногами все еще подрагивал от набора высоты. В его глазах, аквамариновых и бездонных, плясали черти, устроившие там вечеринку в честь апокалипсиса. Он протянул руку и почти нежно, кончиками пальцев, провел по щеке Тэкчжу, стирая пятно копоти. — Этот костюм выполнил свою функцию, Ас. Он стал саваном для того скучного правильного мальчика, которым ты был вчера, — промурлыкал Женя, и его голос был мягким, обволакивающим, как бархат, скрывающий сталь. — А безумием ты не пропитался. Ты им задышал. И, честно говоря, этот запах идет тебе куда больше, чем тот дорогой одеколон, который ты разбил у меня в ванной, когда прохлаждался две недели. Он не стал ждать, пока Тэкчжу попробует встать сам. Женя подхватил его под мышки и рывком, но удивительно аккуратно, поднял на ноги, тут же прижимая к себе, чтобы тот не рухнул обратно. — Аптечка и водка говоришь? — хмыкнул он, ведя Тэкчжу к широким кожаным креслам в центре салона. — Какой банальный, русский набор желаний. Я думал, ты попросишь кислородную маску или священника. Но мне нравится твой прагматизм. Женя усадил его в кресло, которое было мягче, чем облака за иллюминатором, и тут же направился к встроенному бару из красного дерева. Звон стекла. Бульканье жидкости. Щелчок замков на кейсе с медикаментами, который он вытащил из-под стойки. Он вернулся через минуту. В одной руке — запотевшая бутылка «Beluga Gold Line» (ирония судьбы, от которой Женя криво ухмылялся) и два хрустальных стакана, в другой — армейская аптечка, выглядевшая чужеродно в этом царстве роскоши. — Пей, — он сунул стакан с чистой, ледяной водкой в руку Тэкчжу, а сам опустился на колени прямо на ковер между его ног, бесцеремонно раздвигая полы пиджака Tom Ford. — За твое перерождение, Ас. И за то, что ты не прострелил мне затылок, когда у тебя был шанс. Хотя я видел, как ты смотрел на мой затылок. Соблазн был велик, да? Женя опрокинул свою порцию залпом, не морщась, и поставил стакан на пол. Его лицо стало серьезным, взгляд — профессиональным и цепким. — А теперь давай посмотрим, не разошелся ли мой шедевр вышивания. Поднимай рубашку. И если там кровь... я буду зализывать её, пока не остановится. И это не угроза, а медицинская процедура. Слюна дезинфицирует. Тэкчжу посмотрел на прозрачную жидкость в стакане как на святую воду, способную изгнать бесов боли, терзающих его тело. Ледяной хрусталь обжигал пальцы, но это было ничто по сравнению с тем пожаром, который бушевал в боку. Он сделал глоток — жесткий, глубокий, заставивший горло сжаться в спазме, но мгновенно пославший теплую волну по пищеводу. Алкоголь ударил в пустой желудок тяжелым кулаком, притупляя остроту ощущений и слегка размывая границы реальности. — Я не выстрелил тебе в затылок только потому, что не умею сажать эту птичку, — выдохнул он, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. Он отставил пустой стакан на широкий подлокотник и, преодолевая сопротивление забитых мышц, потянул край черной водолазки вверх. — Не льсти себе, Богданов. Ты для меня — просто навигационная система с функцией убийства. И если эта система начнет меня облизывать... я её демонтирую. Используй спирт. Он откинул голову на мягкую кожу подголовника, уставившись в потолок салона, лишь бы не смотреть вниз, туда, где между его разведенных ног хозяйничал Женя. Это положение было унизительным в своей беспомощности, но у Тэкчжу не осталось сил на протест. Когда прохладный воздух коснулся обнаженной кожи живота, он невольно вздрогнул, а мышцы пресса сократились, защищая раненое место. Повязка, наложенная наспех, съехала, пропитавшись свежей сукровицей, но грубые черные швы выдержали гонку, впившись в плоть, как колючая проволока. Тэкчжу чувствовал горячее дыхание Жени на своей коже, ощущал исходящий от него жар даже на расстоянии. Это было странное, извращенное доверие, рожденное не симпатией, а необходимостью: он позволял этому безумцу копаться в своих ранах, потому что знал — Женя не даст ему умереть. Не сейчас, когда он стал его «премиальным активом». Осознание этого факта вызывало тошноту, смешанную с мрачным спокойствием. Он был сломан, зашит и перекроен по лекалам этого русского, и теперь, в тишине летящего джета, он наконец-то позволил себе закрыть глаза, полностью отдаваясь в руки своего персонального демона-хранителя. Женя тихо, гортанно рассмеялся, и этот звук, смешанный с вибрацией пола, отозвался где-то в паху Тэкчжу. Русский не обиделся на сравнение с навигатором; напротив, оно его позабавило. Он плеснул щедрую порцию водки на стерильную марлевую салфетку, и резкий запах спирта перебил аромат кожи и кондиционера. — Демонтировать меня? — переспросил он, склоняясь ниже, так что его волосы коснулись обнаженного живота Тэкчжу, вызывая невольную дрожь. — Ас, ты только что доверил мне свою жизнь на скорости двести километров в час. Твой мозг может сколько угодно строить из себя недотрогу, но твое тело... оно знает, кто здесь главный механик. Он прижал пропитанную водкой марлю к шву. Жестко. Без предупреждения. Тэкчжу дернулся, его пресс окаменел, а пальцы впились в кожаные подлокотники, но Женя удержал его на месте одной рукой, лежащей на бедре. — Тише, — прошептал он, стирая сукровицу уверенными, выверенными движениями. — Швы выдержали. Я же говорил — армейское качество. Немного воспалилось, но это от твоей злости. Яд выходит. Когда рана была очищена, Женя не отстранился. Он отбросил грязную марлю на пол и, игнорируя приказ использовать только спирт, наклонился и прижался губами к здоровой, влажной от пота коже чуть ниже пупка, в опасной близости от ремня брюк. Это был не поцелуй, а печать — горячая, влажная и собственническая. Он почувствовал, как резко втянулся живот Тэкчжу, как сбилось его дыхание, но агент не оттолкнул его. — Я не буду лизать рану, раз ты так брезгуешь, — промурлыкал Женя прямо в кожу, обдавая её горячим дыханием. — Но я помечу территорию вокруг. Чтобы ты не забывал, чьи руки тебя пересобрали заново. Он выпрямился, довольный произведенным эффектом, быстро наложил свежую повязку и закрепил её пластырем. Затем он поднялся с колен, возвышаясь над обессиленным Тэкчжу, и поправил его сбившуюся водолазку, скрывая свою работу. — Спи, — скомандовал он, убирая бутылку и направляясь в кабину пилотов, но остановился на пороге, чтобы бросить последний взгляд на своего «партнера». — Мы летим на мой остров. Там нет триад, нет ЦРУ, нет правил. Только песок, океан и очень большая кровать. Набирайся сил, Тэкчжу. Когда ты проснешься, я потребую плату за спасение. И на этот раз я не возьму деньгами. Прикосновение губ к животу ощущалось не как ласка, а как прикосновение клейма к шкуре скота. Тэкчжу хотел оттолкнуть его, ударить, стереть этот влажный след, но тело предательски налилось свинцом. Водка, смешанная с усталостью и кровопотерей, наконец-то пробила оборону его разума, утягивая в темную, вязкую пучину сна. Слова о «плате не деньгами» повисли в воздухе тяжелым, душным обещанием, от которого по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к кондиционеру. Остров. Изоляция. Это звучало не как отпуск, а как перевод в тюрьму строгого режима, где начальником и надзирателем был один и тот же безумец. Гул турбин превратился в монотонную колыбельную, укачивающую его истерзанное сознание. Тэкчжу провалился в сон мгновенно, без перехода, словно кто-то дернул рубильник. Ему не снились кошмары — его мозг просто отключился, уйдя в режим экстренной перезагрузки. Он не чувствовал ни боли в боку, ни качки, ни того, как Женя, возможно, возвращался, чтобы проверить его пульс или просто полюбоваться своей «инвестицией». Тьма была милосердной, но даже в ней, на самой границе восприятия, он ощущал присутствие русского — как фоновую радиацию, от которой невозможно спрятаться.