В западне

Шасси коснулись бетона с жестким, требовательным толчком, и рев турбин сменился натужным воем реверса, гасящим скорость. Джет замер в конце короткой полосы, упирающейся прямо в стену изумрудных джунглей, где воздух дрожал от марева. Из кабины пилотов вышел Женя, и он выглядел возмутительно свежим для человека, не спавшего двое суток: рубашка расстегнута почти до пупа, открывая влажную от жары грудь, в зубах — незажженная сигара, а в глазах — торжество конкистадора, ступившего на новую землю. — Подъем, Спящая Красавица, — провозгласил он, пинком распахивая люк. В прохладный салон тут же ворвался влажный, густой воздух, пахнущий йодом, гниющими водорослями и перегретой зеленью. Женя подошел к креслу, нависая над Тэкчжу, и протянул руку, похлопав того по щеке. — Добро пожаловать в «Чистилище». Здесь нет связи, нет свидетелей и нет слова «нет». Только я и мои желания. Не дожидаясь реакции, он буквально выдернул Тэкчжу из кресла, прижимая к своему боку так плотно, что тот мог почувствовать жар его тела через слои одежды. Они спустились по трапу на раскаленный бетон, и Женя широким жестом обвел свои владения: белоснежную виллу, висящую над обрывом, как гнездо хищной птицы, и бесконечный, равнодушный океан вокруг. — Иди в дом, Ас, — шепнул он, подталкивая Тэкчжу к джипу без крыши, стоявшему у полосы. — Прими душ, смой с себя дорожную пыль. Я хочу, чтобы, когда я войду к тебе через час, ты был чистым. Мы начнем обсуждать проценты по твоему кредиту жизни... в горизонтальном положении. Влажный зной ударил в лицо мокрым полотенцем, мгновенно забивая легкие и заставляя одежду прилипнуть к телу второй кожей. «Чистилище» — подходящее название, хотя местный дьявол пах не серой, а дорогим табаком и нездоровым нарциссизмом. Тэкчжу с холодной брезгливостью высвободился из хватки Жени, стараясь не морщиться от прострела в боку, и шагнул к джипу, чувствуя, как раскаленный бетон печет даже через подошвы. Изоляция острова не пугала — она бесила. Отсутствие свидетелей развязывало руки не только Жене, но и ему, вот только физический перевес пока был катастрофически не на стороне «должника». Он рухнул на горячее кожаное сиденье, игнорируя то, как оно обжигает спину сквозь тонкую ткань водолазки Tom Ford. — Не путай гигиену с капитуляцией, Богданов, — процедил Тэкчжу, щурясь от слепящего солнца и глядя на виллу, нависающую над океаном как белая кость. — Я смою с себя грязь, потому что мне противно, а не чтобы угодить твоим извращенным фантазиям. И если ты думаешь, что горизонтальное положение сделает меня сговорчивее, то ты забыл, что лежачего бить даже удобнее. Особенно ногами. Джип рванул с места, поднимая клубы пыли, и Тэкчжу вцепился в поручень побелевшими пальцами, стиснув зубы, чтобы не застонать на ухабах. Он смотрел на мелькающую зелень джунглей, но видел только стены своей новой, элитной камеры. У него был час. Шестьдесят минут, чтобы привести мысли в порядок, проверить швы и придумать, как превратить этот «кредитный договор» в войну на истощение. Он будет ждать в спальне, но не как жертва на алтаре, а как неразорвавшаяся мина, которая только и ждет неосторожного шага сапера. Вилла встретила его прохладной, стерильной тишиной, которая казалась оглушительной после рева джипа и турбин. Это был не дом, а архитектурный манифест эгоцентризма: огромные панорамные окна от пола до потолка, стирающие границу между гостиной и океаном, минимум мебели и максимум пустого пространства. Здесь негде было спрятать жучок, негде укрыться самому — ты всегда на виду, как редкое насекомое под стеклом энтомолога. Тэкчжу прошел сквозь огромный зал, оставляя на полированном бетоне пыльные следы, и инстинктивно нашел спальню — единственную комнату с огромной кроватью, которая выглядела не как место для отдыха, а как полигон. В ванной, размером с его прежнюю квартиру, он с шипением стянул с себя пропитанную потом одежду, швырнув её в угол. Зеркало во всю стену безжалостно отразило карту его поражений: россыпь лиловых синяков на смуглой коже, рельефный живот и уродливый, воспаленный рубец на боку, стянутый черными нитками. Тэкчжу встал под ледяной душ, позволяя воде смывать с себя пыль Макао, запах пороха и, главное, фантомное ощущение липких рук Жени. Он тер кожу жесткой мочалкой до красноты, словно пытаясь содрать верхний слой эпидермиса, к которому прикасался этот безумец, но холод в животе никуда не делся. Выйдя из душа, он демонстративно проигнорировал лежащее на полке свежее белье, выбрав тяжелый черный махровый халат, в котором утонул, как в броне и боксёры. Тэкчжу не стал ложиться на ту самую «очень большую кровать». Вместо этого он пододвинул тяжелое кресло к панорамному окну, развернув его так, чтобы держать под прицелом входную дверь, и сел, положив ногу на ногу. На стеклянном столике рядом он нашел тяжелый хрустальный графин с водой и нож для фруктов — острый, с узким лезвием. Тэкчжу взял нож, взвесил его в руке, проверяя баланс, и положил его на подлокотник, прикрыв полой халата. Час почти прошел. Декорации расставлены, жертва помыта, но палача ждал сюрприз: у этой жертвы под тогой был спрятан кинжал. Дверь открылась без стука, но и без той варварской резкости, которую ожидал Тэкчжу. Женя вошел в спальню бесшумно, как сквозняк, неся с собой запах влаги и мятного геля для душа — он тоже успел смыть дорожную грязь, сменив джинсы на свободные домашние штаны, которые низко висели на бедрах. Его влажные волосы были зачесаны назад, открывая хищный лоб, а глаза мгновенно нашли Тэкчжу в кресле. Увидев эту картину — черная фигура в халате, напряженная поза, рука, спрятанная под тканью, — Женя остановился и расплылся в ленивой, довольной улыбке, словно кот, обнаруживший, что мышь не убежала, а решила поиграть в войну. — Ты похож на скорбящую вдову, которая ждет нотариуса, чтобы узнать, что муж оставил ей только долги, — промурлыкал он, медленно сокращая дистанцию. Его шаги по прохладному полу были тяжелыми, неотвратимыми. — Я просил тебя лечь. А ты сидишь в кресле, как на троне. И, судя по тому, как напряжённо ты сидишь, у тебя есть что-то интересное. Ты приготовил мне зубочистку? Женя подошел вплотную, раздвинул ноги Тэкчжу коленом и наклонился, упираясь руками в подлокотники кресла, запирая агента в ловушку из своего тела и запаха. Он смотрел прямо в глаза. — Доставай, — шепнул он, и его зрачки расширились. — Попробуй. Я хочу видеть, как ты будешь пытаться пырнуть меня тем, чем режут манго. Давай, Ас. Сделай мне больно. Или ты боишься, что я отберу эту игрушку и накажу тебя ею же? Он протянул руку и медленно, с издевательской аккуратностью отвел полу халата в сторону, обнажая сжатую на рукояти ножа ладонь Тэкчжу. Женя накрыл грубо и с силой накрыл его руку своей. Его пальцы начали сжимать пальцы Тэкчжу до хруста, заставляя разжать хватку не силой, а просто подавляющим физическим превосходством. Он вынул нож из ослабевших пальцев, повертел его перед носом Тэкчжу, проверяя остроту лезвия подушечкой большого пальца, а затем с пренебрежительным звоном отшвырнул его в дальний угол комнаты. — Час прошел, — произнес он, и игривость исчезла из его голоса, уступив место тяжелому, густому голоду. — Проценты накапали. Вставай. Кровать ждет. И на этот раз никаких ножей. Твое единственное оружие — это твое тело. И оно уже проиграло эту войну. Звон ножа об пол прозвучал как погребальный колокол по его плану, но Тэкчжу даже не посмотрел в угол, куда улетело его единственное оружие. Он медленно разжал онемевшие пальцы, демонстративно стряхивая с них ощущение чужой, подавляющей силы, и поднялся с кресла. Движение отозвалось резкой вспышкой боли в боку, заставившей дыхание сбиться, но он удержал лицо, не позволив гримасе страдания разрушить маску презрения. Он выпрямился во весь рост, глядя Жене прямо в переносицу, и запахнул черный халат туже, превращая мягкую ткань в подобие брони. — Ты победил раненого человека и отобрал нож для фруктов, — произнес Тэкчжу ледяным, сухим тоном, в котором яда было больше, чем в укусе кобры. — Поздравляю, «генерал». Можешь выписать себе медаль за отвагу. Но не путай физическую немощь с капитуляцией. Мое тело сейчас может быть и не способно сломать тебе шею, но это не значит, что оно принадлежит тебе. Ты владеешь только мясом, Богданов. И, судя по твоей одышке, даже с ним тебе придется повозиться. Он обошел Женю, намеренно задев его плечом — слабый, почти символический толчок, который был скорее заявлением о присутствии, чем угрозой, — и направился к огромной кровати, белеющей посреди комнаты как жертвенный алтарь. Тэкчжу сел на край матраса, который предательски мягко прогнулся под его весом, но не лег. Он остался сидеть с идеально прямой спиной, положив ладони на колени, и уставился на русского тяжелым, немигающим взглядом темных глаз, в глубине которых тлели угли упрямства. — Ну? — бросил он в тишину комнаты, и это короткое слово прозвучало как щелчок хлыста. — Ты хотел горизонтали? Приди и уложи меня. Но помни: если ты порвешь свои же швы в порыве страсти, штопать меня будешь снова ты. И на этот раз я буду кричать так, чтобы распугать всех чаек на твоем чертовом острове. Женя хрипло, раскатисто рассмеялся, и в этом звуке не было ничего веселого — только густое, маслянистое предвкушение. Он медленно подошел к кровати и встал прямо между разведенных колен Тэкчжу, нависая над ним как скала, заслоняющая солнце. Его руки легли на плечи корейца — тяжелые, горячие, вдавливающие в матрас. — Мясо — это отличный фундамент, Ас, — прошептал он, наклоняясь так низко, что их лбы почти соприкоснулись. — Душа подтянется позже, когда поймет, что у тела нет другого выхода, кроме как получать удовольствие. А насчет чаек... не волнуйся. Они привыкли к крикам. Этот остров слышал вещи и пострашнее, чем стоны упрямого агента. Он не стал толкать. Женя просто перенес вес своего тела вперед, заставляя Тэкчжу отклониться назад под этой неумолимой гравитацией. Медленно, сантиметр за сантиметром, пока спина Тэкчжу не коснулась прохладных шелковых простыней. Женя тут же последовал за ним, накрывая собой, но удерживая основной вес на локтях и коленях, создавая над «должником» непроницаемый купол из мышц и жара. Он намеренно скользнул бедром по внешней стороне бедра Тэкчжу, избегая давления на раненый бок, но плотно прижимаясь пахом к его низу живота. — Видишь? — выдохнул он прямо в губы Тэкчжу, дразня, но не целуя. — Никаких разорванных швов. Я берегу свои инвестиции. Я буду брать тебя аккуратно, но глубоко. Так глубоко, что ты забудешь, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Женя перехватил запястья Тэкчжу, развел их в стороны и прижал к подушкам над его головой, полностью открывая беззащитную позу. Он посмотрел на бледную шею, на пульсирующую жилку, на плотно сжатые губы агента, и его зрачки расширились, поглощая радужку. — Первый взнос, Ас, — сказал он и, больше не сдерживаясь, впился в губы Тэкчжу жестким, собственническим поцелуем, который был похож на захват территории, выбивая воздух из легких и подавляя любой протест вкусом мяты, табака и абсолютной власти. Поцелуй был похож на захват вражеского бункера — без предупреждения, без пощады, с полным подавлением воли. Женя не целовал, он выпивал воздух из легких, сминая губы с такой силой, что во рту мгновенно появился металлический привкус крови. Тэкчжу дернулся, инстинктивно пытаясь сомкнуть челюсти и прокусить агрессору губу, но русский, словно предугадав этот ход, лишь сильнее вдавил его затылок в подушку, превращая попытку укуса в сдавленный, унизительный стон. Это было ощущение тотального затопления: вкус мяты, табака и животного жара заполнил всё пространство, не оставляя места ни для вдоха, ни для мысли. Запястья, прижатые к изголовью, горели огнем под стальной хваткой, но тело, придавленное сверху тяжестью Жени, предательски обмякло. Попытка вырваться отозвалась в боку такой резкой вспышкой боли, что перед глазами поплыли цветные круги, и Тэкчжу замер, вынужденный подчиниться не силе противника, а собственной слабости. Он чувствовал себя бабочкой, наколотой на булавку — беспомощной, распластанной, выставленной напоказ. Его «имперская кровь» кипела от ярости, но мышцы отказывались служить, отвечая на близость чужого, горячего тела предательской дрожью, которую Женя наверняка принимал за трепет. Когда Женя наконец оторвался от его рта, оставляя между ними влажную нить слюны, Тэкчжу судорожно втянул воздух, пытаясь унять бешеный ритм сердца, бьющегося о ребра. Его губы были припухшими и влажными, лицо горело, но взгляд остался темным, полным ледяной ненависти. — Аккуратно... — прохрипел он, сплевывая в сторону солоноватую слюну с примесью крови. — У тебя странное понятие об осторожности, Богданов. Ты целуешься так же, как водишь машину — пытаясь разбить нас обоих всмятку. Если это первый взнос... надеюсь, ты подавишься остальными. Женя медленно, с наслаждением гурмана, провел языком по нижней губе Тэкчжу, слизывая выступившую капельку крови. Его глаза потемнели, превратившись в два бездонных колодца, наполненных первобытным мраком. — Подавиться я могу только от жадности, — проурчал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть в пылающее лицо своей жертвы. — А разбиваться всмятку — это, Заинька, самый надежный способ смешать наши ДНК. Никаких подушек безопасности, только чистая кинетическая энергия. Он наконец разжал пальцы, освобождая запястья Тэкчжу, но тут же перехватил инициативу, не давая агенту опомниться. Его руки скользнули вниз, к поясу черного халата. Одно резкое движение — и узел распался. Женя распахнул полы халата рывком, словно срывал подарочную упаковку, полностью обнажая смуглое, покрытое синяками тело Тэкчжу. Прохладный воздух кондиционера коснулся разгоряченной кожи, вызывая волну мурашек, но Женя тут же перекрыл этот холод своей ладонью. Его широкая, мозолистая рука легла на центр груди Тэкчжу, прямо туда, где сердце колотилось о ребра в паническом ритме. Женя не давил — он просто слушал этот стук, чувствуя, как жизнь бьется под его пальцами. — Слышишь? — прошептал он, скользя взглядом по торсу Тэкчжу, задерживаясь на каждом синяке, на каждом шраме, и, наконец, на черных нитках шва на боку. — Твой рот сыплет оскорблениями, а сердце готово выпрыгнуть мне в ладонь. Твое тело умнее тебя, Ас. Оно знает, что сопротивление бесполезно, и уже готовит смазку. Женя наклонился и прижался губами к впадинке у основания шеи Тэкчжу, там, где билась жилка. Он поцеловал это место нежно, почти благоговейно, а затем резко, больно прикусил кожу, оставляя багровый след — метку, которая будет видна всем. — Второй взнос, — выдохнул он в самую артерию, и его рука двинулась ниже, по животу, опасно приближаясь к паху, минуя резинку белья. — Сейчас мы проверим, насколько ты готов к приему гостей. Раздвинь ноги шире. Я хочу видеть всё. Для Тэкчжу укус отозвался острой, жгучей болью, но куда унизительнее было ощущение влажной дорожки, оставленной чужим языком на коже. Тэкчжу зашипел, дернувшись, как от ожога, но тяжесть чужого тела пригвоздила его к матрасу надежнее любых цепей. Сердце действительно колотилось — не от желания, как самодовольно полагал этот нарцисс, а от бешеного выброса адреналина загнанного зверя. «Оно готовит яд, а не смазку, идиот», — пронеслось в голове, но вслух он лишь судорожно втянул воздух, когда шершавая ладонь скользнула по животу, минуя пупок и бесцеремонно вторгаясь туда, куда вход был закрыт. — Я не буду... тебе помогать, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и его пальцы впились в предплечье Жени, пытаясь остановить это неотвратимое движение вниз. Попытка была жалкой: мышцы русского под кожей были твердыми, как гранит, и рука продолжила свой путь с неумолимостью гидравлического пресса. Тэкчжу не раздвинул ноги — он, наоборот, рефлекторно сжал бедра в отчаянной попытке защитить последние крохи своей неприкосновенности, игнорируя то, как опасно натянулись швы на боку от этого напряжения. Женя лишь хмыкнул, принимая это сопротивление как необходимую часть ритуала. Он грубо, одним мощным движением рук раздвинул ноги Тэкчжу и вклинился коленом между его бедер, разводя их силой и фиксируя в разведенном положении своим весом. Агент глухо выдохнул от унижения и смешанного чувства боли и странного, пугающего тепла. Пальцы захватчика нырнули под резинку белья, касаясь самой сути, и тело Тэкчжу предательски дрогнуло, выгибаясь дугой навстречу прикосновению вопреки воле разума. — Смотри, — прохрипел Тэкчжу, с силой отворачивая голову к стене и зажмуриваясь, чтобы не видеть торжествующего лица над собой. — Смотри на свое приобретение, извращенец. Надеюсь, вид шрамов тебя возбуждает так же сильно, как и вид денег. Бери свой «взнос» и заканчивай этот фарс, пока меня не вырвало на твои шелковые простыни. Женя довольно замурчал, почувствовав под своей ладонью твердое, неопровержимое доказательство возбуждения Тэкчжу, которое пульсировало вопреки его ядовитым словам. Он сжал пальцы крепче, не лаская, а взвешивая, присваивая, и этот жест заставил агента судорожно выдохнуть, прерывая поток оскорблений. — Фарс? — переспросил Женя, склоняясь к самому уху Тэкчжу и кусая мочку, пока его рука делала первое, пробное движение вдоль члена. — Фарс — это то, что ты пытаешься убедить меня в своем отвращении, когда твое тело уже кричит «да». Твой член твердый, как приклад автомата, Ас. Кого ты пытаешься обмануть? Своего кредитора? Резким рывком он стянул белье вниз, до самых колен, освобождая Тэкчжу от последней преграды. Ткань затрещала, но Женю это не волновало. Он отстранился, выпрямился на коленях, чтобы окинуть взглядом открывшуюся картину: бледная кожа, темные пятна синяков, уродливый свежий шов и эрекция, истекающая прозрачной смазкой. Для него это было красивее любой музейной картины. Это была карта его завоеваний. — Шрамы меня не просто возбуждают, — произнес он, проводя пальцем по внутренней стороне бедра Тэкчжу, обходя самые чувствительные зоны, дразня. — Они рассказывают историю о том, как ты выжил, чтобы попасть ко мне в постель. Ты прекрасен в своем разрушении. Женя плюнул на свою ладонь — густо, влажно, не стесняясь. Звук плевка был громким в тишине кондиционированной комнаты. Он растер слюну между пальцами, глядя прямо в зажмуренные глаза Тэкчжу. — Не отворачивайся, — скомандовал он, хватая корейца за подбородок свободной рукой и грубо поворачивая его лицо к себе. — Смотри на меня. Ты будешь смотреть, как я беру то, что принадлежит мне. Твой рот может молчать, но сейчас я заставлю говорить твою задницу. И поверь, она будет умолять. — Это не желание, идиот, это механика, — выплюнул Тэкчжу, глядя в расширенные, черные от возбуждения зрачки своего мучителя. Его лицо пылало не столько от прилива крови, сколько от жгучего, разъедающего стыда за предательство собственной физиологии. — Ты можешь сломать этот «приклад», но он никогда не выстрелит в твою честь по доброй воле. Жесткая хватка на челюсти причиняла боль, заставляя смотреть на Женю снизу вверх, но эта боль была единственным якорем, удерживающим его от падения в бездну полного подчинения. Тэкчжу видел в глазах русского свое отражение — сломленного, обнаженного, но все еще скалящегося. Когда холодная, мокрая от слюны ладонь Жени коснулась сжатого кольца мышц, Тэкчжу дернулся всем телом, словно от удара током, и судорожно втянул воздух сквозь зубы. Это прикосновение было унизительно грязным, контрастирующим с стерильной роскошью комнаты. Он инстинктивно сжал ягодицы, пытаясь закрыться, выстроить баррикаду из плоти, но Женя не знал слова «стоп». Один палец, скользкий и жесткий, с уверенным нажимом надавил на вход, безжалостно преодолевая сопротивление спазмированных мышц, вторгаясь в сухую, горячую тесноту. Тэкчжу глухо зарычал, чувствуя, как его ногти впиваются в простынь, разрывая дорогой шелк в клочья. — Не надейся на мольбы, — прохрипел он, когда палец погрузился глубже, грубо растягивая его изнутри и вызывая странную, пугающую смесь распирающей боли и тянущего, предательского удовольствия в паху. Швы на боку натянулись струной, угрожая лопнуть от напряжения, но Тэкчжу сосредоточился на ненависти, используя её как анестезию. — Ты просто... используешь дыру в мясе. Если тебе так нравится слышать голос задницы, значит, твой уровень собеседника — это прямая кишка. Давай, Богданов. Кончай скорее, пока я не уснул от скуки. Женя хрипло рассмеялся прямо в приоткрытый рот Тэкчжу, и этот смех был похож на рокот работающего на холостых оборотах двигателя. Оскорбление не задело его, наоборот — оно подлило масла в огонь его садистского азарта. Не вынимая пальца, он резко добавил второй, беспощадно растягивая узкое кольцо мышц до предела. Тэкчжу задохнулся, его бедра дернулись в попытке сдвинуться, но Женя лишь сильнее придавил его своим весом, превращая это сопротивление в ничто. — Скука? — переспросил он с издевательской заботой, начиная двигать пальцами внутри с влажным, хлюпающим звуком, который в тишине комнаты казался оглушительным. — Сейчас мы развеем твою скуку, Ас. Если моя «беседа» тебе не нравится, значит, я просто не нашел нужный аргумент. А он у тебя где-то здесь... Женя скрутил пальцы крюком и жестко, намеренно надавил на простату — точку, которая предавала Тэкчжу быстрее, чем любая сыворотка правды. Удар по нервным окончаниям был таким точным и мощным, что Тэкчжу не смог сдержать стон — высокий, гортанный звук, в котором боль смешалась с ослепительной вспышкой удовольствия. Его тело выгнулось дугой, отрывая поясницу от матраса, а член дернулся, исторгая новую порцию смазки. Женя тут же воспользовался этим моментом слабости, увеличивая темп, превращая свои движения в грубую имитацию фрикций. Он чувствовал, как внутренние мышцы Тэкчжу сжимаются вокруг его пальцев, пульсируя в такт с его движениями, и это непроизвольное «объятие» заставило его кровь вскипеть. — Слышишь? — прошипел он, глядя на то, как исказилось лицо агента, как расфокусировался его взгляд. — Твоя «механика» только что послала сигнал SOS. И этот стон... он звучал совсем не скучно. Ты течешь, Тэкчжу. Ты сжимаешь мои пальцы так, будто боишься, что я уйду. Не волнуйся, я никуда не денусь. Женя резко выдернул руку, оставляя после себя ощущение пугающей пустоты и холода. Он выпрямился, стягивая свои домашние штаны вниз, с лихорадочной поспешностью. Его эрекция освободилась, твердая и тяжелая, готовая к штурму. Женя перевернул его и схватил за бедра, подтягивая его к самому краю кровати поближе к себе так, чтобы ягодицы оказались выше, полностью открытые и беззащитные. — Разминка окончена, — произнес он, пристраиваясь сзади и направляя головку члена во влажный, растянутый вход. Его голос упал до вибрации, от которой чуть ли не дрожали стекла. — Сейчас будет настоящее внедрение активов. Держись за простыни, Ас. И если захочешь кричать — кричи мое имя. Я хочу знать, кого именно ты проклинаешь, когда кончаешь. Вторжение было не внедрением, а тараном. Женя вошел одним тяжелым, неотвратимым толчком, заполнив его до отказа, до ощущения распирающей, жгучей полноты, от которой перехватило дыхание. Тэкчжу почувствовал, как мир сузился до одной точки боли и давления внизу живота; его пальцы действительно вцепились в шелк простыней, скомкав их в кулаках, чтобы не ударить, не оттолкнуть, а просто пережить этот момент растяжения. Свежий шов на боку полыхнул огнем, синхронизируясь с ощущением чужеродного тела внутри, и из горла вырвался не крик, а сдавленный, сиплый выдох, похожий на звук лопнувшей струны. Женя не дал времени на адаптацию. Он замер лишь на секунду, давая мышцам Тэкчжу смириться с его размером, а затем начал двигаться — размеренно, глубоко, с пугающей механической точностью выходя почти полностью и вбиваясь обратно до самого основания. Каждый толчок задевал простату, выбивая из Тэкчжу электрические разряды удовольствия, которые он ненавидел каждой клеткой мозга. Его тело предавало его с позорной легкостью: бедра сами подавались назад, навстречу ударам, а внутренности сжимались, обхватывая член Жени, словно пытаясь удержать его внутри. Тэкчжу уткнулся лицом в подушку, кусая губы до крови, чтобы заглушить постыдные стоны, превращая их в глухое, злое рычание. — Имя... — прохрипел он в паузе между толчками, когда Женя оттянул его за бедра назад, насаживая еще глубже. Голос Тэкчжу дрожал, ломаясь от перегрузки нервной системы. — Я буду кричать... проклятия, ублюдок. Твое имя застрянет у меня в глотке... как кость. Он повернул голову, глядя на Женю через плечо затуманенным, пьяным от боли и эндорфинов взглядом. — Это не секс, Богданов... это краш-тест. И если ты думаешь, что я сломаюсь раньше, чем ты кончишь... ты плохо знаешь корейскую сборку. Давай! Сильнее! Женя принял вызов с гортанным рыком, в котором слышалось звериное одобрение. Он перехватил инициативу, намотав волосы Тэкчжу на кулак и резко дернув его голову назад, открывая беззащитное горло и заставляя прогнуться в пояснице еще сильнее. — Краш-тест принят! — прорычал он в мокрую от пота шею, меняя ритм с размеренного на убийственно быстрый, вбивая свое тело в Тэкчжу с силой отбойного молотка. — Но учти, Ас: русская техника славится тем, что работает на износ. Я проверю каждый винтик твоей «сборки», пока ты не рассыплешься у меня в руках. Каждый новый удар попадал в цель с пугающей точностью, превращая простату в эпицентр взрыва. Тэкчжу потерял контроль над голосом: рычание сменилось рваными, бессвязными вскриками, которые он уже не мог подавить. Боль от натянутых швов смешалась с ослепляющим, унизительным удовольствием, создавая коктейль, от которого плавился мозг. Женя чувствовал, как внутри Тэкчжу все сжимается, пульсирует, умоляя продолжать, и это сводило его с ума. Он вгрызался зубами в плечо агента, оставляя отметины, словно пытаясь заклеймить его не только изнутри, но и снаружи. — Какая кость, Тэкчжу? — хрипел Женя, протягивая руку вниз, между их мокрых от пота тел, и грубо обхватывая эрегированный член корейца, начиная двигать рукой в такт своим толчкам. — Ты давишься не именем. Ты давишься собственным кайфом. Посмотри на себя! Ты течешь, ты дрожишь, твой член тверже стали. Если это «поломка», то я хочу видеть, как ты взорвешься. Давай, Ас! Кончай для меня! Покажи мне свой предел! Прикосновение грубой ладони к напряженной плоти стало тем детонатором, который взорвал остатки самоконтроля. Тэкчжу запрокинул голову, и из его горла вырвался уже не стон, а длинный, горловой крик, в котором не осталось ничего от хладнокровного агента — только чистая, оголенная физиология. Мир перед глазами взорвался белыми пятнами; удовольствие было настолько острым, что граничило с пыткой, выжигая нейроны. Он чувствовал себя натянутой тетивой, которую вот-вот порвут, и самое страшное — он хотел этого разрыва, хотел, чтобы эта пытка прекратилась единственным возможным способом. — Сдохни... — выдохнул он, но слово потонуло в новом судорожном всхлипе, когда Женя попал в «точку» с снайперской точностью, одновременно сжимая кулак на его члене и ускоряя ритм до предела. Тело Тэкчжу свело судорогой, бедра задрожали, потеряв опору, и он кончил — бурно, болезненно ярко, выплескиваясь на руку Жени и на простыни горячими, прерывистыми толчками. Это была не разрядка, а полная капитуляция: мышцы пресса скрутило спазмом, задевая рану, но даже эта боль утонула в цунами эндорфинов, накрывшем его с головой. Он рухнул грудью на матрас, как марионетка с перерезанными нитями, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Пот застилал глаза, сердце, казалось, сейчас пробьет грудную клетку и упадет на промокший шелк рядом. Тэкчжу ненавидел это ощущение — липкую, сладкую слабость, растекающуюся по венам, и то, как его внутренности все еще рефлекторно пульсировали вокруг члена Жени, сжимая его в тесных объятиях, словно прося добавки. «Ты выиграл битву, но проиграл войну, Богданов, — пронеслось в туманящемся сознании. — Потому что теперь я знаю, как ты зависим от моей реакции». Женя замер, но не вышел. Он чувствовал, как стенки внутри Тэкчжу судорожно сжимаются, «доедая» остатки удовольствия, и эта непроизвольная, жадная пульсация привела его в состояние холодного, расчетливого бешенства. Он провел ладонью по мокрой спине агента, ощущая, как ходуном ходят рельефные мышцы, и наклонился к самому уху, мокрому от пота и сбившемуся в колтун волос. Тэкчжу под ним был похож на сломанную куклу, но Женя знал: кукла еще может танцевать, если дернуть за правильные нитки. — Ты так быстро сдулся, Ас? — прошептал он, и в его голосе вместо усталости звучала угрожающая, сытая бодрость. — Твое тело пропело свою арию, браво. Но я все еще слышу аплодисменты внутри тебя. И самое главное... я еще не получил своего финала. Ты правда думал, что я позволю тебе кончить, отвернуться к стенке и уснуть? Это была лишь прелюдия, чтобы расслабить твои зажатые мышцы. Техническая необходимость, не более. Он не дал Тэкчжу даже секунды на то, чтобы собрать рассыпанное сознание. Женя резко, безжалостно оттянул его бедра назад, снова насаживая на себя до упора, до болезненного упора в самую глубь и начал двигаться. На этот раз ритм был другим — тягучим, изматывающим, рассчитанным на то, чтобы растянуть пытку чувствительности. Тэкчжу, чьи нервные окончания были оголены после оргазма, вздрогнул и попытался отползти, издав задушенный звук протеста, но железная хватка на талии вернула его на место. — Куда собрался? — прорычал Женя, с силой вбиваясь в податливую, горячую плоть, игнорируя попытки сопротивления. — Второй круг, Тэкчжу. И мы не остановимся, пока я не выжму тебя досуха, пока ты не забудешь свое имя и не начнешь молить о пощаде на русском. Терпи. Сейчас чувствительность зашкаливает, я знаю. Но именно поэтому мы продолжаем. Ты должен прочувствовать каждый сантиметр меня, пока я буду заполнять тебя своим семенем. Тэкчжу захлебнулся воздухом, когда Женя возобновил движение. Это было похоже на то, как если бы по свежему ожогу провели наждачной бумагой: нервные окончания, перегруженные оргазмом, вспыхнули слепящей, невыносимой остротой, граничащей с пыткой. Он вцепился в простынь так, что ткань затрещала, и попытался вырваться, дернувшись всем телом, как пойманная на крюк рыба, но стальная хватка на бедрах лишь сильнее впечатала его в матрас, превращая попытку бегства в еще более глубокое насаживание. — По-русски я могу только... послать тебя нахуй, — прохрипел он в подушку, и голос его сорвался на жалкий, задушенный скулеж, когда Женя вошел особенно глубоко, задевая ноющую от перенапряжения простату. Медленный ритм был изощреннее быстрого — он не давал забыться в адреналиновом угаре, заставляя проживать каждую секунду этого вторжения с пугающей, микроскопической ясностью. Тело Тэкчжу била крупная дрожь, пот заливал глаза, смешиваясь с солью, а шов на боку пульсировал в такт толчкам, добавляя острую, кровавую ноту в эту симфонию принуждения. Он слепо, инстинктивно закинул руку назад, нащупывая напряженное бедро Жени, и с остервенением впился ногтями в горячую, влажную кожу, оставляя глубокие борозды. Это была не ласка, а отчаянная попытка причинить боль в ответ, заземлить себя через чужую плоть, чтобы не сойти с ума от перегрузки. — Кончай... — выдавил Тэкчжу сквозь стиснутые до скрежета зубы, чувствуя, как по щеке катится предательская, непрошеная слеза чистого физиологического шока. — Залей меня своим... ядом и проваливай из меня. Я пуст, Богданов. Ты трахаешь труп. Женя зашипел сквозь зубы, когда ногти Тэкчжу пропороли кожу на его бедре, но не отстранился — наоборот, эта боль подействовала на него как впрыск чистого нитроглицерина. Он накрыл руку Тэкчжу своей ладонью, с силой заломил её ему за спину, вдавливая руку в спину, заставляя прогнуться того ещё больше в спине. — Трупы не царапаются, Ас, и уж точно не сжимают меня внутри так, будто боятся отпустить, — прошипел он в самое ухо агента, кусая мочку до багровой отметины. — Твой «труп» сейчас активнее, чем половина живых в этом мире. Ты чувствуешь каждую секунду, каждый миллиметр. Ты плачешь от перегрузки, твои мышцы пытаются сломать мне член. Это не смерть. Это агония рождения. Ты рождаешься заново, прямо сейчас, подо мной. Он сменил изматывающе медленный ритм на жесткий, финальный стаккато. Женя чувствовал, как внутри у него закипает лава, требующая выхода. Он больше не заботился о технике или швах — сейчас существовал только животный инстинкт, требующий излиться как можно глубже. Он отпустил его руку, и схватил Тэкчжу за волосы, заставляя запрокинуть голову, чтобы вжаться в него всем весом, притираясь пахом к ягодицам с такой силой, что казалось, они срастутся костями. — Яд? Будет тебе яд! — рявкнул Женя, и его голос сорвался на хрип. — Откройся! Принимай всё, до последней капли! Последний толчок был похож на выстрел в упор. Женя замер, до отказа вбив себя в податливое, горячее тело, и его накрыло спазмом разрядки — мощным, опустошающим, заставляющим темнеть в глазах. Он изливался внутрь Тэкчжу горячими, тяжелыми волнами, заполняя ту самую «пустоту», о которой говорил кореец, своей сутью, своим ДНК, своей безумной энергией. Он держал Тэкчжу в железном захвате, не позволяя ни двинуться, ни вытечь ни капле семени, пока пульсация не стихла, оставляя после себя лишь тяжелое, влажное дыхание и запах секса, пропитавший воздух комнаты. Ощущение горячей жидкости внутри отозвалось не «рождением», а чувством окончательного, тотального загрязнения. Тэкчжу уткнулся лицом в мокрую от пота и слюны подушку, не в силах сдержать мелкую, унизительную дрожь, когда чужое семя толчками заполняло его, словно расплавленный свинец. Это была не просто биология — это была материализованная власть Жени, которую тот вливал в него насильно, метя территорию изнутри, там, где не смыть мылом. Мышцы, измученные спазмами и сопротивлением, наконец сдались, предательски обмякнув под весом русского, и Тэкчжу лежал пластом, чувствуя себя переполненным сосудом, который едва не треснул от давления. Когда пульсация за спиной наконец стихла, сменившись тяжелым, сиплым дыханием над ухом, Тэкчжу попытался сделать глубокий вдох, но ребра, стянутые чужой хваткой и болью в боку, позволили лишь судорожно глотнуть воздух. Он чувствовал, как липкая, горячая влага начинает медленно вытекать наружу, стекая по внутренней стороне бедер, смешиваясь с кровью и потом, и это ощущение физической нечистоты вызывало приступ дурноты сильнее, чем качка в самолете. Он был вскрыт, использован и залит чужой «жизнью», которую его организм воспринимал исключительно как токсин. — Надеюсь... ты пуст, — прохрипел он, и голос его звучал глухо, словно со дна колодца, лишенный прежней звонкой ярости, но все еще пропитанный ядом. Тэкчжу слабо дернул плечом, пытаясь сбросить с себя тяжелую, горячую тушу победителя, хотя сил на это движение почти не осталось. — Потому что во мне больше нет места для твоего раздутого эго. Слезай с меня, Богданов. Ты превратил шелковые простыни в помойку. Если ты не вынешь из меня свой член через три секунды... я сочту это за попытку остаться на ночлег, и клянусь, я найду способ сделать тебе больно, даже не вставая. Женя не сдвинулся ни на миллиметр, пока не истекли озвученные три секунды — просто из принципа, чтобы последнее слово осталось за ним, а не за таймером Тэкчжу. Затем он медленно, с влажным, чмокающим звуком вышел из тела агента, вызывая новую волну дрожи у своей жертвы. Ощущение пустоты после такой плотной заполненности было странным даже для него, но вид того, как его семя смешивается с потом на бедрах Тэкчжу, вызвал у него прилив темного, извращенного эстетического удовольствия. — Помойка? — лениво переспросил он, падая на спину рядом и раскидывая руки, занимая половину огромной кровати, словно морская звезда. — Это не помойка, Ас. Это полотно великой битвы, а мы с тобой — художники-абстракционисты. И ты прав, простыни испорчены безнадежно. Придется сжечь их... вместе с твоими воспоминаниями о том, что у тебя когда-то был выбор. Он не дал Тэкчжу времени насладиться одиночеством или попытаться отползти на край. Женя тут же перекатился на бок, подгребая обмякшее тело корейца под себя своей тяжелой рукой, как ребенок, забирающий любимую игрушку в сон. Он бесцеремонно прижал спину Тэкчжу к своей груди, переплетая их ноги и игнорируя липкую, остывающую влагу между ними. Его рука по-хозяйски легла на грудь агента, накрывая сердце, которое все еще сбивалось с ритма, а подбородок уткнулся в мокрую макушку. — Ночлег? — фыркнул он, выпуская струю горячего воздуха в волосы Тэкчжу, отчего те шевельнулись. — Ты бредишь от истощения. Это мой остров, мой дом и моя кровать. Я не остаюсь на ночлег, я живу здесь. А ты теперь — часть интерьера. Самая дорогая, капризная и любимая часть. Женя провел ладонью вниз по груди Тэкчжу, останавливаясь на животе, успокаивающе поглаживая напряженные мышцы, словно приручая дикого зверя. — Больно ты мне сделаешь завтра, когда будешь пытаться встать с этой кровати, — сонно, но властно пробормотал он, прикрывая глаза и окончательно расслабляясь, всем весом придавливая Тэкчжу к матрасу. — А сейчас... спи. Впитывай меня. Мой «яд» теперь курсирует в твоей крови, перестраивая твою ДНК. К утру ты поймешь, что мы теперь одно целое, хочешь ты этого или нет. Отбой, Ас. Тэкчжу лежал неподвижно, чувствуя себя насекомым, влипшим в янтарь — только вместо смолы были пот, кровь и чужое семя, остывающее между бедер мерзкое и липкое. Тяжелая рука на груди давила не как защита, а как могильная плита, фиксируя факт его физического поражения, но разум отказывался подписывать капитуляцию. Слова про «интерьер» и «абстракционизм» вызывали тошноту, смешанную с желанием рассмеяться этому самодовольному психопату в лицо, но сил хватило лишь на судорожный, рваный выдох, который эхом отозвался в ноющем боку. — Интерьер имеет свойство выходить из моды или... сгорать вместе с домом, — прошептал он в подушку, стараясь дышать через раз, чтобы не втягивать в себя запах Жени, который теперь был везде: снаружи, внутри, в самих легких. — Не льсти себе, биолог-самоучка. Твой «яд» моя иммунная система распознает как вирус. И к утру у меня выработаются антитела, а не привязанность. Мы не одно целое. Мы — инородное тело и организм, который пытается его отторгнуть. Он хотел сбросить эту тяжелую лапу, отодвинуться на край, в зону санитарной безопасности, но тело предательски отключилось, подчиняясь приказу «отбой» быстрее, чем разум успел выстроить оборону. Веки налились свинцом, а тепло чужого тела, как бы он его ни ненавидел, убаюкивало измученные нервы. Тэкчжу замер, позволяя тьме поглотить себя, но даже проваливаясь в сон, он сохранил внутри ледяной осколок обещания. Завтра. Завтра он встанет, даже если придется ползти. И тогда «самая дорогая часть интерьера» покажет свои скрытые, смертоносные функции. Женя усмехнулся в темноту, и эта вибрация передалась спиной Тэкчжу, но он ничего не ответил. Угроза про «антитела» прозвучала для него как колыбельная — милая, наивная попытка организма объяснить себе неизбежную мутацию. Он знал, что вирусы не спрашивают разрешения, они просто переписывают код, и сейчас, вжимаясь в спину агента, он чувствовал себя именно таким архитектором новой реальности. Сон накрыл его мгновенно, тяжелым, черным одеялом, но даже во сне его рука не ослабила хватку, удерживая Тэкчжу в капкане собственничества.