В западне

Утро ворвалось в спальню ослепительной вспышкой тропического солнца, которое прошило панорамные окна насквозь, не оставляя теней для укрытия. Женя проснулся первым — привычка хищника. Он лежал несколько минут неподвижно, разглядывая «поле битвы» при свете дня. Зрелище было грандиозным: изодранные в клочья шелковые простыни, лиловые, наливающиеся цветом синяки на смуглой коже Тэкчжу, похожего на падшего ангела, которого протащили через ад. Женя провел пальцем по свежему укусу на плече корейца, отмечая, как тот поморщился во сне. Это была не просто ночь — это была инвентаризация, и результат Женю полностью устраивал. Он легко, пружинисто встал с кровати, совершенно не стесняясь своей наготы, и потянулся, хрустнув позвонками. Его тело, в отличие от тела Тэкчжу, было полно энергии, готовое к новым разрушениям. — Подъем, «Вирус», — громко скомандовал он, подходя к окну и нажимая кнопку на пульте, убирая затемнение стекол, чтобы свет ударил по глазам спящего с безжалостностью прожектора. — Твои антитела проспали наряд. Завтрак на террасе через двадцать минут. И я советую тебе встать сейчас, потому что если я вернусь и найду тебя в постели... я решу, что ты просишь добавки. А я сегодня необычайно щедр. Яркий свет ударил по сетчатке не хуже кулака, мгновенно выжигая остатки спасительного забытья. Тэкчжу зашипел, рефлекторно прикрывая глаза ладонью, и попытался перекатиться на бок, чтобы уйти из зоны поражения, но тело отозвалось на это движение бунтом. Каждый сустав ныл, словно его пропустили через пресс, мышцы внизу живота и бедер горели тупой, тянущей болью, а засохшая корка на внутренней стороне ног неприятно стянула кожу, напоминая о ночном унижении ярче любых слов. Угроза «добавки» сработала эффективнее ведра ледяной воды: перспектива снова оказаться под этим неутомимым чудовищем сейчас казалась хуже расстрела. — Твоя щедрость граничит с садизмом, Богданов, — прохрипел Тэкчжу, с остервенением отдирая себя от испорченных простыней. Он сел на краю кровати, пережидая приступ головокружения и тошноты. Комната плыла перед глазами, а пол казался палубой корабля в шторм. Тэкчжу опустил взгляд на свое тело: синяки на бледной коже выглядели как карта архипелага боли, а засохшие потеки чужого семени вызывали приступ брезгливости такой силы, что сводило скулы. Он был грязным, использованным и разбитым, но внутри, под слоями физической немощи, начал разгораться холодный, злой огонек упрямства. — Двадцать минут... — повторил он, с трудом поднимаясь на ноги. Колени подогнулись, и ему пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не рухнуть обратно. Шов на боку дернуло острой иглой боли, но Тэкчжу лишь стиснул зубы до скрипа, выпрямляясь через силу. Он подхватил с пола черный халат, брезгливо встряхнул его и накинул на плечи, скрывая следы ночного поражения. — Я приду, — бросил он в спину Жене, направляясь в ванную шаркающей, но упорной походкой старика. — Но не ради твоей компании. А потому что мне нужны калории, чтобы накопить силы и однажды задушить тебя этими самыми простынями. Женя остановился в дверях, и его плечи затряслись от беззвучного, искреннего смеха. Угроза убийством звучала для него как лучшая музыка, как подтверждение того, что в сломанном теле все еще живет тот самый стальной стержень, который он так жаждал согнуть, но не сломать окончательно. — Задушить простынями? — переспросил он, оглядываясь через плечо с дьявольским блеском в глазах. — Какая пошлая, бытовая смерть. Я ожидал от тебя чего-то более изощренного, Ас. Но мне нравится твой оптимизм. Ешь хорошо, копи силы. Для убийства тебе понадобятся крепкие руки, а сейчас они у тебя дрожат, как у институтки после первого бала. Жду на террасе. Не заставляй меня приходить за тобой второй раз — я могу решить, что ты ждешь поцелуя на прощание с ванной. Терраса висела над океаном белым уступом, залитым беспощадным тропическим солнцем и запахом крепкого кофе, смешанным с ароматом цветущих магнолий. Стол ломился от еды с варварской щедростью: горы экзотических фруктов, свежайшие устрицы на льду, омлет с трюфелем и запотевший кувшин с соком — завтрак диктатора на отдыхе. Женя сидел во главе стола, уже одетый в легкие льняные брюки и расстегнутую рубашку, развалившись в кресле как монарх. Он лениво листал что-то в планшете, но его внимание было приковано к стеклянным дверям, откуда должна была появиться его жертва. Когда Тэкчжу наконец вышел на свет, Женя отложил гаджет, с нескрываемым, собственническим удовольствием наблюдая за его приближением. Каждый шаг давался агенту с видимым усилием, его движения были скованными, «деревянными», он шел, едва заметно расставляя ноги, словно ступал по битому стеклу. Эта походка, красноречивее любых слов говорящая о том, что происходило ночью, была для Жени лучшим утренним пейзажем. — Ты уложился в девятнадцать минут, — констатировал он, кивком указывая на плетеное кресло с мягкой подушкой напротив себя. — Пунктуальность — вежливость снайперов. Садись. Кофе черный, как твоя злость, а в омлете достаточно белка, чтобы ты перестал шататься на ветру. И даже не думай смотреть на нож для стейка как на оружие. На этот раз я буду кормить тебя сам, если увижу, что ты халтуришь с жеванием. Каждый шаг к столу давался Тэкчжу ценой титанического усилия воли, словно он шел по минному полю, а не по нагретому тику террасы. Мягкая подушка на кресле выглядела не как забота, а как издевательское напоминание о том, в какое месиво превратил его внутренности этот русский. Тэкчжу опустился на сиденье медленно, стиснув зубы до скрипа, чтобы не издать ни звука, когда воспаленные мышцы соприкоснулись с поверхностью. Боль прострелила поясницу, отдаваясь эхом в паху, но он лишь побелел еще сильнее, сохраняя каменное выражение лица. Он не доставит Жене удовольствия увидеть, как он морщится. — Если ты попытаешься меня покормить, Богданов, я откушу тебе пальцы, — прохрипел он, игнорируя приборы и сразу потянувшись к чашке с кофе. Рука действительно предательски дрожала, расплескивая черную жидкость на блюдце, но Тэкчжу с ледяным упрямством поднес фарфор к губам. Горячий, крепкий напиток обжег горло, немного проясняя затуманенное сознание. — Я не инвалид и не твой домашний питомец. Я — военнопленный, которого ты решил откормить перед казнью. Разница существенная. Он взял вилку, демонстративно игнорируя нож для стейка, чтобы не провоцировать «надзирателя», и подцепил кусок омлета. Вкус трюфеля показался ему пресным, как картон — рецепторы были забиты ненавистью. Тэкчжу жевал механически, заставляя себя глотать, потому что Женя был прав в одном: ему нужен белок. Ему нужно, чтобы это чертово тело восстановилось. Он поднял тяжелый взгляд на русского, жуя с видом человека, перемалывающего кости врага. — Смотри внимательно, — процедил он, глотая кусок, который встал поперек горла. — Наслаждайся своим триумфом. Потому что как только мои ноги перестанут дрожать, этот «институтский тремор» превратится в твердую руку, сжимающую твою глотку. Ты сам раскармливаешь зверя, который тебя сожрет. Женя подпер подбородок кулаком, с ленивым, почти зоологическим интересом наблюдая за тем, как дрожащая рука Тэкчжу отправляет еду в рот. Угроза откусить пальцы не вызвала у него страха — лишь кривую ухмылку, от которой шрам на брови дернулся вверх. — Военнопленные едят баланду в яме, Ас, а ты жрешь трюфели на вилле стоимостью в бюджет небольшой страны, — парировал он, подвигая к Тэкчжу блюдо со льдом. — Ты не пленный. Ты — трофей. А трофеи нужно полировать и держать в сохранности. И насчет пальцев... ты вчера брал вещи покрупнее и опаснее, но почему-то не кусался. Видимо, рот был занят стонами. Он взял устрицу, ловко подрезал ножку ножом и, игнорируя протест, протянул раковину прямо к губам Тэкчжу. Это был жест не заботы, а доминирования — принуждение принять дар из рук хозяина. — Ешь моллюсков. В них цинк. Тебе нужно восстанавливать запасы, которые я из тебя выкачал. И не смотри на меня так. Зверь, которого я раскармливаю, должен быть сильным не для того, чтобы меня сожрать, а для того, чтобы выдержать мой темп. Мне скучно ломать хрупкие вещи, Тэкчжу. Я хочу, чтобы ты сопротивлялся. Твоя ненависть придает сексу ту остроту, которой мне не хватает в обычной жизни. Женя откинулся в кресле, бесстыдно разглядывая синяки на шее Тэкчжу, виднеющиеся в вырезе халата. — А насчет удушения... — он погладил свою мощную шею, на которой билась вена. — Я люблю игры с асфиксией. Это бодрит. Но учти: чтобы дотянуться до моего горла, тебе придется подойти вплотную. А как только ты окажешься в зоне досягаемости, я снова тебя опрокину. Так что ешь, набирайся сил и злости. Сегодня у тебя выходной. Я лечу на материк улаживать дела с твоими новыми документами. У тебя есть день, чтобы исследовать периметр, понять, что бежать некуда, и смириться со своей новой ролью. Тэкчжу смотрел на поднесенную к его губам устрицу с той же смесью отвращения и ненависти, с какой смотрел бы на дуло пистолета. Комментарий про «цинковые запасы» был биологической пощечиной, ударившей больнее, чем физическая, но он не отстранился. Тэкчжу резким движением перехватил запястье Жени — не чтобы остановить, а чтобы контролировать дистанцию, — и втянул скользкого моллюска в рот, проглатывая его не жуя, словно капсулу с ядом, необходимую для выработки иммунитета. Вкус моря смешался с горечью кофе и желчи, но он заставил себя удержать это внутри. — Мое сопротивление — это не приправа к твоему столу, Богданов, и не способ скрасить твою скуку, — холодно произнес он, с глухим стуком бросая пустую раковину на стекло стола, словно перчатку. Воспоминание о том, чем был занят его рот ночью, заставило скулы свестись судорогой, но он проглотил унижение вместе с устрицей. — Это предупреждение. Но ты слишком самовлюблен, чтобы прочесть. И когда я в следующий раз окажусь в «зоне досягаемости» твоего горла, я не буду использовать руки. Я найду способ выключить твой свет раньше, чем ты успеешь расстегнуть ширинку. Новость об отъезде надзирателя не принесла облегчения, но дала то, что Тэкчжу ценил больше всего — оперативный простор. День без тяжелого взгляда и липких рук этого маньяка был подарком, который он собирался использовать до последней секунды. Тэкчжу отвернулся к океану, демонстративно теряя интерес к собеседнику и возвращаясь к терзанию омлета. — Проваливай, — бросил он, не глядя на Женю. — Лети за документами. Мне понадобится чистый паспорт, чтобы купить билет подальше от этого дурдома, когда я закончу с тобой. И не надейся, что я буду скучать. Я потрачу это время на то, чтобы найти на этом «райском острове» что-то поострее ножа для стейка. Или хотя бы место, где прибой шумит достаточно громко, чтобы заглушить твой голос в моей голове. Женя поднялся из-за стола, и его тень накрыла Тэкчжу плотным, удушливым саваном. Он не выглядел ни напуганным, ни оскорбленным; напротив, в уголках его губ играла та самая снисходительная улыбка, с которой взрослый смотрит на ребенка, угрожающего сбежать из дома с игрушечным пистолетом. Он наклонился, упираясь руками на стол по обе стороны от тарелки Тэкчжу, и приблизил свое лицо вплотную к лицу агента, вдыхая запах его злости как лучший парфюм. — «Выключить свет»? — переспросил он с наигранным удивлением. — Ас, сейчас у тебя сил хватит только на то, чтобы выключить ночник. Но мне нравится твой настрой. Ищи оружие, ищи выход, ищи Бога. Этот остров — идеальная песочница. Здесь сто акров джунглей, отвесные скалы и течение, которое ломает лодки как спички. Если ты найдешь способ сбежать отсюда без крыльев — я лично пожму тебе руку... перед тем, как сломаю вторую. Он протянул руку и небрежно, но властно потрепал Тэкчжу по волосам, словно похвалил послушного пса, а затем его пальцы скользнули вниз, больно ухватив агента за загривок. — А паспорт я тебе привезу, не волнуйся. Самый лучший, дипломатический. Только фамилия там будет Богданов. Привыкай к ней, она тебе идет. И да, — он отпустил Тэкчжу и выпрямился, надевая темные очки, скрывающие торжествующий блеск глаз. — В доме есть библиотека. Почитай что-нибудь про стокгольмский синдром. Говорят, помогает смириться с неизбежным. Охраны не будет. Твой единственный тюремщик — океан. Не скучай, Заинька. Через пять минут оглушительный рокот вертолета разорвал тишину острова. Тэкчжу сидел неподвижно, глядя, как черная стрекоза поднимается в небо, унося его мучителя на материк. Вихрь от лопастей ударил по террасе, опрокинув пустой бокал и разбросав салфетки, но Тэкчжу даже не моргнул. Как только гул стих, растворившись в шуме прибоя, он остался один в оглушительной, звенящей тишине «золотой клетки». Вокруг были только джунгли, вода и понимание того, что эти двадцать четыре часа — его единственный шанс превратить эту тюрьму в крепость или могилу. Гул вертолета стих, растворившись в шуме прибоя, оставив после себя звенящую, вакуумную тишину, в которой обещание новой фамилии повисло как проклятие. «Богданов»... Тэкчжу медленно разжал пальцы, которыми впился в край стола, чувствуя, как ногти оставляют полумесяцы на лакированном дереве. Он заставил себя доесть остывший омлет до последнего кусочка с механической методичностью робота, загружающего топливо. Ему плевать было на вкус трюфеля или свежесть устриц — ему нужен был белок, чтобы мышцы перестали дрожать, а мозг вышел из тумана боли и начал генерировать тактические решения. Он встал, игнорируя протестующий скрип суставов и прострел в боку. Смирение — это роскошь для тех, у кого есть что терять. У Тэкчжу не осталось ничего, кроме желания увидеть, как погаснет свет в наглых аквамариновых глазах. Он прошел в дом, чувствуя себя диверсантом в тылу врага. Библиотека оказалась просторной, прохладной комнатой с запахом старой бумаги и дорогих сигар, пропитанной тем самым ароматом власти, который источал Женя. Тэкчжу сразу заметил книгу по психологии, небрежно брошенную на массивном дубовом столе — закладка торчала именно на главе о стокгольмском синдроме. Это была дешевая, театральная издевка. Тэкчжу взял тяжелый том в руки, взвесил его, словно кирпич, а затем с силой швырнул в дальний угол комнаты, сбивая со стены какую-то абстракционистскую мазню. — У меня синдром неразорвавшейся бомбы, ублюдок, — прошипел он в пустоту, и его голос отразился от высоких потолков. — И ты только что снял чеку, оставив меня без присмотра. Обыск стола принес скудные, но важные плоды. Огнестрельного оружия не было — Женя не был идиотом, — но в верхнем ящике, среди перьевых ручек и бумаг, Тэкчжу нашел тяжелый латунный нож для вскрытия писем, стилизованный под античный стилет. Лезвие было тупым, но металл — прочным, а острие — достаточно узким, чтобы при сильном ударе войти в глазницу или пробить трахею. Тэкчжу спрятал находку в карман халата, проверяя, как быстро рукоять ложится в ладонь. Этого было мало для открытого боя, но достаточно для сюрприза. Он вышел из кондиционированной прохлады дома в душное, влажное пекло острова. Периметр ждал. Если океан был тюремщиком, то джунгли могли стать сообщником — ему нужно было найти место для засады, точку, где преимущество Жени в силе разобьется о преимущество Тэкчжу в хитрости. Солнце стояло в зените, превращая остров в пароварку, но Тэкчжу с упорством обреченного продирался сквозь плотную стену зелени, игнорируя то, как ветки хлестали по лицу, а пот разъедал свежие ссадины. Океан, как и обещал русский, был неприступным тюремщиком: скалы отвесно обрывались в бурлящую пену, где острые как бритва рифы перемалывали волны в белую крошку. Прыжок туда был бы не побегом, а изощренным самоубийством. Тэкчжу мрачно усмехнулся, стоя на краю обрыва и глядя в бирюзовую бездну. Женя просчитал всё: географию, физику, логистику. Он не учел только одного — крыса, загнанная в угол, перестает искать выход и начинает искать глотку кота. В полукилометре от виллы, скрытый зарослями гибискуса, обнаружился старый технический сарай, видимо, для обслуживания генераторов. Замок, изъеденный морской солью, поддался после двух ударов найденным камнем. Внутри пахло бензином и прелой ветошью. Тэкчжу осмотрел полки с хищным вниманием мародера. Огнестрела нет, но есть вещи полезнее для диверсии: канистра с топливом, моток прочной рыболовной лески и, самое главное, тяжелый разводной ключ, покрытый пятнами ржавчины. Вес инструмента приятно оттянул руку — это был не стилет для писем, это был аргумент, способный проломить череп даже такому «быку», как Богданов. Вернувшись на виллу, Тэкчжу не стал прятаться. Он действовал с холодной расчетливостью инженера, минирующего мост. Леска была натянута на уровне лодыжек в темном коридоре, ведущем в спальню — примитивная, но эффективная ловушка для того, кто войдет в дом уверенным шагом хозяина. Ключ он спрятал под подушкой той самой кровати, на которой его распяли прошлой ночью, а стилет заткнул за пояс брюк, которые нашел в гардеробной. Декорации были готовы. Тэкчжу сел в то же кресло, развернув его к входу, и положил на колени злополучную книгу по психологии, открыв её на середине. Когда Женя вернется, он увидит послушного пленника, читающего про синдром жертвы. Но когда он подойдет ближе... он узнает, что в этой книге дописана новая, кровавая глава. Солнце начало клониться к закату, окрашивая океан в цвет венозной крови, когда тишину острова распорол знакомый, ненавистный стрекот лопастей. Тэкчжу не шелохнулся, лишь перелистнул страницу, не читая ни строчки. Его пульс остался ровным — ледяное спокойствие снайпера, поймавшего цель в прицел. Через десять минут входная дверь распахнулась, впуская внутрь запах авиационного керосина и разгоряченного мужского тела. Женя вошел, неся в руках тонкую кожаную папку, и вид у него был как у мужа, вернувшегося с работы с подарком для капризной жены: усталый, но самодовольный. — Я вижу, ты последовал моему совету, — его голос, густой и бархатный, заполнил пространство, мгновенно делая огромную гостиную тесной. Женя швырнул папку на столик рядом с Тэкчжу. Она скользнула по стеклу, ударившись о корешок книги. — «Синдром жертвы». Отличный выбор. Надеюсь, ты дошел до главы, где сказано, что сопротивление только продлевает агонию, но не меняет финал. Он подошел вплотную, нависая над креслом, и его ладонь легла на макушку Тэкчжу, пальцы зарылись в волосы, массируя кожу с хозяйской грубостью. — В этой папке твое новое свидетельство о рождении. Поздравляю. Ты теперь официально мертв как кореец и воскрес как мой. И это нужно отметить. Женя потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть в глаза. В его взгляде не было подозрения — только темное, голодное торжество. — Вставай. Я хочу проверить, как мои «инвестиции» зажили за день. Идем в спальню. Я научу тебя благодарить на твоем новом родном языке. Он рывком поднял Тэкчжу с кресла, не давая времени на маневр, и, обхватив его за талию, потащил в сторону коридора. Тэкчжу позволил себя вести, его тело было расслабленным, податливым, как у сломанной куклы, но правая рука незаметно скользнула под полу халата, нащупывая холодную рукоять стилета. До ловушки оставалось три шага. Два. Один. Женя шагнул в полумрак коридора уверенно, широко, не глядя под ноги — он смотрел только на профиль своей жертвы. Его ботинок зацепил натянутую струну лески. Это было не падение, а потеря равновесия — секундная заминка, когда огромная туша качнулась вперед, пытаясь скомпенсировать инерцию. Этой секунды Тэкчжу хватило. Маска покорности слетела мгновенно. Он не стал бежать. Он использовал инерцию Жени против него самого: резко развернулся, вкладывая весь вес тела и всю накопившуюся ярость в один удар, и вонзил тупой, но прочный латунный стилет туда, где шея переходила в плечо, целясь в нервный узел. — Урок первый, — прорычал Тэкчжу прямо в лицо пошатнувшемуся гиганту. — Мертвецы не разговаривают. Он толкнул Женю, пытаясь опрокинуть его на пол, чтобы добраться до спальни и заветного разводного ключа. Удар тупым латунным жалом был похож на укус стальной осы — он не перерезал артерию, как рассчитывал Тэкчжу, но с хрустом вошел в трапециевидную мышцу, застряв там. Женя взревел — звук был больше похож на рык раненого медведя, чем на человеческий крик. Потеряв равновесие из-за подсечки, он с грохотом рухнул на пол, ударившись плечом о стену так, что с потолка посыпалась штукатурка. Массивная туша перекатилась, сбивая вазу с консоли, и коридор наполнился звоном бьющегося фарфора. Этой заминки — двух секунд хаоса и дезориентации — Тэкчжу хватило. Он не стал добивать лежащего слишком велик риск оказаться в партере с человеком такого веса, поэтому он рванул в спальню, чувствуя, как от рывка в глазах темнеет, а бок взрывается новой болью. Тэкчжу влетел в комнату, скользя босыми ногами по полированному полу, и буквально нырнул рукой под подушку. Пальцы сомкнулись на холодной, шершавой стали разводного ключа. Тяжесть инструмента придала уверенности. Это был не жалкий канцелярский нож, это был дробитель костей. Он резко развернулся, вставая в боевую стойку спиной к панорамному окну, выставив импровизированную дубинку перед собой. Его грудь ходила ходуном, сердце колотилось в горле, но взгляд был сфокусирован на дверном проеме. «Давай, — мысленно прошипел он. — Заходи. Я превращу твое лицо в фарш, который не опознает даже стоматолог». В проеме показался Женя. Он не бежал — он шел медленно, заполняя собой всё пространство, как надвигающийся шторм. Из его плеча торчала рукоятка стилета для писем, а белая рубашка быстро пропитывалась алым пятном. Лицо русского не выражало боли — оно исказилось в жуткой, безумной гримасе, где ярость смешалась с извращенным восторгом. Он поднял руку и одним резким движением вырвал латунный нож из своего тела, отшвырнув окровавленную железку в сторону. Кровь хлынула сильнее, но Женя даже не поморщился. — Урок второй, — пророкотал он, и его голос стал ниже на октаву, вибрируя от адреналина. — Если ты бьешь короля, убедись, что ты его убил. Потому что раненый король... становится палачом. Он шагнул в комнату и медленно, не сводя глаз с разводного ключа в руках Тэкчжу, запер дверь на замок, отрезая единственный путь к отступлению. — Разводной ключ? Серьезно? Ты решил починить мне сантехнику или проломить череп? Давай, иди ко мне. Я хочу видеть, как ты будешь пытаться меня сломать, пока я буду ломать тебя. Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты громче, чем звон разбитого в коридоре фарфора. Тэкчжу даже не вздрогнул — он лишь перехватил разводной ключ двумя руками, превращая его в тяжелую, смертоносную булаву. Вид крови, заливающей белую рубашку Жени, не вызвал у него ни жалости, ни страха, только холодное, расчетливое удовлетворение: бог оказался смертным, и он кровоточил. Тэкчжу чуть согнул колени, игнорируя протестующий вопль своего истерзанного тела, и сместил центр тяжести, готовясь к атаке. В этой маленькой запертой комнате стратегия была одна: убей или будь убитым. — Короли умирают от сепсиса так же быстро, как и свиньи, Богданов, — выплюнул он, и его глаза сузились, фиксируясь на раненом плече противника как на главной мишени. — Ты запер себя в клетке с бешеным псом, которого сам же и бил палкой. Не жди благородства. Я буду бить по ране, пока ты не сдохнешь от болевого шока. И поверь, чинить я буду не сантехнику, а ошибку природы, которая позволила тебе родиться. Тэкчжу не стал ждать, пока «палач» подойдет на дистанцию захвата, где масса Жени станет решающим аргументом. Он рванулся вперед первым, вкладывая в движение всю инерцию, всю ненависть и остатки сил. Это был не широкий, легко читаемый замах, а короткий, жесткий выпад: он метил тяжелой стальной головкой ключа прямо в пострадавшую трапецию, туда, где уже зияла дыра от стилета, намереваясь раздробить ключицу и навсегда лишить Женю возможности использовать левую руку. Воздух со свистом рассекся, когда холодный металл устремился к живой плоти. Удар был страшным, точным и расчетливым — сталь встретилась с костью с отвратительным, влажным хрустом, который перекрыл даже шум крови в ушах. Женя не стал уклоняться. В своей безумной логике боя он сделал единственное, чего Тэкчжу не ожидал: он шагнул навстречу замаху, принимая удар плечом, как тараном. Боль была такой ослепляющей, что мир на секунду стал белым, а ключица, вероятно, превратилась в костяную муку, но этот маневр позволил ему войти в «мертвую зону», где длинный рычаг ключа стал бесполезен. Женя глухо зарычал, чувствуя, как левая рука повисла плетью, но инерция его массивного тела уже сработала как лавина. Пока Тэкчжу пытался замахнуться для второго удара в тесном захвате, здоровая правая рука Жени метнулась вперед, хватая корейца за горло железными тисками. Он не стал душить — он использовал шею Тэкчжу как рукоятку, чтобы с силой швырнуть его на пол. Они рухнули вместе, тяжелый клубок из ярости и боли, сбивая по пути торшер и врезаясь в подножие кровати. Разводной ключ с лязгом отлетел в сторону, скользнув по паркету недосягаемо далеко. Женя оказался сверху, придавив Тэкчжу своим весом, игнорируя то, как собственная кровь хлещет из развороченного плеча, заливая халат агента и капая ему прямо на лицо. — Сепсис — это долго, Ас! — проорал он, брызгая слюной и кровью в лицо Тэкчжу, его глаза были безумными, расширенными от болевого шока, который он трансформировал в чистую агрессию. — Я умру не от заражения! Я умру от восторга! Ты сломал мне ключицу! Ты слышал этот звук?! Это звук твоей настоящей натуры, которая ломает хребет моей! Женя прижал предплечье здоровой руки к горлу Тэкчжу, вдавливая его затылок в пол, а сам навис над ним, тяжело дыша. Кровь из его раны капала густыми, горячими каплями прямо в открытый в крике рот и на глаза корейца, ослепляя его. — Ты хотел моей крови? Пей! Захлебнись ею! Теперь мы повязаны не документами, а костью и мясом. Ты не убил меня, Тэкчжу. Ты просто сделал меня злее. И теперь... я буду ломать тебя в ответ. Медленно. По суставу. Вкус железа и соли на языке вызвал рвотный позыв, но Тэкчжу проглотил эту горячую, вязкую гадость вместе с криком ярости. Кровь заливала глаза, превращая мир в красное марево, а тяжесть чужого тела выдавливала из легких остатки кислорода. Но слова о «восторге» стали тем триггером, который переключил его сознание из режима жертвы в режим берсерка. Если этот безумец хотел боли, он её получит. Тэкчжу не стал тратить силы на бесполезные попытки разжать стальные пальцы на своем горле. Вместо этого он выбросил свои руки вверх, целясь не в лицо, а в источник кровавого потока. — Тогда кончай от этого! — прохрипел он, сплевывая кровь прямо в перекошенное лицо Жени. Его пальцы, жесткие и скрюченные как когти, с размаху вошли прямо в развороченную рану на плече, нащупывая сломанные края ключицы. Тэкчжу не просто надавил — он впился в живую плоть, стараясь сдвинуть осколки кости друг о друга, превращая анатомическое нарушение в источник ослепляющего, парализующего шока. Это была грязная, вивисекторская работа, призванная перегрузить болевые рецепторы даже такого монстра, как Богданов. Воспользовавшись секундой, когда тело над ним содрогнулось от болевого спазма, Тэкчжу подобрал ноги под себя и резко, мостом, выбросил бедра вверх, пытаясь сбросить с себя дезориентированного противника. Он знал, что это его единственный шанс: пока мозг Жени обрабатывает сигнал о разрушении скелета, его хватка должна ослабнуть. Тэкчжу рванулся в сторону, извиваясь ужом в луже крови, стремясь выскользнуть из-под туши, которая грозила его раздавить, и добраться до любого предмета, которым можно добить — будь то осколок вазы или тот самый ключ. Этот прием сработал безотказно, как детонатор. Женя взвыл — звук был настолько страшным и высоким, что казалось, связки сейчас лопнут от напряжения. Боль от смещающихся костных обломков была не просто ослепляющей, она выключила сознание на долю секунды, превратив мир в белую вспышку. Хватка на горле разжалась сама собой — тело рефлекторно пыталось защитить поврежденную конечность. Женя скатился с Тэкчжу, грузно ударившись здоровым плечом о пол, и зашипел, сворачиваясь клубком, пока его левая рука висела под неестественным углом, а из раны толчками била темная венозная кровь, смешиваясь с яркой артериальной. Но инстинкт убийцы работал быстрее, чем болевой шок. Едва Тэкчжу, скользя в кровавой жиже, рванулся в сторону заветного ключа, Женя, полуслепой от боли, выбросил здоровую правую руку в слепом, отчаянном захвате. Его пальцы сомкнулись на лодыжке агента железным капканным захватом. — Нет! — рявкнул он, дергая ногу на себя с такой силой, что Тэкчжу проехался животом по паркету, ударившись подбородком. Женя подтянул его к себе, игнорируя то, как каждое движение отзывалось агонией в плече, и навалился на ноги пленника своим торсом, придавливая их к полу весом в сто килограммов живых мышц и костей. Тяжело дыша, с лицом, похожим на маску из фильма ужасов — бледным, залитым потом и чужой кровью, — Женя пополз вверх по телу Тэкчжу, используя только одну руку и ноги, как раненое чудовище из глубины. — Ты... залез внутрь... — прохрипел он, и в его голосе слышалось безумное, пьяное восхищение. Зрачки были расширены до предела, поглотив радужку. — Ты трогал мои кости, Ас! Ты трогал меня изнутри! Это... блядь... лучше, чем оргазм! Он добрался до пояса Тэкчжу и, вместо того чтобы бить, с силой прижался лбом к его спине, пачкая халат своей кровью, и истерично, с надрывом рассмеялся, пока его здоровое плечо тряслось. — Еще! Сделай мне больно еще! Ломай меня полностью, если хочешь выжить! Потому что я тебя теперь не отпущу, пока мы оба не сдохнем в этой луже! Вибрация безумного смеха, отдающаяся прямо в позвоночнике, вызывала у Тэкчжу ощущение, будто его придавило надгробной плитой, под которой шевелится что-то инфернальное. Горячая кровь пропитывала халат, склеивая их тела в единый, пульсирующий ком боли и безумия, и от этого гротескного единения к горлу подкатил ком желчи. Слова о том, что это «лучше оргазма», окончательно утвердили Тэкчжу в мысли, что перед ним не человек, а ошибка эволюции, которую нужно исправить радикальным методом. Пытка не работала — она лишь кормила демона. Значит, нужно было не ломать, а выключать. — Сдохни в своей луже один, извращенец, — прошипел Тэкчжу, и его голос был сухим и ломким, как пережженная проводка. Он перестал пытаться вырвать ноги из железного захвата — это была пустая трата драгоценных секунд. Вместо этого он использовал тот факт, что Женя прижался к нему лицом, как фатальную тактическую ошибку. Тэкчжу резко, до хруста в пояснице, скрутил корпус вправо, максимально освобождая плечевой пояс для замаха. Он вложил всю свою ненависть и остатки инерции в один короткий, жесткий удар локтем назад. Целью была не рана и не ключица, а висок — кнопка принудительного выключения системы. Тэкчжу бил вслепую, ориентируясь на звук тяжелого дыхания за спиной, намереваясь вогнать острый костяной выступ локтя прямо в черепную коробку, чтобы погасить это безумное веселье вместе с сознанием его носителя. Это был удар не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы отправить в темноту. Удар пришелся не чисто в висок, а чуть ниже, в скуловую кость, но силы инерции хватило, чтобы свет в голове Жени погас, как при коротком замыкании. Отвратительный сухой треск кости о кость прозвучал финальным аккордом этой безумной симфонии. Смех оборвался мгновенно, словно перерезали аудиокабель. Голова русского мотнулась в сторону, шея безвольно хрустнула, и его массивная туша, лишившаяся управления центральной нервной системы, обмякла, превращаясь из стального капкана в сто килограммов неподъемного, инертного мяса. Хватка на лодыжках Тэкчжу разжалась медленно, пальцы Жени просто соскользнули, потеряв тонус. Он сполз с ног агента, ткнувшись лицом в окровавленный паркет с глухим, мокрым звуком, и затих. Теперь в комнате было слышно только сиплое, булькающее дыхание человека с тяжелым сотрясением мозга — воздух с трудом проходил через разбитый нос и горло, забитое кровью. Лужа под ним быстро расширялась, впитываясь в дерево, превращая пол спальни в абстрактную картину разрушения, о которой он так мечтал. Тэкчжу, задыхаясь и чувствуя, как перед глазами пляшут черные мушки, с остервенением выдернул ноги из-под тяжелого тела. Он отполз к стене, оставляя за собой кровавый след, и, дрожащими руками нащупав отлетевший разводной ключ, поднялся на колени. Женя лежал неподвижно, раскинув руки, его искалеченное плечо выглядело жутко, но грудная клетка все еще вздымалась в рваном ритме. «Король» был повержен, отключен, низведен до состояния бессознательного куска плоти. Путь к двери был свободен, но ключ в руке Тэкчжу ждал окончательного решения. Тэкчжу завис над распластанным телом, сжимая холодную сталь ключа обеими руками. Искушение было почти невыносимым: один удар в основание черепа — и этот кошмар закончится, «король» будет свергнут окончательно. Но холодный расчет, въевшийся в подкорку за годы службы, остановил руку в высшей точке замаха. Мертвый Женя — это груда мяса, а не пилот. Убить его сейчас значило остаться на острове в качестве Робинзона, обреченного на голодную смерть, ведь управлять вертолетом Тэкчжу не умел. Он с глухим рыком опустил оружие, ненавидя себя за эту вынужденную пощаду. Он отшвырнул ключ и принялся за работу, игнорируя дрожь в собственных руках. Те самые шелковые простыни, которые Женя испортил ночью, теперь стали идеальным инструментом возмездия. Тэкчжу скрутил их в жгуты и жестко, не заботясь о сломанных костях противника, связал запястья русского за спиной, а затем притянул их к лодыжкам, фиксируя тело в мучительной позе «ласточки». Любая попытка пошевелиться теперь будет отдаваться взрывом боли в раздробленной ключице. Тэкчжу быстро, по-хозяйски обшарил карманы бессознательного тела, извлекая трофеи: связку ключей, спутниковый телефон и тонкий портсигар. — Наслаждайся интерьером, Богданов, — бросил он в спину поверженному тирану, перешагивая через лужу крови. Тэкчжу не стал перевязывать рану — если этот «биологический вид» так живуч, как хвастался, то выкарабкается, а если нет — Тэкчжу найдет инструкцию к вертолету. Он вышел из спальни, с наслаждением повернул ключ в замке, запирая монстра в его собственном логове, и прислонился спиной к прохладной стене коридора, впервые за сутки делая глубокий, свободный вдох. Теперь роли поменялись: он был надзирателем, а зверь сидел в клетке. Оставалось лишь найти аптечку, чтобы зашить себя, и решить, как использовать этот живой актив для побега. Тишина в доме была не пустой, а тяжелой, пропитанной запахом железа и пороха, который, казалось, исходил теперь от самой кожи Тэкчжу. Он добрался до бара, где Женя оставил аптечку, двигаясь на чистом упрямстве. Руки, перепачканные чужой кровью, подрагивали, когда он откупоривал ту же бутылку «Beluga». На этот раз он не пил — он щедро плеснул спирт прямо на свои сбитые костяшки и разодранный бок, шипя сквозь зубы от резкой боли. Отражение в зеркале за стойкой бара показало ему не человека, а призрака войны: бледное лицо, залитое красными разводами, горящие лихорадочным блеском глаза и кривая, торжествующая ухмылка. Он был жив. И он был сверху. Осмотр трофеев принес ожидаемое разочарование, смешанное с холодным пониманием ситуации. Спутниковый телефон, тяжелый «кирпич» в ударопрочном корпусе, ожидаемо потребовал отпечаток пальца для разблокировки. Тэкчжу хмыкнул, вертя гаджет в руках. Женя даже в бессознательном состоянии продолжал контролировать его жизнь: без пальца этого психопата связи с внешним миром не было. Вертолет на площадке был бесполезной грудой металла без пилота. Значит, план оставался прежним: не убить, а сломать. Заставить подчиниться. Теперь у Тэкчжу были время, вода и ключи, а у Жени — только боль и жажда. Тэкчжу вышел на ту самую террасу, где утром его кормили устрицами, и упал в кресло хозяина виллы. Он достал из трофейного портсигара тонкую сигарету, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская дым в темнеющее небо. Никотин ударил в голову, немного расслабляя натянутые нервы. Он положил разводной ключ на стол рядом с собой, как скипетр новой власти. Пусть «король» поспит в собственной крови. Когда он очнется, связанный, с раздробленной ключицей и пересохшим горлом, разговор пойдет совсем по другому сценарию. И на этот раз условия будет диктовать не тот, у кого больше мышц, а тот, у кого есть ключ от наручников и бутылка воды. Сигаретный дым таял в воздухе, как и иллюзия полной свободы. Тэкчжу смотрел на черный экран телефона с холодной ненавистью. Биометрия. Это означало, что ему придется не просто ждать пробуждения Жени, а вступать с ним в физический контакт: тащить его руку к сканеру или — мысль была мрачной, но прагматичной — отрезать нужный палец. Но мертвая плоть быстро теряет свойства, а живой Женя, даже связанный узлом, оставался экзистенциальной угрозой. Тэкчжу стряхнул пепел прямо на тиковый настил. Сейчас время работало на него: каждый час в неудобной позе «ласточки», каждая капля потерянной крови делали русского слабее. Голод, жажда и боль — древнейшие дрессировщики, и Тэкчжу собирался использовать весь арсенал без малейшей жалости. Докурив до фильтра, он с мстительным удовольствием затушил окурок о кожаный подлокотник кресла, оставляя черное клеймо на идеальной обивке, и вернулся в прохладу дома. Адреналин отступал, уступая место свинцовой тяжести в мышцах, и Тэкчжу понимал: если он не починит себя сейчас, то позже просто свалится. В кейсе с медикаментами нашлись хирургические иглы и сильное обезболивающее. Он сел прямо на барную стойку, задрал окровавленную рубашку и, закусив губу до крови, начал шить. Стежки выходили грубыми, неровными, но надежными — это была не эстетическая медицина, а полевой ремонт боевой машины. Запив горсть таблеток водой из графина, он почувствовал, как пульсация в боку становится глуше, а мысли — кристально четкими. Вооружившись полным ведром воды со льдом из ведерка для шампанского и тяжелым фонарем, Тэкчжу подошел к двери спальни. Он прижался ухом к лакированному дереву, вслушиваясь в тишину. Ни стонов, ни шороха, ни звука борьбы с путами — только мертвая тишина склепа. Это напрягало: Женя мог быть в глубокой отключке, а мог уже прийти в себя и затаиться, как хищник в засаде, несмотря на травмы. Рисковать и входить внутрь сейчас было глупо. Тэкчжу отошел к противоположной стене коридора, сел на пол, положив разводной ключ на колени, и уставился на запертую дверь немигающим взглядом. Он будет ждать первого звука. И когда зверь очнется и осознает свое положение, Тэкчжу будет готов объяснить ему новые правила игры.