В западне

Тишина в коридоре сгущалась, становясь вязкой под действием обезболивающих, которые начали накрывать сознание Тэкчжу мягкой, ватной волной. Он уже начал проваливаться в опасную полудрему, когда из-за двери раздался звук, мгновенно вернувший его в реальность — глухой, влажный кашель, перешедший в скрежет зубов и звук тяжелого тела, пытающегося перевернуться на деревянном полу. Зверь очнулся. Тэкчжу мгновенно подобрался, сбрасывая оцепенение, и сжал рукоять разводного ключа. Он встал, приблизившись к двери, но оставаясь сбоку от проема, чувствуя вибрацию от движений внутри: Женя явно осознал свое положение и теперь проверял прочность узлов, каждый рывок которых должен был отдаваться адской симфонией в раздробленном плече. — Не советую дергаться, Богданов, — громко и четко произнес Тэкчжу, обращаясь к лакированному дереву. — Узел «ласточка» устроен так, что чем больше ты брыкаешься, тем сильнее натяжение передается на плечевой пояс. А учитывая, что твоя ключица сейчас представляет собой пазл из костных обломков, ты просто перемалываешь сам себя. Смирись. Сейчас ты не король, а сверток с мясом, который я могу оставить гнить, если он будет слишком громко шуметь. Из-за двери донесся хриплый, булькающий смешок, который оборвался резким вдохом боли, но в нем не было мольбы. — «Ласточка»... — голос Жени звучал так, будто он жевал битое стекло, слабый, сиплый, но пропитанный ядовитой насмешкой. — Какой... классический выбор. Ты связал меня своими простынями, Ас? Это... интимно. Но ты ошибся в расчетах. Ты стоишь там, за дверью, потому что боишься зайти. Ты знаешь, что даже в узле, даже с кашей вместо плеча... я все еще опаснее, чем ты с твоим гаечным ключом. Открой дверь. Дай мне воды. И я, так и быть, зачту это как смягчающее обстоятельство, когда выберусь. Тэкчжу хмыкнул, услышав эту браваду, пропитанную кровью и самоубийственным упрямством. Он провернул ключ в замке, но не спешил распахивать дверь, сначала приоткрыв её лишь на щель, чтобы убедиться: «сверток» лежит там же, где его оставили, в центре кровавого абстракционизма на паркете. Увиденное его удовлетворило: Женя лежал на животе, неестественно выгнувшись из-за стянутых за спиной конечностей, его лицо было серым от кровопотери, но глаза горели в полумраке фосфоресцирующим бешенством. Тэкчжу вошел внутрь, держа в одной руке ведро со льдом, а в другой — разводной ключ, как укротитель, входящий в клетку к покалеченному льву. — Твои «смягчающие обстоятельства» меня не интересуют, а вот биометрия — очень, — холодно бросил он, подходя к лежащему. Женя попытался дернуться, возможно, чтобы укусить или ударить головой, но Тэкчжу без колебаний наступил тяжелым ботинком ему на здоровую лопатку, вжимая в пол. Игнорируя шипение и ругательства на русском, он наклонился, схватил связанную кисть Жени — ту самую, что была ближе к сломанному плечу, — и, не заботясь о том, какую адскую боль причиняет это натяжение, с силой прижал его большой палец к сканеру телефона. Экран мигнул и разблокировался, засветившись зеленым. — Спасибо за сотрудничество, — ядовито улыбнулся Тэкчжу, выпрямляясь и отходя на безопасное расстояние. — Теперь у меня есть связь и, надеюсь, доступ к интернету. Он быстро пролистал меню, убедившись, что сеть есть. Первым делом — скачать полетную инструкцию к той модели вертолета, что стояла на площадке. Вторым — разобраться с личностью. — А теперь слушай внимательно, Богданов, — Тэкчжу сел на корточки, держа телефон так, чтобы Женя видел светящийся экран, но не мог дотянуться. Он демонстративно достал из ведерка кубик льда и бросил его на пол перед носом русского, наблюдая, как тот жадно провожает взглядом тающую воду. — Мне плевать на твои игры в «перерождение». Ты скажешь мне, где оригиналы моих документов. И если ты их уничтожил... то учить меня летать на вертолете ты будешь прямо сейчас, в таком состоянии. Выбирай: или ты говоришь мне код от сейфа, или я начинаю гуглить «как ампутировать конечность разводным ключом». Твой палец мне уже не нужен, так что его потеря тебя не расстроит. Женя проследил взглядом за тающим кубиком льда, смешивающимся с красной лужей под его носом. Его пересохший язык скользнул по разбитым губам, и он, не испытывая ни капли стыда, вытянул шею, насколько позволяли натянутые мышцы, чтобы слизнуть грязную, соленую от крови воду прямо с паркета у ботинка Тэкчжу. Это было животное, омерзительное действие, но в его исполнении оно выглядело не как унижение, а как демонстрация абсолютного пренебрежения к нормам. Напитав пересохшее горло жалкой каплей влаги, он поднял на Тэкчжу глаза, в которых мутная пелена боли боролась с ясной, злой насмешкой. — Гугл? — прохрипел он, и его окровавленные зубы обнажились в жуткой ухмылке. — Ты собрался поднять в воздух двухдвигательный «Eurocopter» по инструкции из интернета? Давай, Ас. Попробуй. Я даже скажу тебе код. Ноль-девять-ноль-пять. День, когда мы встретились. Открывай сейф. Там лежат ключи зажигания. Но учти: у этой модели капризная система стабилизации. Одно резкое движение ручки «шаг-газ» без опыта — и ты перевернешь машину и намотаешь свои кишки на винт, даже не взлетев. Он закашлялся, и тело дернулось от спазма, вызвавшего новую волну агонии в раздробленном плече, но Женя лишь оскалился шире, глядя на разводной ключ. — А насчет пальца... режь. Хоть по локоть. Мне плевать на мясо. Но документов там нет. Я не врал. Паспорт Квон Тэкчжу сгорел еще в Макао, я лично чиркнул спичкой. В сейфе лежит только новенький паспорт гражданина РФ с твоим фото и моей фамилией. — Он сплюнул густой сгусток крови на пол. — Так что у тебя выбор невелик: убить нас обоих попыткой взлета или развязать меня, напоить водой и молиться, что я достаточно люблю свою жизнь, чтобы вывезти нас отсюда. Твой ход, пилот. — Ноль-девять-ноль-пять. Надо же, сентиментальность маньяка, — с ледяным презрением бросил Тэкчжу, направляясь к скрытому в стене сейфу. Он набрал комбинацию, и замок отозвался приветливым писком, открывая тяжелую дверцу. Внутри, как и было обещано, лежали ключи с логотипом «Eurocopter» и одинокий бордовый паспорт. Тэкчжу раскрыл документ, и его пальцы невольно сжались, сминая страницу. С фото на него смотрело его собственное лицо, но под ним красовалась кириллица: «Тэкчжу Богданов». Это было хуже, чем отсутствие документов — это было документальное подтверждение его принадлежности этому чудовищу. Он с глухим рыком захлопнул паспорт, сунул его в карман халата вместе с ключами и вернулся к лежащему на полу телу. Тэкчжу снова опустился на корточки перед Женей, но теперь в его руках было ведро со льдом. Он зачерпнул горсть ледяных кубиков и, глядя прямо в мутные глаза русского, медленно разжал пальцы над его лицом. Лед с сухим стуком посыпался на щеки, на разбитые губы, на окровавленную шею Жени, причиняя не облегчение, а шок от резкого перепада температур. — Ты не в том положении, чтобы торговаться, «муж», — процедил Тэкчжу, наблюдая, как талая вода стекает по подбородку пленника, смешиваясь с грязью. — Я не буду тебя развязывать. И я не буду тебя поить, пока не увижу, что ты готов ползти, а не диктовать условия. Он поднялся, демонстративно отряхивая руки, и отошел к креслу, беря телефон. — Я изучу инструкцию. Если взлет покажется мне слишком сложным, у нас будет план «Б». Я вколю тебе столько стимуляторов, что ты сможешь вести вертолет даже в коме, но твои руки и ноги останутся в цепях. Ты станешь моим автопилотом — живым, послушным механизмом. А если мы разобьемся... — Тэкчжу жестко усмехнулся, открывая браузер. — ...то по крайней мере, в морге меня запишут как неопознанное тело, а не как твоего супруга. Лежи тихо, Богданов. Твой урок смирения только начался. Женя жадно, с животным хрипом слизывал талую воду с собственных губ и даже с пола, куда падали драгоценные капли, смешиваясь с пылью и его кровью. Холод обжигал нервные окончания, но это было ничто по сравнению с пожаром в плече, который, казалось, плавил кости. Он перевернулся на здоровый бок, стараясь не закричать от того, как натянулись узлы за спиной, и посмотрел на Тэкчжу снизу вверх взглядом, в котором мука боролась с извращенным обожанием. Вид агента — окровавленного, злого, с его паспортом в кармане — вызывал у него прилив эндорфинов, пробивающихся даже сквозь болевой шок. — Стимуляторы... — прокаркал он, и кровавая пена пузырилась на его губах. — Ты пересмотрел боевиков, Ас. Если ты накачаешь меня химией, я не поведу вертолет. Я начну ловить галлюцинации и направлю нас прямо в солнце, как Икар. Тонкая моторика, вестибулярный аппарат... всё это отключится. Ты получишь овощ за штурвалом, а не автопилот. Мы рухнем сразу после взлета, и тогда «Богданов» станет не просто фамилией в паспорте, а эпитафией на нашей общей братской могиле. Он сплюнул ледяную крошку и оскалился в улыбке, больше похожей на трещину на черепе. — Но мне нравится, как ты произносишь слово «муж». В твоих устах это звучит как приговор, и это возбуждает меня даже сейчас, когда я не чувствую половины тела. Иди, читай свои мануалы, Заинька. Гугли. Но когда ты поймешь, что теория без практики — это суицид, ты вернешься. И тогда цена за мою помощь вырастет. Воды будет мало. Я попрошу поцелуй. Настоящий. С языком. — Поцелуй ты получишь только с подошвой моего ботинка, и то, если будешь умолять достаточно жалко, — отрезал Тэкчжу, чувствуя, как от отвращения сводит скулы. Перспектива разбиться в одной кабине с этим безумцем пугала меньше, чем его извращенные фантазии. — А насчет Икара... если мы начнем падать, я пущу тебе пулю в висок раньше, чем мы коснемся земли. Просто чтобы ты умер без этого своего больного восторга на лице. Лежи и гний, Богданов. У тебя есть время подумать над тем, что вода важнее языка. Он развернулся на каблуках, оставляя пленника в темноте и запахе собственной крови, и вышел на улицу, направляясь к вертолетной площадке. Ночной воздух был густым и влажным, но после спертой атмосферы спальни он казался спасением. «Eurocopter» стоял черным силуэтом на фоне звездного неба, похожий на спящего хищного насекомого. Тэкчжу открыл дверь кабины, посветил фонариком телефона на приборную панель и тут же почувствовал, как внутри все обрывается. Россыпь тумблеров, аналоговые датчики, многофункциональные дисплеи и двойное управление — это действительно выглядело как кабина космического шаттла, а не машины. Беглый просмотр скачанной инструкции только подтвердил опасения: последовательность запуска двигателя занимала три страницы мелким шрифтом, а термины вроде «шаг-газ» и «авторотация» на практике означали мгновенную смерть для дилетанта. Тэкчжу с глухим проклятием захлопнул дверь вертолета, признавая поражение в этом раунде. Женя не блефовал: без пилота эта птичка была просто дорогим гробом. Он вернулся в дом, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой. Заходить в спальню он не стал. Вместо этого Тэкчжу расположился в гостиной, в зоне видимости приоткрытой двери, откуда доносилось тяжелое, сиплое дыхание. Он открыл банку консервированных персиков, найденную в баре, и начал есть прямо ножом, громко, демонстративно, зная, что звук еды и запах сиропа долетят до умирающего от жажды пленника. Он не развяжет его сейчас. Пусть ночь, боль и жажда сделают свою работу, превратив «короля» в послушного исполнителя. Утром они полетят, но до утра Жене предстояло пройти через все круги персонального ада. Звук ножа, скребущего по дну жестяной банки, в абсолютной тишине дома звучал громче выстрела. Женя лежал в луже собственной подсыхающей крови, слушая, как Тэкчжу ест персики — медленно, с влажным чавканьем, которое казалось изощренной акустической пыткой. Сахар, сироп, влага — он почти чувствовал этот запах сквозь запах железа и пыли, и его гортань сжалась в сухом спазме, похожем на попытку проглотить битое стекло. Жажда стала физическим весом, давящим на грудь сильнее, чем пол, а раздробленная ключица пульсировала в такт сердцу, рассылая волны огненной агонии по всему телу при каждом вдохе. Но он не закричал и не стал умолять. Это было бы скучно, это разрушило бы игру. Вместо этого Женя позволил своему сознанию дрейфовать в лихорадочном тумане, где боль смешивалась с извращенным удовлетворением. Он представлял, как липкий сироп стекает по подбородку Тэкчжу, как двигается его кадык при глотке. «Ешь, Ас, — думал он, проваливаясь в бред. — Заряжай батарейки. Тебе понадобится много калорий, чтобы тащить мою тушу. Ты думаешь, ты меня наказываешь? Ты меня дрессируешь. И мне, черт возьми, интересно, какой трюк ты заставишь меня выполнить следующим». К рассвету «король» перестал отслеживать время. Боль превратилась в монотонный белый шум, а тело онемело от неестественной позы, потеряв чувствительность в конечностях. Когда первые лучи солнца коснулись окровавленного паркета, Женя не спал, но и не бодрствовал — он завис в серой зоне травматического шока. Услышав шаги в коридоре, он попытался поднять голову, но шея отказалась подчиняться. Он смог лишь приоткрыть один глаз — мутный, воспаленный, но все еще осмысленный. Его потрескавшиеся губы шевельнулись, выталкивая едва слышный, сиплый шепот, больше похожий на шорох сухих листьев: — ...надеюсь... персики были... сладкими... потому что я... на вкус сейчас... как дерьмо... Тэкчжу стоял в дверном проеме, свежий, насколько это было возможно в их положении — умытый, в чистых брюках и рубашке, которые он нашел в гардеробной и которые висели на нем мешком. Он смотрел на истерзанное тело на полу с брезгливостью санитара морга, оценивающего фронт работ. Запах в комнате стоял тяжелый — смесь окислившегося железа, пота и безнадежности. Слова Жени прозвучали жалко, но Тэкчжу не обольщался: даже полумертвая гадюка имеет яд. Он подошел ближе, хрустя осколками фарфора под ботинками, и присел на корточки, держа в руке пластиковую бутылку с водой. — Ты выглядишь хуже, чем дерьмо, Богданов. Ты выглядишь как списанный актив, — холодно констатировал он. — Персики были отвратительными, но они дали мне калории, чтобы дотащить тебя до вертолета. А тебе придется лететь на чистом энтузиазме и страхе боли. Он достал из кармана складной нож — еще один трофей из кабинета — и одним резким движением разрезал узел, стягивающий лодыжки и запястья вместе. Тело Жени, освобожденное от неестественного прогиба, рухнуло на пол плашмя, и этот «отдых» наверняка отозвался взрывом боли в затекших мышцах и сломанной ключице. Тэкчжу не дал ему времени на стоны. Он грубо схватил Женю за здоровое плечо и перевернул на спину, заставляя смотреть в потолок. — Ноги мне нужны рабочими, чтобы ты мог давить на педали, — пояснил он деловито, словно механик. — Руки останутся связанными спереди. Этого хватит для штурвала, но не хватит, чтобы задушить меня. Тэкчжу открутил крышку бутылки и наклонил ее над лицом Жени, но не приложил к губам, а лил тонкой струйкой с высоты, заставляя воду разбиваться о разбитое лицо, попадать в нос и глаза, заставляя захлебываться и ловить влагу ртом, как животное под дождем. — Пей. Это твой аванс, — произнес он, глядя, как кадык Жени судорожно дергается. — У тебя пять минут, чтобы привести вестибулярный аппарат в норму. Если ты отключишься в воздухе, я сломаю тебе вторую ключицу прямо в кабине. Вставай, «пилот». Мы летим домой. Или в ад. Зависит от того, насколько ты хочешь жить. Женя давился водой, кашлял, выплевывая часть драгоценной влаги обратно на рубашку Тэкчжу, но глотал с жадностью умирающего в пустыне. Ледяные струи, бьющие в лицо, смывали корку засохшей крови, но не могли смыть лихорадочный блеск в его глазах. Когда бутылка опустела, он с шумом втянул воздух, и этот звук перешел в хриплый, каркающий смех. Боль от развязанных конечностей, в которые хлынула кровь, была похожа на тысячи иголок, вонзающихся в мясо, а раздробленное плечо при каждом вдохе напоминало о себе раскаленным штырем, но Женя лишь оскалился, слизывая капли с подбородка. — Аванс принят, — просипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на лице своего мучителя. — Но сервис у тебя хромает, Ас. В пятизвездочном отеле воду подают в стакане, а не топят в ней гостя. А насчет ада... мы только что провели там ночь. И знаешь что? Мне понравилось. Там было... жарко. Он попытался сесть, но тело подвело: ноги были ватными, лишенными чувствительности, а попытка опереться на левую руку вызвала такую вспышку белой, слепящей боли, что Женя побелел и завалился набок, едва не потеряв сознание. Он зарычал, проклиная собственную слабость, и протянул здоровую, но теперь связанную спереди руку к Тэкчжу. Это был жест не мольбы, а требования — требования партнера, который знает, что без него миссия провалена. — Ноги не работают. Кровоток перекрыт, — констатировал он зло, сплевывая вязкую слюну. — Тебе придется тащить меня, «механик». Поднимай. И если хочешь, чтобы я рулил, дай мне еще тех колес, которыми ты закинулся сам. Мне нужно заглушить этот оркестр в плече, иначе я дерну штурвал от болевого спазма, и мы станем кормом для рыб. Женя вцепился в руку Тэкчжу мертвой хваткой, используя его как живой костыль. Когда его рывком поставили на ноги, он пошатнулся, наваливаясь на агента всем весом, и уткнулся лбом в его плечо, тяжело дыша. — Пахнешь мылом и чужой одеждой, — пробормотал он в шею Тэкчжу, и даже сейчас, на грани обморока, нашел силы для укола. — Но под этим всем... ты все еще пахнешь мной. Веди к вертушке, Богданов. Покажем этому небу, кто здесь настоящие дьяволы. — Твой запах перебивает даже запах керосина и гниения, так что заткнись, — процедил Тэкчжу, с трудом удерживая вертикальное положение под тяжестью навалившегося тела. Слова о «настоящих дьяволах» вызвали у него лишь приступ тошноты, смешанный с мрачной решимостью. Он свободной рукой выудил из кармана горсть сильных обезболивающих, которые прихватил из аптечки, и грубо, почти ударом, впечатал их в окровавленный рот Жени. — Глотай. Без воды. Слюны у тебя достаточно для яда, хватит и для таблеток. И молись, чтобы они подействовали до того, как мы оторвемся от земли, потому что второго шанса на стабилизацию я тебе не дам. Женя с хрустом разгрыз сухие таблетки, глотая горький химический порошок вместе с вязкой, металлической на вкус слюной. Путь до вертолетной площадки превратился в их персональную Голгофу. Тэкчжу тащил Женю на себе, чувствуя, как каждый шаг отдается в собственном зашитом боку, а вес русского кажется весом могильной плиты. Солнце уже начало припекать, выжигая утреннюю свежесть, и пот заливал глаза, смешиваясь с грязью на лице. Женя перебирал ногами, но основную работу делал Тэкчжу, буквально волоча его по бетонным плитам, стиснув зубы до скрипа. Он ненавидел эту физическую близость, это вынужденное слияние тел, но сейчас Женя был не врагом, а жизненно важным компонентом механизма побега — сломанным, грязным, но незаменимым модулем управления. Добравшись до черного «Eurocopter», Тэкчжу с трудом затащил грузное тело в кабину, бесцеремонно впихнув Женю в пилотское кресло. Он застегнул ремни безопасности поверх связанной груди русского, затягивая их так туго, что те врезались в мясо, фиксируя «пилота» намертво. Сам он рухнул на соседнее кресло, тяжело дыша, и сразу же вытащил стилет, положив его на приборную панель перед собой — как напоминание о том, кто здесь на самом деле главный. — Запускай, — скомандовал он, надевая гарнитуру и поворачиваясь к Жене с ледяным, немигающим взглядом. — Руки у тебя связаны спереди, диапазона хватит для штурвала. Но если я увижу, что ты пытаешься исполнить какой-то трюк или летишь не по курсу на север... я воткну это перо тебе в колено. Боли это добавит, а пилотировать не помешает. В небо, Богданов. Вывези меня из своего «рая». Угроза проткнуть колено вызвала у Жени лишь кривую, пьяную от боли ухмылку — его болевой порог уже был пробит насквозь, и новое увечье казалось скучной деталью. Его связанные руки, дрожащие от напряжения и травматического шока, легли на рычаги управления с пугающей, инстинктивной точностью. Левое плечо, превращенное в мешок с костными осколками, отозвалось на движение руки к рычагу «шаг-газ» такой ослепляющей вспышкой агонии, что у Жени потемнело в глазах, и он на секунду перестал дышать, но не остановился. — Север... как банально, — просипел он в гарнитуру, и его голос, усиленный наушниками, звучал в ушах Тэкчжу как голос призрака из преисподней. Пальцы щелкали тумблерами, запуская турбину, и рокот двигателя начал нарастать, заглушая шум прибоя. — Убери зубочистку, Ас. Если я отключусь, то не от твоей игрушки, а от того коктейля, которым ты меня накормил. И держись крепче. Я поднимаю ее резко, чтобы минимизировать время работы левой рукой. Будет трясти, как в ту ночь. Вертолет рванул вверх не плавно, а с хищным рывком, словно зверь, прыгающий на добычу. Перегрузка вдавила их в кресла, и Женя издал сдавленный, рычащий звук — смесь стона и торжествующего крика, когда машина оторвалась от бетона. Он ударил по педалям, выравнивая курс, и «Eurocopter» заложил крутой вираж над океаном, оставляя белый особняк и зеленый ад джунглей позади. Женя был бледнее смерти, пот градом катился по его лицу, смывая кровь, но он держал машину в воздухе, балансируя на грани потери сознания. — Попрощайся с раем, Тэкчжу Богданов! — проорал он, глядя на удаляющийся остров с безумной ностальгией. — Мы летим в реальный мир. Но не думай, что там правила изменятся. Ты везешь меня в больницу, я везу тебя в новую жизнь. Мы теперь повязаны круче, чем эти ремни. И как только мне соберут плечо... я спрошу с тебя за каждую секунду этой унизительной транспортировки. Рывок вертолета отозвался в теле Тэкчжу тошнотворным провалом внутренностей, но он не позволил себе закрыть глаза. Он вцепился в поручень свободной рукой, пока пальцы другой до белизны сжали рукоять стилета. Остров, стремительно превращающийся в зеленый мазок внизу, не вызывал у него ни ностальгии, ни сожаления — только холодное желание сбросить туда напалм, чтобы выжечь даже память о том, что происходило в этих стенах. Вибрация корпуса передавалась в позвоночник, напоминая о каждой ссадине, но Тэкчжу сосредоточился на приборах, игнорируя то, как его желудок подпрыгивал к горлу при каждом порыве ветра. — Твоя единственная «новая жизнь» будет проходить в палате интенсивной терапии под конвоем, если ты не заткнешься и не выровняешь машину, — прокричал он в микрофон, перекрывая гул винтов. Голос Жени в наушниках раздражал, как статические помехи, пытаясь залезть под кожу своими пророчествами. Тэкчжу бросил быстрый взгляд на компас: стрелка дрожала, но уверенно указывала на север. Этого было достаточно. — Не трать кислород на пустые угрозы, Богданов. Ты сейчас держишься на честном слове и моих таблетках. Если ты отключишься, я не стану геройствовать и пытаться посадить эту махину. Я найду парашют, а ты продолжишь полет в свободном падении прямо в океан. Он внимательно следил за тем, как дрожат связанные руки русского на рычагах управления. Зрелище было одновременно жалким и пугающим: этот человек пилотировал сложнейшую технику, буквально разваливаясь на куски, движимый одной лишь маниакальной волей. Тэкчжу откинулся на жесткую спинку кресла, не убирая ножа с панели перед собой. Впереди была только бесконечная синева и неизвестность, но он не собирался сдаваться. — Просто доставь нас до суши, — произнес он тише, но с металлической жесткостью, глядя на горизонт. — А там... там мы посмотрим, кто кого спросит. Я найду способ исчезнуть так, что даже твой чертов «Богданов» в паспорте останется сиротой. Рули, дьявол. Твой ад подождет, пока мы не коснемся земли. Слова Тэкчжу долетали до сознания Жени сквозь толстый слой ваты — таблетки начали действовать, но не так, как он рассчитывал. Боль не ушла, она просто сменила тональность: из острой, режущей вспышки превратилась в тупое, тошнотворное давление, словно левое плечо зажали в гидравлические тиски, которые медленно сжимались с каждым оборотом винта. Вибрация ручки «шаг-газ» передавалась прямо в раздробленную кость, перемалывая осколки в муку. Перед глазами плыло: приборная панель двоилась, стрелки танцевали безумный вальс, а горизонт накренился под неестественным углом, и Женя не был уверен, виноват ли ветер или его собственный вестибулярный аппарат, решивший выйти в отставку. — Парашют... — пьяно, едва ворочая языком, пробормотал он, и голова его безвольно мотнулась, ударившись о подголовник. Пот заливал глаза едкой солью, смешиваясь с серой пеленой надвигающегося обморока. — В гражданских... версиях... нет парашютов, Ас... Мы в одной... консервной банке... Он попытался сфокусировать взгляд на компасе, но тот расплылся в черное пятно. Руки, связанные спереди, налились свинцом; каждое микродвижение кистью для коррекции курса требовало титанических усилий, от которых по позвоночнику пробегал холодный разряд. Женя чувствовал, как сознание истончается, как старая кинопленка, готовая порваться. «Не сейчас, — приказал он себе, кусая губу до свежей крови, чтобы болью перебить дурман. — Довези его. Сломай его, но довези». Вертолет внезапно "провалился" в воздушную яму, и левая рука Жени соскользнула с рычага от резкого толчка. Машина клюнула носом вниз, к свинцовым волнам, и двигатель натужно взвыл. Женя хрипло вскрикнул — звук был жалким, задушенным спазмом, — и его глаза закатились. Он повис на ремнях, удерживая штурвал правой рукой лишь на рефлексах, выработанных годами. Тьма на периферии зрения стремительно сужалась в узкий туннель, в конце которого маячило перекошенное лицо Тэкчжу. — Я... не вижу... горизонта, — прошептал он, и его голова упала на грудь. Пальцы на управлении разжались, превращаясь в бесполезные плети. — Твоя очередь... рулить... Мир перевернулся в одно мгновение. Желудок Тэкчжу подпрыгнул к горлу, когда вертолет клюнул носом, устремляясь в свинцовую бездну океана. Вид приближающихся волн, похожих на вздыбленный бетон, вышиб из головы все мысли о мести, гордости или ненависти. Остался только голый, животный инстинкт самосохранения. — Твою мать! — заорал он, перекрывая вой турбины и писк аварийной сигнализации. Времени на раздумья не было. Тэкчжу швырнул бесполезный теперь стилет на пол и обеими руками вцепился в дублирующую ручку циклического шага перед собой. Она вибрировала, как живое существо в предсмертной агонии. Он понятия не имел о тонкостях пилотирования, но физика была проста: если нос смотрит вниз, его нужно задрать вверх. Тэкчжу с силой, до побеления костяшек, потянул ручку на себя. Машина отозвалась страшным гулом и вибрацией, от которой застучали зубы. Инерция тащила их вниз, к воде, до которой оставались считанные метры — Тэкчжу уже видел белые барашки пены. — Вверх! Давай же, чертова железяка! — рычал он, вдавливая себя в кресло. Винты с натужным, рубящим звуком вгрызлись в плотный воздух. Вертолет дрогнул, замер на долю секунды в нижней точке падения, так близко к воде, что брызги попали на лобовое стекло, а затем неохотно, тяжело начал выравниваться. Перегрузка снова вдавила их в сиденья. Тэкчжу выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Они летели. Криво, рывками, но летели горизонтально. — Ты не умрешь так легко, ублюдок, — прошипел он, бросая бешеный взгляд на соседнее кресло. Женя висел на ремнях безвольной куклой, его голова моталась из стороны в сторону, а связанные руки все еще лежали на рычагах, мешая управлению. Тэкчжу, не отпуская правой рукой ручку управления, левой с силой толкнул Женю в грудь, отбрасывая его тело к двери, чтобы убрать его руки с дублирующих приборов. — Убери грабли! — рявкнул он, хотя знал, что тот не слышит. Вертолет шатало, как пьяного, но Тэкчжу, вцепившись в управление мертвой хваткой, пытался поймать ритм машины. Он посмотрел на компас, потом на горизонт. Вдали, сквозь утреннюю дымку, виднелась темная полоска — суша. Материк. — Отлично, — выдохнул он, и голос его дрожал от адреналинового отката. — Я довезу нас. Я посажу эту дрянь, даже если придется разбить ее в лепешку. А потом я приведу тебя в чувство только для того, чтобы снова вырубить. Он выровнил курс на темную полосу земли, чувствуя себя канатоходцем над пропастью. Теперь он был один — пилот-самоучка в кабине с бессознательным телом врага, летящий навстречу неизвестности. Полет для Жени превратился в набор бессвязных, рваных кадров, вспыхивающих на фоне черной пелены. Он не чувствовал времени — только вибрацию корпуса, которая перемалывала его кости в крошево, и перегрузки, швыряющие его тело из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Сознание возвращалось урывками: то он слышал натужный рев турбины, то ругань Тэкчжу, то чувствовал запах собственного холодного пота. Он был пассажиром в собственной смерти, и, по иронии судьбы, руль был в руках того, кто мечтал его убить. «Земля...» — пронеслось в его угасающем мозгу, когда сквозь мутное стекло мелькнула серо-зеленая полоса. Посадка не была посадкой. Это было падение, которое Тэкчжу смог лишь слегка смягчить. «Eurocopter» пронесся над полосой прибоя, поднимая вихри песка и воды, и с размаху ударился полозьями о влажный, плотный песок дикого пляжа. Удар был чудовищной силы. Левая стойка шасси подломилась с противным хрустом, и машину резко, рывком бросило на бок. Лопасти винта, задев дюну, с пушечным грохотом разлетелись на осколки, вспарывая песок и обшивку, и вертолет, потеряв инерцию, завалился на левый бок — прямо на ту сторону, где сидел Женя. Этот удар вырвал его из небытия не хуже разряда дефибриллятора. Женя захлебнулся криком, который тут же оборвался, когда его головой с силой приложило о боковое стекло, которое покрылось паутиной трещин, но выдержало. Он повис на ремнях безопасности, фактически лежа на разбитом плече, придавленный весом собственного тела и гравитацией к разбитому окну. Боль была такой, что казалось, его распилили пополам бензопилой. Мир вокруг замер, наполнившись звоном в ушах, запахом разлитого керосина и дымом от перегретого двигателя. — ...Оценка за посадку... — прохрипел Женя, не открывая глаз, из уголка его рта потекла струйка крови, капая на стекло под щекой. — ...два с минусом... Ас... Ты выбрал... самую жесткую... постель... Он попытался пошевелиться, чтобы снять нагрузку с искалеченного плеча, но малейшее движение вызывало черные круги перед глазами. Он был зажат в искореженной кабине, беспомощный, как никогда в жизни. — Вытащи меня... — прошептал он, теряя связь с реальностью. — Или... добей... но не оставляй... висеть... на этом... фарше... Удар выбил воздух из легких Тэкчжу, и на несколько секунд он ослеп от боли в ребрах, в которые врезался ремень безопасности. Мир вокруг накренился на девяносто градусов и замер в оглушительной тишине, нарушаемой лишь шипением остывающего металла и зловещим бульканьем где-то в недрах разбитой машины. Запах керосина ударил в нос резко, химически остро — верный признак того, что баки пробиты. — Два с минусом — это то, что мы вообще живы, кусок идиота, — прохрипел Тэкчжу, сплевывая слюну. Он висел на ремнях над Женей, так как его правая сторона оказалась сверху. Голова кружилась, но инстинкты орали сиреной: «Огонь! Взрыв!». Тэкчжу щелкнул замком ремня, едва успев ухватиться за поручень, чтобы не рухнуть вниз, прямо на искалеченного русского. Он подтянулся, игнорируя протестующий вопль собственных мышц, и выбил ногой верхнюю дверь кабины, которая теперь смотрела в небо. Она отлетела с лязгом. Путь на волю был открыт, но внизу, в стеклянном гробу, оставался Женя. Взгляд Тэкчжу скользнул по фигуре внизу. Богданов выглядел жалко: вжатый в треснувшее стекло, залитый кровью, беспомощный. Оставить его здесь было бы самым простым решением. Логичным. Правильным. Но запах керосина становился невыносимым, и Тэкчжу понял, что не сможет просто уйти, слушая, как этот ублюдок горит заживо. Это было бы слишком... просто. Слишком быстро. — Не смей отключаться! — рявкнул он, спускаясь внутрь кабины, как в преисподнюю. Он уперся ногами в приборную панель и спинку кресла Жени, стараясь не наступать на него самого. Тэкчжу достал складной нож. Одно резкое движение — и ремни, удерживающие Женю, лопнули. Тело русского тяжелым мешком осело на боковое стекло, вызвав у него новый задушенный стон. — Держись за меня, если хочешь жить! — заорал Тэкчжу, хватая его за воротник окровавленной рубашки и за уцелевшую правую руку. — Работай ногами! Я не буду тащить сто килограммов дерьма в одиночку! Вытаскивание Жени из разбитой кабины превратилось в адский кроссфит. Тэкчжу тянул, рычал от натуги, чувствуя, как срывает ногти и кожу на ладонях. Он выволок тяжелое тело через верхний люк, буквально выдирая его из плена металла, и они оба кубарем скатились по наклонному фюзеляжу на мокрый песок. Тэкчжу не дал ни себе, ни ему передышки. Он вцепился в здоровую руку Жени и поволок его прочь от вертолета, оставляя на песке глубокую борозду. Пять метров. Десять. Двадцать. Только когда они оказались у кромки воды, где прибой лизал берег, Тэкчжу разжал пальцы и рухнул на колени рядом, тяжело дыша. — Оценка за эвакуацию... — выдохнул он, глядя на дымящуюся груду металла, которая минуту назад была их транспортом. — ...пять баллов. Ты жив, Богданов. К сожалению. Он повернул голову к лежащему на спине Жене. Тот был похож на выброшенного штормом кита — разбитый, мокрый, жалкий. — Добью я тебя позже, — пообещал Тэкчжу, утирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Когда найду, чем зашить твою тушу. А сейчас... лежи и наслаждайся видом. Ты хотел реальности? Вот она. Песок в трусах и никакой анестезии.