В западне

Женя лежал, раскинув руки, позволяя холодной соленой воде омывать свои ботинки и низ брюк. Он был похож на сломанную марионетку, у которой перерезали большую часть нитей, оставив лишь те, что отвечают за боль. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка горела огнем — видимо, ребра тоже пострадали при ударе. Он повернул голову в сторону дымящихся обломков, потом перевел мутный, расфокусированный взгляд на Тэкчжу, который возвышался над ним как ангел мщения. — Пять баллов... — прохрипел он, и улыбка, скривившая его разбитые губы, была похожа на гримасу черепа. — Ты сентиментален, Ас. Ты вытащил сто килограммов «дерьма» из огня... хотя мог просто... чиркнуть зажигалкой. Это говорит о тебе... больше, чем ты думаешь. Ты не хочешь моей смерти. Ты хочешь... владеть моей жизнью. Он попытался пошевелить левой рукой, и мир перед глазами взорвался белыми пятнами. Из горла вырвался сдавленный, мокрый хрип. Ключица, окончательно превращенная в костную муку при падении, теперь, казалось, пыталась прорвать кожу изнутри. — Черт... — выдохнул Женя, закрывая глаза и тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. — Кажется, мне нужна... не иголка с ниткой. Мне нужен... морфий. И, возможно... ножовка. Потому что сейчас я чувствую, как осколки... танцуют ламбаду... в моем мясе. Он снова открыл глаза, и в них, сквозь пелену шока, проступило что-то пугающе трезвое. — Проверь... карманы, — прошептал он, кивнув подбородком на свою грудь. — Телефон... если он не разбился... у нас есть шанс. Если разбился... то добро пожаловать в реалити-шоу «Выживший». Только вместо камер здесь крабы... которые уже ждут, когда я сдохну. Не дай им... добраться до меня первым, Ас. Это твой... трофей. Тэкчжу смотрел на распластанное тело с непроницаемым выражением лица, в котором презрение смешивалось с холодной усталостью. Слова про «владение жизнью» он пропустил мимо ушей как бред умирающего мозга, отравленного болевым шоком и собственным эгоцентризмом. — Не льсти себе, — сухо ответил он, опускаясь на колени рядом с Женей не из сочувствия, а из необходимости обыскать его. — Я вытащил тебя, потому что мне нужен свидетель, который подтвердит, что я не угонял этот вертолет, а был заложником психа. А мертвый свидетель — это просто труп, с которым много возни. Он грубо, без церемоний полез в карманы промокших, пропитанных кровью и керосином брюк Жени. Спутниковый телефон нашелся во внутреннем кармане пиджака, который чудом уцелел, хоть и был измят. Тэкчжу нажал кнопку включения. Экран, покрытый сетью трещин, мигнул и засветился. — Живучий гаджет. Как и его хозяин, — пробормотал Тэкчжу, проверяя сигнал. Одна палочка. Этого было достаточно. Он быстро набрал номер экстренной службы, игнорируя стоны Жени. — SOS. Крушение вертолета. Координаты... — он сверился с данными GPS на телефоне. — Двое выживших. Одному требуется срочная эвакуация, тяжелые травмы, множественные переломы, возможен сепсис. Второй стабилен. Закончив разговор, Тэкчжу спрятал телефон в свой карман — теперь это была его страховка. Он снова посмотрел на Женю, который лежал, прикрыв глаза, и тяжело, со свистом втягивал воздух. — Скорая будет через двадцать минут. Вертолет санитарной авиации, — сообщил он будничным тоном, словно объявлял расписание поездов. — Тебя накачают морфием так, что ты забудешь свое имя, не то что «ламбаду» в плече. Тэкчжу наклонился ниже, его голос стал тихим и жестким, как стальная проволока. — А теперь послушай меня внимательно, Богданов. Пока ты будешь валяться в реанимации и пускать слюни, я исчезну. Я сяду на первый же рейс до Сеула и забуду этот остров, этот полет и твою рожу как страшный сон. Ты не будешь меня искать. Ты не будешь пытаться меня вернуть. Потому что если ты это сделаешь... — он на секунду замолчал, позволяя шуму прибоя заполнить паузу. — ...я опубликую все, что знаю о твоих делах. Я знаю достаточно, чтобы тебя закопали не только твои враги, но и твои же «друзья» из спецслужб. Считай это моим прощальным подарком. Мы квиты. Он поднялся и отошел на пару шагов, отряхивая песок с колен, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Теперь он просто ждал звука сирен, который станет финальным аккордом в этой затянувшейся пьесе. — Не скучай тут с крабами. Они, по крайней мере, молчаливые собеседники. Женя слушал этот ультиматум, и уголки его губ дрогнули, складываясь в слабую, но искренне веселую улыбку. Смех, зародившийся в груди, тут же превратился в булькающий кашель, от которого по подбородку потекла свежая струйка крови, но он не мог остановиться. Боль в плече и ребрах стала фоном, белым шумом, сквозь который пробивалась только абсурдность слов Тэкчжу. — Спецслужбы... враги... — прошептал он, глядя в небо, которое начинало вращаться. — Ты мыслишь... категориями песочницы, Ас. Меня нельзя... закопать. Я — удобрение... на котором растет этот гнилой мир. Опубликуй всё. Сделай меня... знаменитым. Мне плевать. Он с трудом повернул голову, чтобы видеть профиль Тэкчжу, который стоял к нему спиной, вглядываясь в горизонт. — Сеул... — повторил он, смакуя слово, как имя любовницы. — Беги, Квон. Беги так быстро... как можешь. Но ты забыл одну деталь. Паспорт... в твоем кармане. Ты теперь Тэкчжу Богданов. Ты носишь мою фамилию... у сердца. И ты будешь видеть мое лицо... каждый раз, когда будешь смотреть в зеркало... и видеть там шрамы, которые я оставил. Звук далекого рокота — ритмичный, нарастающий стук винтов санитарного вертолета — коснулся слуха. Спасение приближалось, но для Жени это был лишь антракт. Его веки отяжелели, наливаясь свинцом, тьма начала пожирать периферию зрения, оставляя только узкий коридор, в центре которого стояла фигура корейца. — Мы не квиты... — выдохнул он, и голос его стал совсем тихим, угасающим, как уголек в воде. — Ты спас мне жизнь... Теперь она принадлежит тебе. А твоя... принадлежит мне. Это... не конец, Ас. Это... только... прелюдия... Глаза Жени закатились, ресницы дрогнули и опустились. Его грудь тяжело вздымалась в рваном ритме, но сознание, наконец, не выдержало перегрузки и отключилось, утягивая его в черную, спасительную пустоту под нарастающий гул приближающихся винтов. — Отключился. Наконец-то, — выдохнул Тэкчжу, и в этом звуке было больше облегчения, чем во всех обезболивающих мира. Последняя фраза про «прелюдию» повисла в воздухе ядовитым смогом, но Тэкчжу отогнал её взмахом руки, словно назойливую муху. Мертвая тишина, исходящая от тела Жени, была лучшей музыкой. Когда санитарный вертолет с оглушительным ревом завис над пляжем, вздымая тучи мокрого песка, Тэкчжу даже не пригнулся. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на приближающихся медиков с бесстрастностью регулировщика. Как только люди в ярких жилетах спрыгнули на песок, он коротким, властным жестом указал на распластанное тело. — Множественные переломы, возможен разрыв внутренних органов, тяжелый шок, — прокричал он подбежавшему врачу, перекрывая шум винтов. — Он пилот. Я пассажир. Забирайте его. Он отошел в сторону, наблюдая, как Женю грузят на носилки, фиксируя шею и подключая капельницы прямо на бегу. Это выглядело как упаковка опасного груза, и Тэкчжу поймал себя на мысли, что предпочёл бы видеть его в цепях, а не в бинтах. Когда его самого жестом пригласили на борт, он поднялся в салон, но сел в самый дальний угол, максимально дистанцируясь от носилок. Весь полет до материка Тэкчжу смотрел в иллюминатор, игнорируя суету вокруг умирающего. Рука непроизвольно накрыла карман, где лежал паспорт с ненавистной фамилией «Богданов». «Это просто бумага, — твердил он себе, глядя на проплывающие внизу волны. — Билет на свободу. Как только я пересеку границу, я сожгу его в первой же урне». В больнице царил хаос приемного покоя. Каталку с Женей увезли в операционную, окружив плотным кольцом персонала. Тэкчжу воспользовался суматохой мгновенно. Пока медсестра на стойке регистрации отвлеклась на оформление «тяжелого» пациента, он, игнорируя собственную боль и головокружение, просто развернулся и пошел к выходу. Он вышел в душный, шумный город, сливаясь с толпой. Никаких прощаний. Никаких взглядов назад. Он был грязен, ранен, с чужим паспортом в кармане, но впервые за долгое время он дышал воздухом, в котором не было запаха Жени. — Прощай, «муж», — прошептал он, останавливая такси и садясь на заднее сиденье. — В аэропорт. И побыстрее. Тэкчжу откинулся на сиденье и закрыл глаза. Впереди была Корея. Впереди была зачистка хвостов. А Женя... Женя остался в прошлом, пристегнутый к операционному столу, где ему и было самое место. Темнота была не вязкой и горячей, как в джунглях, а стерильной, химической и звенящей. Выход из наркоза напоминал всплытие с огромной глубины без акваланга: легкие горели, во рту пересохло до состояния наждака, а тело казалось чугунным и чужим. Первым, что вернулось, была боль — не та яростная, адреналиновая вспышка, что на пляже, а тупая, ноющая, «архитектурная» боль правильно собранных, свинченных титаном костей. Женя открыл глаза. Мир был мутным, состоящим из белого пластика, хромированных стоек и писка кардиомонитора, отсчитывающего ритм его все еще живого сердца. Он был жив. Эта мысль не принесла радости, только холодную констатацию факта. Он попытался повернуть голову, но шея была зафиксирована жестким воротником. Левая рука, плотно прибинтованная к торсу, ощущалась как тяжелый, немой груз. — Он очнулся. Зовите доктора, — женский голос прозвучал где-то на периферии, и над ним склонилось лицо медсестры в маске. — Тише, тише, мистер Богданов. Операция прошла успешно. Мы собрали ваше плечо буквально по кусочкам. Вам нельзя двигаться. Женя с трудом разлепил спекшиеся губы. Язык не слушался, был тяжелым и неповоротливым, словно чужой. — Второй... — выдохнул он, и голос его был похож на скрежет камней. — Где... второй? Медсестра замялась, отведя взгляд к мониторам, и эта секундная пауза сказала Жене больше, чем любой отчет разведки. — Ваш спутник... — она поправила капельницу, явно чувствуя себя неуютно под его тяжелым, мутным, но требовательным взглядом. — Он отказался от госпитализации. Сказал, что с ним все в порядке. Мы пытались его задержать, у него были швы и истощение, но он... просто ушел, как только мы увезли вас в блок. Губы Жени дрогнули, складываясь в слабую, но пугающую улыбку. Кардиомонитор ускорил писк, выдавая всплеск эмоций. — Ушел... — прошептал он, глядя в белый потолок. — Конечно. Умный мальчик. Не стал ждать... пока зверь проснется. Он закрыл глаза, представляя, как Тэкчжу, хромая и стискивая зубы, растворяется в толпе мегаполиса. С чужим паспортом. С его, Жениной, фамилией в кармане. Это было идеально. Побег был не концом, а началом настоящей охоты. Остров был всего лишь тренировочным лагерем, тесной клеткой. Теперь их игровым полем стал весь мир. — Дайте мне... телефон, — потребовал он, игнорируя протестующий жест медсестры. — И обезболивающее. Двойную дозу. Мне нужно... сделать звонок. «Беги, Ас, — подумал он, чувствуя, как по венам начинает растекаться холод ледяной решимости. — Лети в свою Корею. Думай, что ты свободен. Но ты забыл, что я дал тебе паспорт не для того, чтобы ты сбежал, а для того, чтобы я всегда знал, где всплывет мой муж». Женя знал: как только он встанет с этой койки — а он встанет быстрее, чем прогнозируют эти идиоты в халатах, — он начнет не погоню, а планомерное, жестокое возвращение своей собственности. И на этот раз он не будет играть в демократию. — Прелюдия окончена, — прошептал он в тишину палаты, прежде чем провалиться в медикаментозный сон с улыбкой на губах. — Да начнется война. Сеул встретил Тэкчжу мелким, колючим дождем и серым небом, которое казалось самым прекрасным зрелищем на земле после ослепляющей лазури того проклятого острова. Тэкчжу прошел паспортный контроль в Инчхоне в состоянии холодного автопилота. Когда пограничник, сверившись с новеньким, хрустящим паспортом, произнес: «Добро пожаловать, мистер Богданов», у Тэкчжу даже не дернулся мускул на лице, хотя внутри все перевернулось от омерзения. Он лишь коротко кивнул, забирая документ — свой билет на волю, который жег пальцы, как раскаленный уголь. Выйдя в шумный зал прилета, он первым делом направился в ближайший туалет. Запершись в кабинке, он прислонился лбом к прохладной плитке, позволяя себе на секунду закрыть глаза. Шум крови в ушах смешивался с объявлениями диктора, создавая сюрреалистичный фон. Он был дома. Он выжил. Тэкчжу достал из кармана спутниковый телефон Жени — тот самый, с которого вызывал спасателей. Тяжелый, ударопрочный кирпич, который наверняка имел встроенный маячок. Тэкчжу вынул аккумулятор, с хрустом переломил сим-карту и спустил её в унитаз. Сам аппарат полетел в мусорное ведро, заваленное бумажными полотенцами. Связь оборвана. Затем он достал паспорт. Красная книжица с золотым тиснением. «Тэкчжу Богданов». Тэкчжу смотрел на эту фамилию с ненавистью, но не порвал документ. Пока нет. Ему нужно добраться до конспиративной квартиры, связаться с руководством, пройти проверку и восстановить свою настоящую личность. До тех пор этот кусок бумаги — его единственное прикрытие. Он подошел к зеркалу и плеснул в лицо ледяной водой, смывая дорожную пыль и остатки липкого страха. Из отражения на него смотрел незнакомец: осунувшийся, с темными кругами под глазами, с серой кожей и шрамом на шее, который останется навсегда. Но глаза были прежними — черными, пустыми и жесткими. — Квон Тэкчжу, — произнес он шепотом, глядя в свои зрачки, словно заново знакомясь с собой. — Операция завершена. Объект нейтрализован. Связь прервана. Он вышел из терминала на улицу, вдыхая загазованный воздух мегаполиса полной грудью. Шум машин, толпы людей, неоновые вывески на хангыле — все это было реальным, осязаемым, его миром. Тэкчжу поднял воротник куртки, которую купил в дьюти-фри, скрывая лицо от камер, и растворился в сером потоке людей. Он был уверен, что выиграл. Он думал, что оставил зверя умирать в белой клетке больницы, не понимая, что война, которую он считал оконченной, только что перешла в фазу глобального конфликта. Но сейчас, под дождем Сеула, он позволил себе роскошь поверить в то, что свободен. ——— Прошло полгода. Для кого-то — всего лишь шесть месяцев, для Жени — шесть месяцев реабилитации, которая больше походила на сборку терминатора в гаражных условиях. Титановая пластина в плече приживалась плохо, организм отторгал инородный металл так же яростно, как сам Женя отторгал идею поражения. Он провел эти месяцы в Москве, в своем пентхаусе, превращенном в оперативный штаб. Пока врачи колдовали над его нервными окончаниями, он восстанавливал империю, которая слегка пошатнулась за время его «отпуска» на острове. Он знал, что Тэкчжу вернулся в строй. Его люди докладывали о перемещениях агента: Сеул, Токио, Шанхай. Женя не вмешивался. Он дал своей любимой игрушке время «подышать», успокоиться, обрасти новой броней уверенности. Это было частью стратегии: дать жертве забыть звук шагов хищника, чтобы появление стало более эффектным. Берлин. Отель «Adlon Kempinski». Благотворительный аукцион. Осень в Берлине была такой же серой и безнадежной, как и в тот день в Сеуле, когда Тэкчжу сбежал. Огромный бальный зал был залит светом хрустальных люстр, пахло дорогим парфюмом, шампанским и лицемерием. Женя стоял у колонны, лениво вращая ножку бокала с водой (алкоголь плохо сочетался с обезболивающими, которые он все еще принимал перед влажной погодой). Он был в безупречном черном смокинге, который скрывал шрамы и чуть скованную пластику левой руки. Здесь собрались акулы оружейного бизнеса, политики и те, кто дергает их за нитки. Женя был здесь по делу — продажа партии чертежей для беспилотников требовала личного присутствия. Но скука разъедала его изнутри, пока... Пока он не увидел знакомый профиль в другом конце зала. Тэкчжу стоял в группе японских дипломатов, одетый в идеально сидящий темно-синий костюм, с бокалом шампанского в руке. Он улыбался — вежливо, профессионально, той самой улыбкой, за которой скрывался расчетливый убийца. Он выглядел отлично. Слишком хорошо для того, кто полгода назад вытаскивал сто килограммов «мяса» из горящего вертолета. Женя почувствовал, как шрам на плече начинает фантомно ныть, а сердце пропускает удар, разгоняя по венам горячий, темный адреналин. «Нашелся», — пронеслось в голове с удовлетворением маньяка, увидевшего старую любовь. Он поставил бокал на проходящий мимо поднос официанта и двинулся сквозь толпу. Он шел мягко, бесшумно, как тень, не сводя взгляда с затылка Тэкчжу. Агент как раз отошел от группы, видимо, направляясь к выходу на балкон, чтобы передохнуть от светской беседы. Идеальный момент. Женя скользнул следом, выходя в прохладу берлинской ночи. На балконе было пусто, только шум города и моросящий дождь. Тэкчжу стоял у перил, глядя на Бранденбургские ворота. Женя подошел сзади, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Он вдохнул запах дождя, смешанный с тем самым едва уловимым ароматом Тэкчжу, который он запомнил на всю жизнь. — Говорят, преступников тянет на место преступления, — произнес Женя на идеальном английском, но с тем самым бархатным, опасным русским акцентом, который должен был прозвучать для Тэкчжу как щелчок взводимого курка. — Но я не думал, что вдовцы так быстро снимают траур. Добрый вечер, Ас. Или мне называть тебя... Тэкчжу Богданов? Он шагнул ближе, блокируя путь к двери своим телом, и свет из зала упал на его лицо, озаряя хищную, довольную улыбку и глаза цвета ледяной Арктики. — Ты плохо замел следы. Паспорт гражданина РФ все еще числится действующим. Ты не платишь налоги, дорогой. Это... преступление. Этот голос ударил в спину страшнее, чем пуля — потому что от пули можно увернуться или умереть, а от этого звука, пропитанного бархатным ядом и самоуверенностью, спасения не было. Тэкчжу почувствовал, как мышцы спины окаменели, превращаясь в сплошной спазмированный узел. Шампанское в бокале дрогнуло, едва не выплеснувшись на манжет, но рука агента — тренированная, стальная рука — удержала хрупкое стекло. На долю секунды ему показалось, что он снова там, на острове, в пропитанной потом и кровью постели, а шум дождя — это шум прибоя. Он медленно, пугающе спокойно поставил бокал на мокрые от дождя перила. Ему потребовалась вся его выдержка, все годы тренировок в разведке, чтобы стереть с лица выражение ужаса и натянуть привычную маску ледяного безразличия. Только после этого он обернулся. Вид Жени — живого, в смокинге, заслоняющего собой свет из зала, как черный монолит, — вызвал у Тэкчжу приступ тошноты пополам с яростью. Он заметил всё: и то, как тот держит левую руку чуть скованно, и бледность, которую не мог скрыть даже дорогой загар, и тот самый блеск в глазах, который обещал проблемы планетарного масштаба. — Я надеялся, что чертежи беспилотников интересуют только живых, — произнес Тэкчжу ровным голосом, в котором, однако, звенело напряжение, как натянутая струна. Он не сделал ни шага назад, хотя инстинкт кричал о необходимости разорвать дистанцию. — А ты выглядишь как персонаж из собственного некролога, Богданов. Тебе не идет черный. Он делает тебя похожим на вдовца, который пришел на могилу своей совести. Тэкчжу скользнул взглядом по плечу Жени — туда, где под дорогой тканью скрывался металл и шрамы, оставленные его, Тэкчжу, руками. — Что касается налогов... — он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз, оставаясь холодной и острой, как скальпель. — Считай, что я оформил налоговый вычет за оказание экстренных медицинских услуг. Я вытащил твою задницу с того света, так что мы в расчете. А паспорт... я думал, он сгнил на какой-нибудь свалке в Сеуле вместе с памятью о тебе. Ошибся. Видимо, дерьмо действительно не тонет, даже в немецком дожде. Он чуть наклонил голову, глядя Жене прямо в глаза, и его поза сменилась с расслабленно-светской на боевую стойку, скрытую под маской непринужденности. — Уйди с дороги, — тихо произнес он, переходя на русский, чтобы отсечь лишних свидетелей, если таковые появятся. — Или мне придется проверить, насколько хорошо немецкие врачи собрали твое плечо. Я слышал, титан гнется, если приложить усилие в правильной точке. Женя не отшатнулся. Напротив, при упоминании титана и «усилия в правильной точке» его зрачки расширились, поглощая радужку, словно он услышал не угрозу, а самое грязное и желанное предложение за вечер. Он сделал то, чего Тэкчжу ожидал меньше всего: сократил дистанцию до нуля, вжимаясь своим искалеченным, но теперь армированным плечом прямо в грудь агента, заставляя того почувствовать жесткость металла под слоями дорогой шерсти и плоти. — Проверь, — выдохнул он прямо в губы Тэкчжу, и от его дыхания пахло ментолом и опасностью. — Давай, Ас. Ударь. Прямо сюда. Титан не гнется. Он ломает руку того, кто бьет. Я теперь киборг, улучшенная версия того, кто имел тебя на острове. Ты думаешь, ты меня сломал? Ты меня апгрейдил. Он поднял здоровую правую руку и, игнорируя попытку Тэкчжу перехватить запястье, по-хозяйски накрыл его шею, большим пальцем нащупывая бешеный пульс на сонной артерии. Его хватка была мягкой, но в ней чувствовалась та же неотвратимость, что и полгода назад. — «В расчете»? — Женя тихо, угрожающе рассмеялся, и этот смех вибрировал в его грудной клетке, передаваясь телу Тэкчжу. — Какая наивная бухгалтерия. Ты спас мне жизнь не ради налогов. Ты спас меня, потому что не смог нажать на курок. Ты оставил меня жить, потому что подсознательно знал: твоя жизнь без меня превратится в эту скучную череду приемов, шампанского и лицемерия. Ты скучал. Я вижу это по твоим глазам. Они были мертвыми, пока ты не увидел меня. Женя наклонился к самому уху агента, касаясь губами мочки, и прошептал, переходя на интимный, влажный шепот: — А паспорт... ты мог сжечь бумагу, спустить её в унитаз, съесть. Это неважно. В реестре ЗАГСа, в базах данных, в моем завещании... ты везде числишься как мой. Ты думал, что сбежал из клетки? Ты просто перешел в вольер побольше. И я дал тебе погулять, нагулять жирок, восстановить нервы. Но отпуск окончен, Тэкчжу. Он резко, больно сжал пальцы на шее Тэкчжу, заставляя того чуть запрокинуть голову, и заглянул ему в глаза с торжествующим блеском. — Сейчас мы вернемся в зал. Ты возьмешь меня под руку — под то самое, титановое. Мы выпьем за успешную сделку. А потом мы поднимемся в мой номер. У меня люкс с видом на Бранденбургские ворота. И там ты покажешь мне, как сильно ты меня ненавидишь. И если ты попробуешь устроить сцену здесь... — он кивнул на стеклянные двери, за которыми виднелась охрана и гости. — ...я устрою международный скандал, заявив, что мой супруг украл у меня секретные разработки. Интерпол будет здесь через десять минут. Выбирай: тихий семейный вечер или депортация в наручниках ко мне в Москву. Пульсация на шее под пальцем Жени казалась Тэкчжу оглушительной барабанной дробью, отсчитывающей секунды до катастрофы. Он чувствовал, как жесткий, неестественно твердый выступ титанового плеча давит ему в грудь, и это физическое подтверждение того, что монстр не просто выжил, а мутировал, вызвало холодную волну, прокатившуюся по позвоночнику. Слова о «супруге» и Интерполе были не просто угрозой — это был мат в один ход. Тэкчжу знал: Богданов достаточно безумен, чтобы сжечь собственную репутацию и сорвать сделку, лишь бы захлопнуть капкан. Тэкчжу медленно, не отводя взгляда от ледяных глаз русского, поднял свою руку и накрыл ладонь Жени на своей шее. Его пальцы сжались на запястье «киборга» с силой гидравлического пресса, пытаясь причинить боль, найти уязвимую точку в этой новой, улучшенной конструкции, но Женя даже не дрогнул. — Ты переоцениваешь мои чувства, Богданов, — прошипел Тэкчжу, и его улыбка была похожа на оскал загнанного волка. — Я скучал не по тебе. Я скучал по тому моменту, когда я думал, что ты сдох. И я не нажал на курок не из жалости. А потому что хотел, чтобы ты страдал. Но, видимо, я просчитался. Нужно было стрелять в голову, там титан пока не ставят. Он с усилием, преодолевая сопротивление стальных пальцев, отвел руку Жени от своего горла, но не отпустил её, а резко дернул вниз, переплетая свои пальцы с пальцами русского в издевательском, пародийном жесте влюбленных. Это было больно — чувствовать тепло этой ладони снова, — но Тэкчжу превратил этот жест в болевой захват, замаскированный под нежность. — Международный скандал? Из-за семейной ссоры? — он тихо, ядовито рассмеялся. — Ты жалок в своей одержимости. Но я прагматик. Я не позволю тебе разрушить мою легенду из-за твоих влажных фантазий. Тэкчжу шагнул ближе, почти касаясь носом носа Жени, и в его черных глазах полыхнула бездна ненависти. — Я пойду с тобой, «муж». Мы выпьем твое шампанское. Мы поднимемся в твой номер. Но запомни, Женя: заходя в клетку к тигру второй раз, не удивляйся, если на этот раз он отгрызет тебе не только плечо, но и лицо. Ты хочешь ненависти? Ты захлебнешься ею. Он резко развернулся, становясь рядом с Женей и с силой, почти до хруста ткани, продел свою руку под его искалеченный левый локоть, опираясь на титановое плечо как на трофей. — Веди, — скомандовал он, глядя перед собой с выражением светской скуки, за которой скрывалась готовность убивать. — Улыбайся, ублюдок. Нас снимают скрытые камеры твоих врагов. Покажем им, какая мы... крепкая пара. Женя ощутил, как пальцы Тэкчжу впиваются в его бицепс, пережимая кровоток и причиняя ту самую, острую, «живую» боль, которой ему не хватало все эти месяцы стерильной реабилитации. Вместо того чтобы поморщиться, он расплылся в широкой, ослепительной улыбке — улыбке хищника, который только что захлопнул дверь клетки за своей добычей. Эта боль была лучшим подтверждением того, что Тэкчжу реален, что он не галлюцинация от передозировки обезболивающих. — Тигр? — переспросил он, накрывая пальцы Тэкчжу своей ладонью и поглаживая напряженные костяшки с издевательской нежностью. — Мне нравятся большие кошки. Они красиво рычат, когда их гладишь против шерсти. И поверь, Ас, я готов пожертвовать лицом ради того, чтобы увидеть, как ты срываешься с цепи. Он уверенно, по-хозяйски прижал локоть к себе, зажимая руку Тэкчжу в капкане, и двинулся к стеклянным дверям, увлекая агента за собой в сияющее чрево бального зала. — Улыбайся, — прошептал он, кивая проходящему мимо сенатору. — Ты сейчас не просто шпион, ты — бриллиант в моей короне. Самый дорогой, краденый и опасный. Смотри, как они на нас смотрят. Они завидуют. Они видят, что Евгений Богданов вернул свое сокровище. Проход через зал стал триумфальным шествием. Женя наслаждался каждым шагом, чувствуя, как Тэкчжу рядом вибрирует от сдерживаемой ярости, как высоковольтный кабель. Он намеренно замедлял шаг, останавливаясь, чтобы обменяться парой фраз с нужными людьми, представляя своего спутника просто: «Мой партнер». Он видел, как Тэкчжу бледнеет от гнева, но держит марку, и это доставляло Жене почти физическое наслаждение. Когда двери лифта наконец сомкнулись, отрезая их от шума и взглядов, и кабина плавно пошла вверх, к пентхаусу, Женя не отпустил руку Тэкчжу. Напротив, он развернулся к нему в тесном пространстве, глядя на их отражение в полированной латуни дверей. — Ты дрожишь, — заметил он с довольной ухмылкой, глядя в зеркало на каменное лицо агента. — Это от ненависти или от предвкушения? Знаешь, титан в плече реагирует на смену погоды... и на близость к тебе. Он сейчас ноет так сладко. Как будто помнит, чьи руки превратили кость в пыль. Лифт звякнул, двери открылись прямо в просторный холл люкса. Огромные окна действительно выходили на Бранденбургские ворота, подсвеченные золотом в ночи, но Женя даже не взглянул на вид. Он втянул Тэкчжу внутрь и тут же, одним резким движением, прижал его спиной к массивной входной двери, захлопывая её ногой и проворачивая замок. Маски были сброшены. — Ну вот мы и дома, — прорычал он, и в его голосе больше не было светской патоки — только голод и темная, тяжелая власть. Он навис над Тэкчжу, упираясь здоровой рукой в дверь над его головой, а «титановым» плечом вжимаясь в его грудь. — Ты обещал отгрызть мне лицо. Начинай. Или ты ждешь, пока я напомню тебе, как звучит твой голос, когда ты не пытаешься меня убить? Тэкчжу смотрел в глаза Жене, и в глубине его зрачков плескалась такая концентрированная тьма, что, казалось, она может поглотить весь этот сияющий город за окном. Ощущение твердого металла под дорогой тканью смокинга не пугало — оно вызывало зуд в кончиках пальцев, желание вскрыть эту оболочку и посмотреть, как мясо срастается с железом. — Дрожь? — переспросил он почти ласково, но эта ласка была острее бритвы. — Это не предвкушение, Богданов. Это отвращение. Мое тело пытается отторгнуть твое присутствие, как твой организм отторгал титан. Но ты прав в одном: я действительно хочу проверить качество немецкой медицины. Тэкчжу не стал ждать, пока Женя закончит упиваться своей властью. Он действовал грязно и быстро, как учили в подвалах разведки, а не в бальных залах. Резко, без замаха, он выбросил колено вверх, метя в пах, но в последний момент изменил траекторию, с силой впечатывая бедро в здоровую ногу Жени, выбивая у него точку опоры. Воспользовавшись секундной потерей равновесия противника, Тэкчжу вырвался из захвата, но не отступил. Наоборот, он шагнул вперед, меняясь ролями. Его рука метнулась к горлу Жени, пальцы сомкнулись на кадыке, вдавливая его внутрь, перекрывая кислород, а вторая рука с силой, всей тяжестью тела, ударила ладонью прямо по шву на левом плече — туда, где живая ткань встречалась с металлом. — Болит? — прошипел он в лицо задыхающемуся, но счастливому монстру, вдавливая большой палец в рубец через ткань пиджака. — Должно болеть. Титан может и крепкий, но нервные окончания вокруг него — мои. Я помню карту твоей боли лучше, чем ты сам. Он толкнул Женю, заставляя его спиной удариться о соседнюю стену прихожей, и навис над ним, скалясь в злой улыбке. — «Дома»? Этот номер — просто очередной морг, который ты снял на ночь. Ты хочешь, чтобы я сорвался? Я сорвусь. Но не так, как ты мечтаешь. Я не буду трахать тебя на этих простынях, Женя. Я буду методично ломать то, что не доломал в прошлый раз, пока ты не назовешь код от сейфа, где лежат оригиналы чертежей. Ты думал, я здесь ради тебя? Я здесь ради работы. А ты — просто досадная помеха с комплексом бога и куском железа вместо плеча. Тэкчжу приблизил свое лицо вплотную к лицу Жени, их губы почти соприкасались, но это был не поцелуй — это было обещание войны. — И на этот раз я не буду спасать твою задницу от крабов. Я скормлю им тебя по частям. Начинай бояться, киборг. Твоя прошивка устарела. Женя захрипел, когда пальцы на горле перекрыли доступ кислорода, но вместо того чтобы пытаться разжать смертельную хватку, он сделал немыслимое — он подался вперед, навстречу боли. Его здоровая правая рука накрыла руку Тэкчжу, которая давила на шрам, и с силой вжала её еще глубже в чувствительную, искалеченную плоть. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, лицо его побелело, а на лбу выступила испарина, но в глазах плясали черти. — Работа... — выдавил он с каркающим смешком, задыхаясь, но не отпуская взгляда Тэкчжу. — Ты такой... скучный трудоголик, Ас. Прилетел в Берлин... надел костюм... нашел меня... и всё ради флешки с картинками? Ты лжешь сам себе. Если бы тебе нужны были только чертежи... ты бы взорвал этот отель вместе со мной. Но ты здесь. Ты трогаешь меня. Ты хочешь... чувствовать. Он облизнул пересохшие губы, чувствуя, как пульсирует прооперированное плечо под безжалостным давлением пальцев агента. Эта боль была наркотиком, она заземляла его, подтверждала, что его «игрушка» не сломалась, а стала только острее. — Бояться? — прошептал Женя, и его зрачки расширились, поглощая свет люстры из коридора. — Я дрожу не от страха, глупый. Я дрожу от восторга. Ты наконец-то смотришь на меня так, как я того заслуживаю. Как на врага. Как на цель. Он медленно, провокационно опустил свою здоровую руку ниже, скользя по бедру Тэкчжу, нагло вторгаясь в личное пространство, игнорируя угрозу быть покалеченным снова. — Чертежи в сейфе. В спальне. За картиной Кандинского. Я предсказуем в искусстве, да? — Он ухмыльнулся, хотя лицо его уже начало краснеть от гипоксии. — Но код... код в моей голове, Ас. И он меняется каждую минуту в зависимости от моего настроения. Ты хочешь его получить? Тогда тебе придется не просто ломать меня. Тебе придется... вскрыть меня. Достать этот код из моего мозга. Женя резко дернулся, используя вес своего тела и инерцию, чтобы не вырваться, а наоборот — повалить Тэкчжу вместе с собой на пол, в густой ворс ковра. Он оказался снизу, подмятый агентом, но выглядел как победитель, принимающий награду. — Давай! — рявкнул он, раскидывая руки. Левая глухо стукнулась о пол, вызвав гримасу боли, которую он тут же превратил в оскал. — Ломай! Пытай! Заставь меня назвать цифры! Но учти: каждый удар, каждый вывих, каждая капля крови... это валюта. И курс сегодня грабительский. Ты получишь чертежи, только если я кончу от того, что ты со мной сделаешь. Время пошло, агент. Сейф ждет. Тэкчжу смотрел на распростертое под ним тело с выражением, в котором брезгливость боролась с холодным, расчетливым бешенством. Слова о «валюте» и «оргазмах» стали последней каплей, превратившей эту схватку из личного противостояния в грязную работу по зачистке. Он не собирался подыгрывать извращенным сценариям Жени. Если тот хотел боли, он получит её — но не как любовную прелюдию, а как медицинскую процедуру без анестезии. — Ты путаешь понятия, Богданов, — ледяным тоном произнес Тэкчжу, нависая над ним. — Я не шлюха, чтобы расплачиваться с тобой оргазмами за информацию. И я не садист-любитель, которому доставляет удовольствие твой скулеж. Я — профессионал, у которого заканчивается терпение. Он резко, без предупреждения опустился всем весом своего колена прямо на левое плечо Жени — не на металл, а чуть выше, в точку соединения живой кости, мышц и титановой пластины. Это было выверенное, жестокое давление, призванное не сломать, а вызвать тот самый парализующий болевой шок, от которого темнеет в глазах и пропадает желание шутить. — Кандинский? Как банально, — выплюнул он, усиливая давление коленом и наблюдая за реакцией зрачков Жени. Одновременно его руки метнулись к шее русского, но не для удушения. Тэкчжу схватил лацканы смокинга и с силой, рывком приподнял торс Жени над полом, чтобы тут же ударить его затылком обратно о ковер. — Код в голове? Значит, будем вскрывать черепную коробку. Тэкчжу наклонился так низко, что его дыхание смешивалось с дыханием Жени, но в его глазах была только арктическая стужа. — Слушай меня, мусор. Если ты думаешь, что я буду играть в твои эротические игры, ты ошибся жанром. Я перекрою тебе сонную артерию ровно настолько, чтобы твой мозг начал голодать. Гипоксия — это не сексуально. Это страшно. Ты начнешь забывать не код, а собственное имя. Ты будешь мочиться под себя и пускать слюни, как овощ. И когда ты превратишься в мычащее ничто, я вскрою сейф термитным зарядом, заберу флешку, а тебя оставлю здесь, в твоей собственной моче, ждать горничную. Он ослабил хватку на лацканах, но колено на плече вдавил еще глубже, буквально ввинчивая его в воспаленную плоть. — Код. Сейчас. Или я проверю, выдержит ли титан удар разводным ключом, который я, к счастью, не захватил, но тяжелая хрустальная пепельница с консоли вполне подойдет. Диктуй цифры, пока можешь говорить связно. В какой-то момент в глазах Жени что-то щелкнуло и погасло. Веселый, безумный огонек исчез, уступив место тяжелой, свинцовой скуке, смешанной с раздражением. Боль в плече была адской — титан действительно словно ввинчивался в кость под весом Тэкчжу, но угрозы про «овощ» и «мочу» прозвучали для него не страшно, а утомительно. Словно он слушал капризного ребенка, который грозится не есть суп. — Ты слишком много болтаешь, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес Женя. В следующую секунду произошло то, чего Тэкчжу, увлеченный своим доминированием, не учел: разница в весовых категориях и звериная сила, которую не могла отменить даже травма. Женя перестал быть пассивной жертвой. Его здоровая правая рука метнулась вверх не к лицу Тэкчжу, а к его поясу, жестко ухватив ремень брюк. Одновременно с этим Женя с нечеловеческим рыком, игнорируя вспышку агонии в левом плече, сделал мощный мост бедрами, подбрасывая легкое тело корейца вверх, как тряпичную куклу. Тэкчжу потерял равновесие. Колено соскользнуло с плеча, и Женя использовал этот момент инерции на сто процентов. Он резко перекатился, подминая агента под себя, и рухнул сверху всей своей массой — сотней килограммов мышц и костей. Удар спиной о пол выбил воздух из легких Тэкчжу, но Женя не дал ему ни секунды на вдох. Его правая рука — железная клешня — мгновенно сомкнулась на горле Тэкчжу, вжимая его затылок в ковер. Женя навис над ним темной, недвижимой скалой. Его левая рука безвольно висела плетью, но он использовал её вес, прижимая предплечье к груди Тэкчжу, чтобы тот не мог дернуться. — «Профессионал»? — прорычал Женя, и его лицо оказалось в миллиметре от лица агента. Теперь в его глазах была не игра, а холодная, абсолютная власть. — Профессионалы не угрожают, Ас. Профессионалы делают. А ты... ты просто пытаешься убедить себя, что ты сверху. Но физику не обманешь. Я тяжелее, я злее, и мне плевать на боль. Он сжал пальцы на горле Тэкчжу, перекрывая трахею полностью, не играя, а действительно душа его. — Ты хотел показать мне гипоксию? Смотри. Вот она. Чувствуешь, как темнеет в глазах? Это не сексуально, ты прав. Это унизительно. Ты лежишь подо мной, в моем номере, и твоя жизнь сейчас зависит от того, насколько сильно я сожму пальцы. Женя чуть ослабил хватку, позволяя Тэкчжу судорожно, сипло вдохнуть, но тут же наклонился и больно укусил его за нижнюю губу, до крови, метя территорию. — Твое место — подо мной. Всегда было и всегда будет. Ты можешь ломать мне кости, можешь угрожать термозарядами, но в конце дня именно я решаю, когда ты дышишь. А теперь заткнись. Код от сейфа — 0205. День твоего рождения, идиот. Я же сказал, я сентиментален. Он резко отстранился, садясь верхом на бедрах Тэкчжу и придавливая его к полу так, что любое движение стало невозможным. — Вставай и иди открывай сейф. Или попробуй скинуть меня. Давай, Ас. Покажи мне свой «профессионализм», когда на тебе сидит сто килограммов «мусора». Вкус собственной крови на губах был металлическим и солоноватым, но он отрезвлял лучше любого нашатыря. Тэкчжу лежал неподвижно под тяжестью Жени, чувствуя, как пульсирует укушенная губа и ноет сдавленное горло. В его глазах не было страха, которого так жаждал русский, — только ледяная, концентрированная брезгливость, с которой смотрят на наступившего в грязь. — Ноль-два-ноль-пять... — повторил он хрипло, и этот звук был похож на скрежет ножа по стеклу. — Использовать дату рождения врага как пароль... Это не сентиментальность, Богданов. Это диагноз. Ты настолько одержим, что это даже не смешно. Это жалко. Тэкчжу демонстративно, медленно поднял руку и тыльной стороной ладони вытер кровь с подбородка, глядя Жене прямо в расширенные зрачки. — Ты выиграл раунд в борьбе, браво. Ты тяжелее. Это достижение для грузчика, а не для оперативника. Но ты только что проиграл войну, потому что дал мне то, зачем я пришел. Он уперся ладонями в бедра Жени и с силой, резко толкнул его, требуя освободить пространство. — А теперь слезь с меня. От тебя несет больницей и безумием. И то, и другое мне противно. Как только вес ослаб достаточно, чтобы можно было выбраться, Тэкчжу скатился в сторону и пружинисто, хоть и слегка пошатываясь, встал на ноги. Он не стал нападать снова. Он поправил сбившийся пиджак, одернул манжеты и провел ладонью по волосам, возвращая себе вид безупречного джентльмена, хотя внутри него бушевал лесной пожар. Игнорируя сидящего на полу Женю, Тэкчжу прошел в спальню. Картина Кандинского — абстрактный хаос линий и пятен — висела над кроватью, словно насмешка. Тэкчжу сдернул её со стены, не заботясь о сохранности шедевра, и швырнул на шелковое покрывало. Сейф. Панель ввода. Пальцы набрали 0-2-0-5. Электронный замок пискнул зеленым светом, и дверца щелкнула. Внутри лежала одинокая черная флешка. Тэкчжу сжал её в кулаке так, что пластик нагрелся. Он вернулся в гостиную, где Женя все еще находился на полу. Тэкчжу остановился в дверях, глядя на него сверху вниз. — Сделка закрыта, — произнес он, прята флешку во внутренний карман, прямо к сердцу, где по версии Жени должен был лежать паспорт. — Я забираю чертежи. А ты остаешься здесь, со своим титаном, своей «победой» на ковре и своим одиночеством. Он направился к входной двери, но остановился, уже взявшись за ручку, и обернулся через плечо. — И кстати, Женя. Если ты еще раз попытаешься использовать мой день рождения для своих грязных игр... я позабочусь о том, чтобы дата твоей смерти совпала с ним же. Будет удобно гравировать на памятнике. Прощай. Женя остался сидеть на полу, опираясь спиной на стену, и, глядя в спину уходящему агенту, медленно, с наслаждением захлопал в ладоши. Звук одиноких аплодисментов в тишине люкса прозвучал сухо и издевательски. Его смокинг был помят, волосы растрепаны, а левое плечо пульсировало так, словно туда залили расплавленный свинец, но на лице играла широкая, пьяная от адреналина улыбка. — Умереть в твой день рождения? — переспросил он, и голос его эхом отразился от высоких потолков. — Это самое романтичное предложение, которое я слышал за всю жизнь, Тэкчжу. Ты хочешь сделать этот день нашим общим праздником? Я согласен. Я даже закажу торт. Со свечами в форме динамитных шашек. Он с трудом, морщась, поднялся на ноги, используя стену как опору. Его здоровая рука скользнула в карман брюк, но не за оружием, а за пачкой сигарет. — Ты забрал флешку, молодец. Ты выполнил миссию. Но ты забыл одну деталь, Ас, — Женя прикурил, выпуская струю серого дыма в сторону двери, за ручку которой держался Тэкчжу. — Эта флешка — свадебный подарок. А я не дарю подарки чужим людям. Женя сделал шаг вперед, но остановился в центре комнаты, не пытаясь догнать. Ему это было не нужно. Он знал, что крючок уже проглочен. — Ты уходишь с моей фамилией в кармане, с моим кодом в голове и с моим подарком у сердца. Ты можешь бежать в Сеул, в Антарктиду или на Луну. Но каждый раз, когда ты будешь вставлять эту флешку в компьютер... ты будешь вспоминать, как лежал подо мной на этом ковре. Ты будешь вспоминать мой вес. Мой запах. И мою власть. Он вынул сигарету изо рта и послал Тэкчжу воздушный поцелуй, окрашенный дымом. — Дверь не заперта. Иди. Но не прощайся. Люди, которые знают пин-коды друг друга, не прощаются. Они просто берут перерыв. До скорой встречи, именинник. Я буду ждать приглашения на казнь. Тэкчжу смотрел на плывущее к нему кольцо дыма с таким выражением, словно это были ядовитые испарения. Слова о «свадебном подарке» вызвали у него желание достать флешку и раздавить её каблуком прямо здесь, на пороге, но профессионализм — тот самый скучный и холодный, который так презирал Женя, — удержал его руку. Информация была важнее гордости. — Если на этом носителе есть хоть один вирус, цифровой или ментальный, — произнес он тихо, не оборачиваясь, глядя на латунный номер на двери, — я отформатирую его. Сотру под ноль. Как и воспоминания о том, что произошло в этой комнате. Он нажал на ручку двери, распахивая её в ярко освещенный, пахнущий дорогим парфюмом коридор отеля. Контраст между душным полумраком логова зверя и стерильной роскошью «Kempinski» ударил по глазам. — Не жди приглашения, — бросил он напоследок, переступая порог. — На моих похоронах тебе отведут место только в безымянной могиле рядом. Дверь захлопнулась с тяжелым, дорогим щелчком, отсекая его от дыма, безумия и смеха Жени. Тэкчжу оказался в коридоре один. Он сделал несколько быстрых шагов, удаляясь от номера, и только завернув за угол, к лифтам, позволил себе остановиться. Его рука метнулась к нагрудному карману, нащупывая твердый пластик флешки сквозь ткань. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в укушенной губе. Он прислонился плечом к прохладной стене, глядя на свое отражение в зеркальной панели у лифта. Галстук сбит, на шее проступают красные следы пальцев, губа припухла. Он выглядел так, словно только что вышел из драки в подворотне, а не с благотворительного приема. — 0-2-0-5, — прошептал он одними губами, вызывая лифт. Цифры жгли мозг. Женя был прав в одном: он знал кнопки, на которые нужно нажимать. Но Тэкчжу поклялся себе, входя в пустую кабину лифта, что перережет эти провода. Он вернется в Сеул. Он сдаст чертежи. И он уничтожит этот чертов паспорт, даже если для этого придется взломать базу данных российского МВД. Двери лифта закрылись, унося его вниз, прочь от пентхауса. Но фантомное ощущение тяжести чужого тела и запаха ментоловых сигарет спускалось вместе с ним, въевшись в кожу глубже, чем дорожная пыль. Война действительно только началась, и Тэкчжу понимал: следующий бой будет не за флешку, а за право оставаться собой.