В западне

Прошел год. Для Квон Тэкчжу этот год стал марафоном по стиранию памяти. Он вернулся в Сеул, сдал флешку, которая, к его ярости, оказалась кристально чистой и содержала подлинные чертежи новейшего российского БПЛА, что принесло ему внеочередное звание и премию, и уничтожил паспорт на имя Тэкчжу Богданова в шредере своего кабинета. Он работал как проклятый, берясь за самые грязные и сложные миссии в Юго-Восточной Азии, лишь бы не оставаться наедине с тишиной своей квартиры. Он стал жестче, циничнее, его репутация в Агентстве стала безупречной и пугающей. Но каждый раз, когда менялась погода и ныли старые шрамы, или когда он слышал русскую речь в туристических районах, по его спине пробегал холодок. Женя тоже не терял времени. За год он окончательно подмял под себя оружейный трафик на Дальнем Востоке, устранив конкурентов с той же эффективностью, с какой когда-то выжил в авиакатастрофе. Его рука восстановилась полностью — титан прижился, став частью скелета, делая удар левой смертельным кастетом, встроенным в организм. Он знал, где Тэкчжу. Он получал отчеты. Но он ждал. Ждал, пока судьба или работа сама приведет его «мужа» обратно в семью. И работа привела. Владивосток. Торговый порт. Ноябрь. Ледяной ветер с Японского моря пробирал до костей, смешивая снежную крупу с угольной пылью. Тэкчжу, одетый в неприметную рабочую куртку докера, стоял в тени контейнеров терминала «Б». Его задачей было перехватить информацию о грузе химических компонентов, идущих в Северную Корею. Операция была стандартной: встретиться с информатором, забрать данные, исчезнуть. Но все пошло не так с самого начала. Информатор не пришел. Вместо него из лабиринта контейнеров вышли пятеро крепких парней с характерными татуировками местной братвы и монтировками в руках. — Ты заблудился, кореец? — спросил один из них, поигрывая битой. — Это частная территория. Здесь чужаков пускают на корм крабам. Тэкчжу вздохнул, выпуская пар изо рта. Снова крабы. У вселенной было паршивое чувство юмора. — Я просто ищу выход, — спокойно ответил он, незаметно смещая центр тяжести. — Но если вы настаиваете, могу показать вам дорогу в травмпункт. Драка была короткой и жесткой. Тэкчжу двигался экономно и жестоко, используя тесное пространство между контейнерами. Двое уже валялись на мерзлом асфальте со сломанными коленями, когда третий достал пистолет. Тэкчжу успел выбить оружие, но сзади на него навалились двое, пытаясь скрутить. Внезапно территорию залил ослепительный свет фар. Огромный черный «Гелендваген» въехал в проезд, буквально раздвигая тьму бампером, и резко затормозил в метре от потасовки. Дверь открылась, и на грязный снег ступил ботинок из крокодиловой кожи, который стоил дороже, чем все содержимое этого терминала. Бандиты замерли, узнав машину. Хватка на руках Тэкчжу ослабла. Женя вышел из машины не спеша. На нем было длинное кашемировое пальто угольного цвета с поднятым воротником, кожаные перчатки и та самая аура абсолютного хозяина жизни. Он даже не посмотрел на бандитов. Его ледяные глаза, в которых отражался свет фар, были прикованы к Тэкчжу, которого все еще держали за локти. — Отпустите его, — произнес Женя тихо, но его голос перекрыл вой ветра. — Вы пачкаете мое имущество. Бандиты отшатнулись от Тэкчжу, как от прокаженного. Главный из них начал что-то лепетать про «шпиона» и «чужака», но Женя лишь лениво махнул рукой своей охране, вышедшей из джипа сопровождения, чтобы те убрали мусор. Он подошел к Тэкчжу, который стоял, отряхивая куртку и вытирая разбитую бровь. Год не видел этого лица, но, казалось, прошла всего минута с их расставания в Берлине. — Владивосток, — протянул Женя, останавливаясь в шаге от него и окидывая Тэкчжу жадным, оценивающим взглядом. — Ты все-таки решил навестить родственников мужа? Или просто соскучился по русскому гостеприимству? Он снял перчатку с левой руки — той самой, титановой — и, прежде чем Тэкчжу успел отреагировать или ударить, протянул её к его лицу. Теплые, жесткие пальцы коснулись ссадины на скуле агента, стирая каплю крови. — Ты плохо выглядишь, Ас, — промурлыкал он, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Мешки под глазами, дешевая куртка, кровь... Тебе явно не хватает заботы. Добро пожаловать в Россию. На этот раз паспортный контроль будет... более тщательным. Ветер во Владивостоке не просто дул — он резал, как затупленная ножовка, пропитанная солью и угольной крошкой. Но жар, исходящий от пальцев Жени на скуле Тэкчжу, обжигал сильнее любого мороза. На фоне слышались глухие удары и сдавленные хрипы — охрана Богданова «убирала мусор» профессионально и буднично, ломая кости тем, кто посмел коснуться хозяйского имущества, но сам Женя даже не моргнул. Весь его мир сейчас сузился до грязного, продрогшего человека в дешевой рабочей куртке перед ним. Богданов чуть сильнее надавил большим пальцем на разбитую бровь Тэкчжу, словно проверяя подлинность раны, и размазал выступившую кровь по его виску, помечая территорию. Его зрачки, расширенные в темноте, скользили по лицу агента с маниакальным вниманием коллекционера, нашедшего украденный экспонат на блошином рынке. — Ты дрожишь, — констатировал он, не убирая руки. Это не был вопрос. — Адреналин отходит? Или твое тело вспоминает, как реагировать на присутствие альфы? Женя сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство так грубо, что носки его туфель коснулись ботинок Тэкчжу. От него пахло дорогим табаком, кожей салона «Гелендвагена» и той самой тяжелой, удушливой властью, от которой Тэкчжу бежал весь этот год. Левая рука Жени — та, что была пересобрана заново — легла на плечо агента. Хватка была железной, неестественно жесткой. Титан под плотью не знал усталости. — Садись в машину, — скомандовал он, кивнув на открытую заднюю дверь джипа, откуда лилось тепло и мягкий желтый свет. Это приглашение звучало как приговор. — У тебя есть выбор, Ас. Либо ты садишься сам и мы едем пить водку, как старые друзья... либо мои люди пакуют тебя в багажник вместе с этими неудачниками. И поверь, во втором варианте амортизация будет ужасной. Он наклонился к самому уху Тэкчжу, обдавая его горячим дыханием: — Не заставляй меня применять силу в первую же минуту встречи. Я слишком долго ждал, чтобы испортить этот момент банальной дракой. В машину. Быстро. Холод пронизывал до костей, превращая пот под одеждой в ледяную корку, но тяжесть руки на плече ощущалась куда более реальной угрозой. Это было не прикосновение человека — это было давление гидравлического пресса, замаскированное под дружеский жест. Тэкчжу чувствовал, как неестественно жесткие пальцы впиваются в трапециевидную мышцу, и это механическое, безжалостное сжатие вызвало у него приступ глухой, злой тошноты. Женя не врал — он стал чем-то иным, и этот апгрейд делал его не просто опасным, а непредсказуемым. Тэкчжу медленно, демонстративно поднял руку в грязной перчатке и с силой, не заботясь о приличиях, оттолкнул ладонь Жени от своего лица, оставляя на дорогой коже перчатки русского грязный мазутный след. — Дрожь — это гипотермия, Богданов, а не твое животное обаяние, — выплюнул он, и пар изо рта вырвался густым облаком. — Ты пересмотрел передач про дикую природу. Здесь нет альф, есть только стервятники, и ты — самый жирный из них. Он бросил быстрый, профессиональный взгляд по периметру. Охрана добивала последних нападавших, «Гелендваген» урчал, как сытый зверь, а путь к отступлению был перекрыт. Математика была простой и неутешительной: сопротивление сейчас приведет лишь к переломам, которые в таком холоде будут заживать вечность. Тэкчжу был прагматиком. Если тебя загоняют в угол, ищи дверь. Даже если эта дверь ведет в логово монстра. — Багажник оставь для своих конкурентов, — процедил он, делая шаг к машине, но намеренно задевая Женю плечом — жестким, коротким ударом, показывающим, что он не сдается, а совершает тактический маневр. — Я слишком дорого стою, чтобы ехать рядом с запаской. Имей в виду, если ты испачкаешь кровью свою драгоценную обивку, химчистка за твой счет. Тэкчжу нырнул в салон джипа, мгновенно окунаясь в тепло климат-контроля и запах дорогой кожи, который тут же начал смешиваться с запахом его собственной грязной одежды и крови. Он не стал двигаться вглубь, оставаясь у края сиденья, готовый к любой провокации, и уставился в тонированное окно, игнорируя то, как Женя с торжествующей ухмылкой захлопывает за ним дверь, отрезая путь назад. Клетка захлопнулась снова, но на этот раз Тэкчжу вошел в нее с открытыми глазами. Щелчок блокировки дверей прозвучал как выстрел с глушителем, отсекая шум порта и вой ветра. «Гелендваген» плавно тронулся, шурша шипами по ледяной корке, и черный кожаный салон мгновенно превратился в герметичную капсулу, где давление атмосферы диктовал один человек. Женя не отодвинулся к своему окну. Напротив, он расслабленно откинулся на спинку, закинув ногу на ногу так, что носок его ботинка почти касался испачканной штанины Тэкчжу, и с ленцой нажал кнопку интеркома, отделяя их от водителя звуконепроницаемым стеклом. — Химчистка? — переспросил он с тихим, вибрирующим смешком, который, казалось, исходил из самой обшивки автомобиля. — Ты мыслишь слишком мелко, Ас. Если эта машина пропахнет тобой, я просто куплю новую. А эту оставлю в гараже. Как сувенир. В ней будет пахнуть твоим страхом и дешевым портовым мазутом. Отличный аромат для ностальгии. Он потянулся к встроенному бару, его движения были плавными, но в левом плече чувствовалась механическая, неживая точность. Звон хрусталя разрезал тишину. Женя достал запотевшую бутылку водки и два тяжелых стакана, но наливать не стал. Вместо этого он приложил ледяное дно бутылки к разбитой скуле Тэкчжу, заставляя кожу мгновенно онеметь от холода. — Не дергайся, — предупредил он, когда Тэкчжу рефлекторно напрягся. Левая рука Жени — та самая, восстановленная — легла на затылок агента. Пальцы были жесткими, как стальные прутья в кожаной оплетке; они не просто держали, они фиксировали череп, лишая возможности увернуться. — Титан не чувствует температуры, но он отлично чувствует сопротивление. Если ты дернешься, я могу случайно сжать пальцы сильнее, чем планировал. И твоя умная голова превратится в треснувший орех. Женя наклонился ближе, вглядываясь в расширенные зрачки Тэкчжу с жадностью голодного зверя. — Ты год бегал по помойкам Азии, лишь бы не возвращаться ко мне. И посмотри на себя. Разбитый, грязный, загнанный в угол портовыми крысами. Ты деградируешь без меня. Ты ржавеешь. Он убрал бутылку от лица Тэкчжу, открутил крышку и сделал глоток прямо из горла, не сводя глаз с губ агента. — Мы едем в мой загородный дом. Там нет Кандинского, зато есть отличная операционная в подвале. На всякий случай. — Он протянул бутылку Тэкчжу, и в этом жесте было больше принуждения, чем гостеприимства. — Пей. Водка — лучший антисептик для души. И тебе понадобится анестезия, когда мы начнем обсуждать, почему ты не ответил ни на одно мое письмо. Тэкчжу вырвал бутылку из руки Жени с резкостью, выдающей не столько жажду, сколько желание разорвать физический контакт. Он не стал утруждать себя поиском стакана или протиранием горлышка после чужих губ. Откинув голову, он сделал три долгих, жадных глотка. Ледяная жидкость обожгла горло, проваливаясь в пустой желудок тяжелым, огненным комом, который на секунду заглушил ноющую боль в разбитом лице. — Письма не доходят до мертвецов, Богданов, — хрипло выдохнул он, опуская бутылку на колено, но не возвращая ее владельцу. Водка ударила в голову почти мгновенно, развязывая язык и притупляя инстинкт самосохранения. — Ты спрашиваешь, почему я так выгляжу? Потому что полтора года назад я купил себе билет в жизнь за твои чертовы чертежи. Я приполз в NIS с флешкой в зубах, как побитая собака, вымаливая прощение за то, что «воскрес». Он повернул голову, и жесткая хватка на затылке заставила шейные позвонки хрустнуть. В глазах Тэкчжу, затуманенных алкоголем и усталостью, плескалась злая ирония. — Они приняли меня. Восстановили в должности. Но знаешь, в чем подвох? Для них я все равно остался бракованным активом. «Призрак», которого посылают туда, откуда не возвращаются. Этот порт... — он кивнул в сторону удаляющихся огней терминала. — ...это не миссия. Это утилизация. Меня отправили сюда без прикрытия, слив информацию местным, чтобы я сдох «при исполнении». Тэкчжу криво усмехнулся, глядя на безупречный профиль Жени. — Так что ты не поймал меня, Женя. Ты просто украл мусор у мусоровоза. Мое руководство сейчас открывает шампанское, думая, что братва пустила меня на корм рыбам. Если они узнают, что я у тебя... они пришлют не спецназ, а ракету. Я теперь токсичен. Я — ходячая проблема с грифом «совершенно секретно», которую NIS пытается списать в утиль уже месяц. Ты уверен, что хочешь тащить эту грязь в свой стерильный особняк? Он снова поднес бутылку к губам, делая еще один глоток, словно пытаясь смыть привкус предательства, который преследовал его последние недели. — Я не ржавею. Я горю, — добавил он тише, глядя на этикетку «Beluga». — И дым от этого пожара может закоптить твои белые манжеты. Высади меня у трассы. Дай мне сдохнуть самому. Это будет... чище. Женя слушал этот пьяный, пропитанный желчью монолог с выражением лица гурмана, которому подали редкое, опасное блюдо — рыбу фугу, полную яда. Он не перебил ни разу, позволяя Тэкчжу выплеснуть свою боль вместе с водкой. Когда агент замолчал, Женя медленно забрал у него бутылку. Его движения были плавными, но в них сквозила стальная непреклонность. Он сделал глоток, намеренно касаясь губами того же места на горлышке, где только что были губы Тэкчжу, смешивая их слюну и спирт в своего рода извращенном поцелуе. — Утилизация... — задумчиво повторил он, пробуя слово на вкус. — Твое руководство — идиоты, Ас. Они пытались выбросить бриллиант, потому что он порезал им руки. Какая расточительность. Левая рука Жени скользнула с затылка Тэкчжу на его шею, большой палец жестко вдавился в сонную артерию, чувствуя бешеный ритм сердца. Его фаланги пальцев были холодными, как смерть, и этот контраст с горячей кожей заставлял нервы звенеть. — Ты говоришь о ракетах и спецназе так, будто меня это должно напугать. — Женя тихо, угрожающе рассмеялся. В тесном салоне этот смех прозвучал как рычание большого кота. — Пусть присылают. У меня на крыше особняка стоит система ПВО, которую я украл у израильтян и улучшил. Мне как раз нужна практика по живым мишеням. Если NIS хочет войны, я устрою им Армагеддон. Я сожгу Сеул дотла, если они посмеют протянуть свои лапы к тому, что теперь принадлежит мне. Он резко дернул Тэкчжу на себя, заставляя того удариться виском о подголовник, и наклонился вплотную, его глаза потемнели, став похожими на два бездонных колодца. — Ты не «ходячая проблема». Ты — актив. Мой актив. И то, что ты токсичен... это даже возбуждает. Я вырос на радиации и крови, я не боюсь отравиться. Ты думал, я дам тебе сдохнуть на трассе, как безродной дворняге? Нет. Женя с силой сжал пальцы на горле Тэкчжу, на грани болевого порога, демонстрируя абсолютную власть. — Ты сгоришь, только если я чиркну спичкой. А пока... ты будешь жить. Ты будешь жрать черную икру, спать на шелке и ненавидить меня каждым атомом своего «бракованного» тела. Потому что теперь у тебя нет ни родины, ни флага, ни имени. Есть только я. Смирись с этим. Джип мягко качнулся, сворачивая с трассы на частную дорогу, ведущую в темный лес. — И кстати, — добавил Женя уже спокойнее, снова поднося бутылку ко рту Тэкчжу. — Пей еще. В подвале действительно холодно, а анестезиолог у меня сегодня выходной. Я буду шить тебя сам. Водка обожгла уже не горло, а, казалось, саму душу, выжигая остатки страха и заменяя их мутной, ватной тяжестью. Тэкчжу пил не как гурман, а как пациент перед ампутацией — большими, судорожными глотками, пока глаза не заслезились, а мир за тонированным стеклом не поплыл окончательно. Бутылка опустела наполовину, когда он оторвался от горлышка, тяжело дыша. Спирт ударил в голову кувалдой, смешиваясь с усталостью и болью, превращая реальность в дурной сон. — Шей ровно, портной, — прохрипел он, роняя пустую руку на сиденье. — Если я проснусь с вышивкой крестиком на лице... я испорчу тебе второе плечо. Дорога превратилась в смазанную полосу тьмы и снега. Когда «Гелендваген» затормозил, Тэкчжу едва не клюнул носом в переднее кресло. Выход на улицу был похож на погружение в ледяную воду. Ноги не держали — то ли от побоев, то ли от «Белуги», — и он позволил Жене почти волоком затащить себя в дом. Особняк встретил их не уютом, а стерильной, гулкой тишиной и запахом древесины. Подвал, о котором говорил Женя, оказался не сырым застенком, а сверкающим хромом и кафелем медицинским блоком, больше похожим на морг премиум-класса. Яркий бестеневой свет резанул по глазам. Тэкчжу, повинуясь грубому толчку, рухнул на жесткую кушетку, чувствуя, как холодная кожа обивки пробирается под тонкую ткань его куртки. Он лежал, глядя в потолок, который медленно вращался, и слушал звон металлических инструментов. Женя двигался в поле его зрения как хищная тень — снял пальто, закатал рукава рубашки, обнажая жутковатый, блестящий шрам на левой руке, где кожа переходила в металл. — Не спать, — голос Жени прозвучал совсем рядом, и Тэкчжу почувствовал резкий запах спирта, которым протирали его рану. Следом перед глазами блеснула изогнутая хирургическая игла, зажатая в иглодержателе. — Ты должен чувствовать, как я чиню то, что другие пытались сломать. Это часть терапии. Женя навис над ним, его лицо было сосредоточенным и пугающе спокойным. — Первый стежок — за нашу встречу, Ас. Дыши глубже. Игла вошла в живую, воспаленную плоть брови без предупреждения. Кожа спружинила, сопротивляясь металлу, но Женя надавил уверенно, без колебаний, и изогнутое острие прошило край раны с сухим, отвратительным хрустом, который отдался вибрацией прямо в кости черепа Тэкчжу. Кровь тут же выступила темной бусиной, но Женя не спешил её стирать. Он наблюдал, как зрачки агента сужаются от вспышки боли, пробивающейся сквозь алкогольный туман, и эта реакция доставляла ему куда больше удовлетворения, чем вид идеально ровного шва. Левая рука, лежащая на виске Тэкчжу, сжалась, фиксируя голову в железных тисках. Это была не просто опора — это было напоминание о том, что вырваться невозможно. Холодный металл давил на кожу, контрастируя с жаром воспаления. Женя медленно потянул нить, чувствуя, как она с легким трением проходит сквозь живую плоть, стягивая края разрыва. — Не дергайся, — прошептал он, склоняясь так низко, что его дыхание щекотало уже зашитую часть кожи. — Если шов пойдет криво, мне придется разрезать и начинать заново. А я перфекционист. Ты это знаешь. Он ловко перехватил иглодержатель, готовясь ко второму проколу. В его движениях не было садизма ради садизма, это была холодная, функциональная жестокость владельца, клеймящего скот. — Второй стежок, — объявил он будничным тоном, снова поднося иглу к лицу Тэкчжу, глядя ему прямо в глаза с ледяной насмешкой. — За твой побег. За то, что ты заставил меня искать тебя в этой грязи. Острие снова вонзилось в кожу, на этот раз глубже, захватывая больше ткани. Женя видел, как напряглись мышцы на шее Тэкчжу, как побелели костяшки его рук, сжимающих края кушетки, и довольно хмыкнул. — Больно? Хорошо. Боль — это якорь. Она привязывает тебя к моменту. К этому столу. Ко мне. — Он затянул узел, намеренно резко дернув нить в конце. — Скажи мне, Ас, пока я шью... стоила эта свобода того, чтобы теперь лежать здесь и терпеть, как я вышиваю на твоем лице свою монограмму? Боль пробила алкогольный туман, как молния — темное небо. Тэкчжу не закричал — годы тренировок в подвалах разведки научили его глотать крики вместе с желчью, — но воздух с шипением покинул его легкие сквозь сжатые зубы. Его пальцы впились в края кушетки так, что кожа на костяшках побелела, грозя лопнуть, а тело непроизвольно выгнулось дугой, пытаясь уйти от источника боли. Но рука держала намертво, превращая его голову в зафиксированный в тисках образец. — Свобода... — выдохнул он, когда игла вышла наружу, увлекая за собой окровавленную нить. Голос дрожал, срываясь на хрип, но в нем все еще звенела упрямая сталь. — Она была холодной, грязной и пахла дешёвым раменом. Но знаешь, в чем разница, Богданов? Я выбирал это дерьмо сам. А твой шёлк и икра... они пахнут ошейником. Тэкчжу с трудом сфокусировал взгляд на лице своего мучителя. Свет операционной лампы создавал ореол вокруг головы Жени, делая его похожим на инфернальное божество, вершащее суд. — «Монограмма»... — Тэкчжу криво усмехнулся, и эта улыбка отозвалась новой вспышкой боли в рассеченной брови, отчего по виску скатилась горячая слеза — не от жалости к себе, а от чистого физиологического рефлекса. — Ты просто латаешь дыры, которые сам же косвенно и создал. Не льсти себе. Ты не художник, Женя. Ты — механик на свалке, который пытается починить тоталити. Он резко, игнорируя слабость, поднял руку — тяжелую, непослушную от водки, — и схватил Женю за запястье левой руки, которая держала его голову. Пальцы Тэкчжу скользнули по живой плоти, и сжались там с отчаянной силой. — Шей третий, — прошипел он, глядя в ледяные глаза напротив с вызовом смертника, которому уже нечего терять. — За то, что я все равно сбегу. Даже если мне придется отгрызть себе ногу или вырвать этот глаз вместе с твоей чертовой ниткой. Давай. Делай мне больно, если это единственный способ, которым ты умеешь трогать. Женя посмотрел на руку Тэкчжу, сжимающую его руку с холодным любопытством. Он не отдернул руку, не поморщился. Наоборот, он чуть повернул запястье и отдёрнул его. — Отгрызть ногу? — переспросил Женя мягко, почти ласково, но в этой мягкости лязгнул затвор. — Попробуй. Я заменю её протезом. Лучше, чем у меня. Хромированным, с сервоприводами. Ты будешь бегать быстрее, бить сильнее, но пульт управления останется у меня. Ты станешь конструктором, который я буду собирать и разбирать вечно, пока от твоего «я» не останется ничего, кроме биологической оболочки для моих деталей. Он не стал сбрасывать руку Тэкчжу. Вместо этого он использовал свою титановую конечность как рычаг, медленно и неотвратимо вдавливая голову агента обратно в кушетку, преодолевая жалкое сопротивление пьяных мышц. — Третий стежок, — объявил он, и его голос стал сухим, лишенным эмоций, как стук метронома. — За твою наивность. Ты думаешь, я механик на свалке? Нет, Ас. Я таксидермист. И я делаю из тебя чучело, которое будет украшать мою коллекцию вечно. Живое, дышащее, ненавидящее... но неподвижное. Игла вошла в кожу третий раз. Женя не стал церемониться, прошивая ткань глубоко и грубо, намеренно захватывая больше мяса, чтобы шрам остался заметным — не аккуратная полоска, а грубая метка владельца. Он резко дернул нить, затягивая узел с силой, заставившей Тэкчжу дернуться и зашипеть. Кровь снова брызнула, пачкая белую рубашку Жени, но тот лишь слизнул красную каплю, попавшую ему на губу. — Готово, — он с лязгом бросил окровавленный инструмент на металлический лоток, звук удара стали о сталь эхом разлетелся по стерильному подвалу. — Можешь вырывать нитки. Можешь рвать кожу. Но ты здесь. В моем доме. И завтра, когда хмель выветрится, а боль в костях станет невыносимой, ты попросишь у меня не свободы. Ты попросишь таблетку. И я дам её тебе. Но только из своего рта в твой. А теперь спи. Он нажал на кнопку на стене, и яркий операционный свет погас, погружая комнату в полумрак. Женя стянул перчатки, бросил их в урну и направился к выходу, оставляя Тэкчжу одного на холодной кушетке, в темноте, с пульсирующей болью и запахом спирта. Дверь закрылась с тяжелым, герметичным щелчком, и следом раздался звук поворачиваемого ключа. Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок, окончательно отсекая Тэкчжу от внешнего мира. Темнота подвала навалилась на него тяжелым, душным одеялом, в котором смешались запахи спирта, йода и его собственного страха, который он так старательно топил в водке. Тэкчжу медленно поднял руку, касаясь грубых, бугристых узлов на брови. Они горели огнем, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. «Таксидермист», — пронеслось в голове. Это слово было хуже любого оскорбления. Оно означало, что Женя больше не видел в нем человека, только трофей, требующий реставрации. Алкоголь, который еще минуту назад давал ложную смелость, теперь превратился в свинцовый якорь. Сознание помутилось, комната начала вращаться с тошнотворной скоростью, и Тэкчжу, не в силах больше сопротивляться гравитации и химии, провалился в тяжелое, липкое забытье прямо на жесткой кушетке. Ему снились крабы с титановыми клешнями, разрывающие его плоть, и смех Жени, звучащий из каждого угла. Пробуждение было жестоким. Оно пришло не с рассветом, а с резким щелчком включившегося света, который, казалось, выжег сетчатку. Тэкчжу зашипел, закрывая лицо рукой. Голова раскалывалась так, будто в череп загнали ржавый гвоздь и медленно поворачивали. Рот пересох до состояния пустыни, вкус во рту напоминал смесь железа и пепла. Каждая мышца тела ныла от побоев в порту и ночи на жесткой коже кушетки. Дверь открылась, впуская внутрь запах свежего кофе и дорогого парфюма — ароматы нормальной жизни, которые казались здесь издевательством. Женя вошел внутрь. Он выглядел возмутительно свежим: белая рубашка, идеально выбрит, ни следа усталости. В руках он держал серебряный поднос, на котором стоял стакан воды и лежала одна маленькая белая таблетка. Он остановился над Тэкчжу, глядя на него сверху вниз с выражением хозяина, пришедшего проведать больного питомца. — Доброе утро, чучело, — произнес он бодро, и этот голос ударил по воспаленным нервам Тэкчжу громче гонга. — Как голова? «Белуга» требует расплаты, я полагаю. Женя поставил поднос на столик с инструментами, отодвинув вчерашние окровавленные ножницы, и взял таблетку двумя пальцами. — Я же обещал, — напомнил он, подходя вплотную к кушетке. — Обезболивающее. И вода. Но руки у тебя дрожат, Ас. Ты расплещешь. Давай я помогу. Открывай рот. Свет лампы отразился в ледяных глазах Жени, когда он увидел секундную заминку Тэкчжу — эту смесь отвращения и бессилия. Он не стал ждать, пока «пациент» соизволит подчиниться. Терпение никогда не было его добродетелью, особенно когда дело касалось дрессировки. — Слишком медленно, — цокнул он языком, и этот звук прозвучал как щелчок хлыста. Женя поднес таблетку к собственным губам, зажимая белый диск зубами. Его левая рука метнулась к лицу Тэкчжу. Пальцы жестко обхватили челюсть агента, надавливая на суставы с такой механической силой, что рот Тэкчжу открылся рефлекторно, против воли, повинуясь боли и давлению. Женя не дал ему времени на вдох. Он наклонился и накрыл губы Тэкчжу своими — властно, грубо, герметично. Это был не поцелуй, а принудительная медицинская процедура, акт кормления птенца, который не хочет есть. Женя протолкнул таблетку языком глубоко в пересохший рот Тэкчжу, к самому корню, вызывая рвотный рефлекс, и тут же, не разрывая контакта, влил следом глоток воды из своего рта, который он набрал секундой ранее. Он держал рот Тэкчжу закрытым и нос зажатым, пока не почувствовал судорожный глоток — кадык дернулся под его пальцами, проталкивая химию внутрь. Только тогда Женя отстранился, наблюдая, как по подбородку агента стекает струйка воды, смешанная со слюной. Вид поверженного, глотающего с его «рук» врага вызвал у него темное, тягучее удовлетворение. — Умница, — прошептал он, вытирая мокрый подбородок Тэкчжу большим пальцем, намеренно грубо задевая губы. — Видишь? Я держу слово. А теперь вставай. У тебя десять минут, чтобы смыть с себя запах порта и вчерашней глупости. Душ справа. Одежда на стуле. И не пытайся искать выход — двери заблокированы, а окна из бронестекла. Если не выйдешь к завтраку через десять минут... я приду и помою тебя сам. И тогда губкой дело не ограничится. Время пошло. Вкус во рту был омерзительным — смесь горечи дешевой химии, крови и чужой, навязчивой близости. Тэкчжу закашлялся, сгибаясь пополам над кушеткой, и с остервенением вытер рот тыльной стороной ладони, словно пытаясь содрать кожу вместе с ощущением губ Жени. Это было унизительнее удара. Это было кормление с руки, демонстрация того, что даже базовые функции организма теперь контролируются извне. — Псих, — выдохнул он в пустоту, чувствуя, как таблетка, проглоченная насильно, начинает растворяться в желудке, посылая первую волну химического холода по венам. Часы в голове тикали. Десять минут. Зная Богданова, он ворвется ровно на десятой минуте, и угроза помыть его была не метафорой. Тэкчжу с трудом поднялся, мир качнулся, но устоял. Он поплелся в ванную, срывая с себя грязную, пропитанную потом и мазутом одежду. Душ был похож на космический корабль — черный мрамор, хромированные форсунки. Тэкчжу включил воду на максимум, не разбавляя холодной. Кипяток ударил в кожу, обжигая, заставляя зашитую бровь пульсировать, но это было необходимо. Он тер себя жесткой мочалкой до красноты, стараясь смыть не только грязь порта, но и ощущение липких пальцев Жени на своей шее. Вода, стекающая в слив, была бурой. Одежда, оставленная на стуле, была насмешкой. Никакого тактического белья или удобных джинсов. Мягкие, домашние брюки из дорогой шерсти и кремовый кашемировый свитер с высоким горлом. Одежда для куклы, которую сажают на полку. Тэкчжу с ненавистью натянул свитер, чувствуя, как мягкая ткань душит, скрывая синяки на шее, но не давая забыть о них. Размер подошел идеально. Это бесило больше всего. Он взглянул в зеркало. Из стекла на него смотрел призрак с серым лицом и грубым, черным швом над глазом, который действительно напоминал подпись безумного художника. — Ты выбрался из могилы только для того, чтобы попасть в кукольный домик, — сказал он своему отражению. Время истекло. Тэкчжу вышел из подвала, поднимаясь по лестнице на запах кофе, который становился все сильнее. Он вошел в просторную столовую, залитую серым зимним светом из панорамных окон. За длинным столом, накрытым на двоих, сидел Женя. Он читал газету, и вид у него был пугающе мирный, если не считать того, что рядом с чашкой кофе лежал тяжелый боевой пистолет, используемый вместо пресс-папье. Тэкчжу остановился в дверях, сунув руки в карманы мягких брюк, чтобы скрыть их дрожь — то ли от отходняка, то ли от бешенства. — Я помылся, — произнес он сухо, глядя на профиль «мужа». — Можешь вычеркнуть этот пункт из своего списка дрессировки. Что дальше? Принести тебе тапочки в зубах? Женя медленно, с театральной неспешностью сложил газету, откладывая её в сторону. Звук шуршащей бумаги в звенящей тишине столовой показался оглушительным. Он не спешил отвечать, позволив своему взгляду — тяжелому, ощутимому физически — скользнуть по фигуре Тэкчжу. Кремовый кашемир мягко облегал плечи, скрывая напряженные мышцы, и этот контраст — уютная, домашняя одежда на теле загнанного убийцы с грубым швом на лице — вызвал у Жени прилив темного эстетического удовольствия. — Тапочки? — переспросил он, и уголок его рта дернулся в ленивой усмешке. — У меня есть специально обученные доберманы для того, чтобы носить вещи. А у тебя, Ас, функционал посложнее. И куда более захватывающий. Он взял чашку с кофе, сделал глоток, не сводя глаз с Тэкчжу, словно пробуя на вкус его раздражение. — Тебе идет этот цвет. Он делает тебя... мягче. Послушнее. Визуально, конечно. Внутри ты все еще комок колючей проволоки, но мы это исправим. Женя небрежным движением руки, в которой блеснул металл часов, сдвинул тяжелый «Sig Sauer» в сторону, освобождая вид на тарелку напротив. Там лежал стейк с кровью — medium rare, почти сырой в центре, — и аккуратно нарезанные овощи. Завтрак хищника, а не пациента. — Садись, — голос стал жестче, потеряв нотки игривости. Это была команда. — И ешь. Твой гемоглобин на дне, а мне нужно, чтобы ты был в сознании. Сегодня у нас насыщенный день. Мы будем восстанавливать твою память. Я покажу тебе, как мы жили, пока ты играл в шпиона в Азии. Он взял нож и вилку, отрезая кусок от своего стейка, но замер, глядя на Тэкчжу поверх серебряных приборов. — И не смотри на нож так жадно. Если ты попытаешься схватить его, я прострелю тебе колено под столом. Я ем быстрее, чем ты думаешь. Приятного аппетита, муж. Запах полусырого мяса ударил в нос, смешиваясь с ароматом кофе, и к горлу Тэкчжу подкатил тяжелый, тошнотворный ком. Желудок, измученный алкоголем и стрессом, сжался в спазме, протестуя против еды, но инстинкт выживания был громче. Ему нужны были силы. Не для того, чтобы радовать Женю, а для того, чтобы при первой же возможности воткнуть этот самый нож ему в глазницу, а не в колено. Тэкчжу прошел к столу, ступая бесшумно в мягких носках, чувствуя себя клоуном в этом кашемировом маскараде. Он отодвинул тяжелый дубовый стул с противным скрежетом по паркету — единственным звуком, которым он мог нарушить эту идеальную симфонию завтрака. — Если ты прострелишь мне колено, — произнес он, опускаясь на стул и глядя на «Sig Sauer» с ледяным спокойствием, — тебе придется носить меня на руках не только в душ, но и до туалета. А учитывая твою страсть к эстетике, сомневаюсь, что роль сиделки при калеке тебя возбуждает так же сильно, как роль надзирателя. Он взял приборы. Серебро было холодным и тяжелым. Тэкчжу не стал смотреть на Женю. Он смотрел на кусок мяса, истекающий красным соком на белоснежном фарфоре. Это напоминало операционный стол в подвале. Резким, хищным движением он отрезал кусок стейка — нож вошел в волокна слишком легко, словно в масло. — Моя память в порядке, Богданов, — сказал он, отправляя мясо в рот и пережевывая его с усилием, чувствуя вкус железа, который, казалось, теперь будет преследовать его вечно. — Я помню всё. И остров. И Берлин. И то, как ты скулил, когда я давил тебе на шрам. Так что не трать время на экскурсии по прошлому. Лучше скажи, какова цена билета на выход в этот раз? Или мне снова придется угнать твой самолёт? Он проглотил кусок, который упал в желудок как камень, и поднял на Женю взгляд, в котором, несмотря на бледность и швы, горел темный, упрямый огонь. — Потому что «мягким» и «послушным» я буду только в гробу. И то, если ты заколотишь крышку гвоздями-сотками. Женя не притронулся к своей еде. Он наблюдал за тем, как Тэкчжу жует мясо, с таким же вниманием, с каким питон наблюдает за кроликом, проходящим по пищеводу. Слова о «сиделке» вызвали у него сухой, лающий смешок. Он протянул руку и накрыл ладонью тяжелый ствол «Sig Sauer», поглаживая холодный металл большим пальцем. — Ты недооцениваешь мою преданность, — произнес он с издевательской нежностью. — Я столько раз спасал твою задницу. Я зашил твое лицо. Я помыл тебя, пока ты был в отключке. Если понадобится носить тебя в туалет... поверь, я сделаю из этого ритуал, который унизит тебя больше, чем сама беспомощность. Он взял свой бокал с водой, сделал глоток и посмотрел на Тэкчжу поверх стекла. Взгляд его ледяных глаз стал жестким, потеряв всякий намек на юмор. — А насчет цены билета... — Женя поставил бокал на стол с глухим стуком. — Инфляция, Ас. Цены выросли. Теперь валюта — не чертежи и не деньги. Валюта — это ты. Весь. Без остатка. Богданов вдруг резко подался вперед, через стол. Его рука схватила столовый нож, лежащий рядом с его тарелкой, и одним молниеносным движением вонзила его в деревянную столешницу, в сантиметре от пальцев Тэкчжу, сжимающих вилку. Лезвие вошло глубоко, вибрируя от силы удара. — Выхода нет, — прорычал он, и его лицо исказилось темной, собственнической яростью. — Вертолёта нет. Порта нет. Твоего Агентства, считай, тоже нет. Ты умер во Владивостоке, Квон. И на этот раз навсегда. Смирись с этим. Здесь только я. И мы будем играть в «семью», пока ты не поверишь в это так же искренне, как веришь в боль от моей иглы. Он откинулся на спинку стула, возвращая маску светского безразличия, но его глаза продолжали сверлить Тэкчжу. — Ешь. Тебе понадобятся силы. После завтрака мы поедем на полигон. Я хочу посмотреть, не сбился ли твой прицел. Если ты будешь мазать... я накажу тебя. И поверь, методы воспитания у меня обширные. Вибрация рукояти ножа, вогнанного в дуб, затихла не сразу, но Тэкчжу даже не моргнул. Он смотрел на лезвие, которое отсекло край его салфетки, с видом человека, оценивающего ущерб, нанесенный интерьеру, а не угрозу собственной жизни. Страх был, но он был заперт глубоко внутри, под слоями профессиональной деформации и холодной ярости. Тэкчжу медленно, демонстративно продолжил резать мясо, хотя нож в столе мешал движению локтя. — Ты испортил столешницу, — заметил он ровным голосом, отправляя в рот очередной кусок стейка. — Людовик XIV бы не одобрил. Но для «семьи» маньяков — в самый раз. Он жевал механически, чувствуя, как пища проваливается в желудок, давая необходимую энергию. Слова о смерти во Владивостоке не стали откровением. Он знал это. Он чувствовал это с того момента, как увидел фары «Гелендвагена». Но признать это вслух — значило сдаться, а этого Тэкчжу не планировал. Когда тарелка опустела, он аккуратно положил приборы параллельно друг другу, вытер губы уцелевшим краем салфетки и, наконец, посмотрел на Женю. В его взгляде не было покорности — только расчет. — Полигон? — переспросил он, и в глубине его темных глаз вспыхнул опасный интерес. — Ты хочешь дать мне в руки заряженное оружие, Богданов? После того, как я обещал тебя убить? Либо ты настолько уверен в своем бессмертии, либо твой титан давит на мозг, вызывая суицидальные наклонности. Тэкчжу медленно поднялся из-за стола, опираясь руками на спинку стула. Головокружение отступило, сменившись звенящей концентрацией. — Я поеду. Не ради твоих угроз, а ради того, чтобы почувствовать отдачу в плече. Но учти: если я буду мазать, это не потому, что прицел сбился. А потому, что ты накачал меня химией. И если ты решишь меня «наказать»... — он криво усмехнулся, касаясь пальцами свежего шва на брови. — ...убедись, что я не буду вооружен в этот момент. Потому что на этот раз я буду стрелять не по мишеням. Веди, папочка. Посмотрим, кто из нас лучший стрелок.