В западне

Слово «папочка», брошенное с такой ядовитой интонацией, подействовало на Женю как разряд дефибриллятора. Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая остатки радужки. Он медленно поднялся, забрал со стола свой «Sig Sauer» и подошел к Тэкчжу вплотную, игнорируя личное пространство. — «Папочка»? — переспросил он, и его голос упал до низкого, вибрирующего баритона. — Осторожнее с терминами, Ас. В психоанализе это говорит о скрытом желании подчиняться. А я ведь могу и поверить. Он не стал надевать пальто, оставшись в одной рубашке, несмотря на мороз за окном. Женя жестом указал на выход во внутренний двор. — Суицидальные наклонности? Нет. Просто скука. И любопытство. Я хочу видеть, дрогнет ли твоя рука, когда в прицеле будет не картон, а шанс на свободу. Путь до стрелковой галереи был коротким — расчищенная дорожка вела к крытому навесу на заднем дворе, где виднелись мишенные установки. Снег хрустел под ногами, воздух был кристально чистым и морозным. Женя шел чуть позади, контролируя каждое движение Тэкчжу, держа руку недалеко от кобуры, хотя его поза излучала расслабленность. На рубеже он остановился, снял с предохранителя свой пистолет, но не отдал его. Вместо этого он достал из сейфа на столе массивный револьвер Smith & Wesson 500-го калибра. Оружие для охоты на медведей. Тяжелое, с чудовищной отдачей. — Шесть патронов, — произнес Женя, взвешивая блестящий хром в руке. — Отдача такая, что неподготовленному человеку выбивает кисть. Но ты ведь не новичок. Он подошел к Тэкчжу сзади, вплотную, прижимаясь грудью к его спине. Его дыхание обожгло ухо агента, а титановая рука скользнула по талии Тэкчжу, жестко фиксируя его на месте. Правой рукой Женя протянул револьвер, вкладывая его в ладонь Тэкчжу, но не отпуская полностью. — Вон там, на пятидесяти метрах. Пять тарелок. Шестая пуля — для импровизации. — Он коснулся губами виска Тэкчжу, прямо возле шва. — Я стою за твоей спиной, Ас. Мое сердце — слева. Мой пистолет — у твоего позвоночника. Если ты развернешь ствол хотя бы на градус в мою сторону... я выстрелю первым. Твой позвоночник перебьет раньше, чем ты нажмешь на спуск. Женя медленно убрал руку с рукояти револьвера, оставляя Тэкчжу наедине с тяжелым оружием и выбором. — Стреляй. Докажи мне, что ты все еще тот самый бешеный пес, которого я купил, а не кашемировая кукла. Время пошло. Тяжесть «Smith & Wesson» в руке была единственной честной вещью за это утро. Холодная сталь рукояти приятно холодиль ладонь, контрастируя с жаром тела Жени, прижатого к спине. Тэкчжу чувствовал каждый дюйм этого контакта: твердость ствола «Sig Sauer», упирающегося в позвонок, жесткость титанового плеча и спокойное, ритмичное дыхание зверя, который ждал представления. — Психоанализ оставь для тех, у кого есть душа, Богданов, — сухо бросил Тэкчжу, взводя курок. Звук щелчка в морозном воздухе прозвучал четко и фатально. — У нас с тобой только инстинкты и баллистика. Он не стал тратить время на прицеливание. Это было бы признаком слабости. Он вскинул тяжелый ствол, и первый выстрел разорвал тишину леса грохотом, похожим на удар грома. Вспышка пламени из дула на секунду ослепила, а отдача была чудовищной — она не просто толкнула руку назад, она попыталась вывернуть кисть и плечевой сустав. Если бы Тэкчжу не был готов, пистолет вылетел бы из рук. Металлическая тарелка на пятьдесят метров разлетелась вдребезги. Тэкчжу не остановился. Он использовал инерцию отдачи, позволяя своему телу откидываться назад, прямо на Женю, используя его грудь как живой упор. Это была наглость, граничащая с самоубийством — наваливаться на человека, который держит пистолет у твоего позвоночника. Но Тэкчжу знал: Женя не выстрелит. Ему слишком интересно. Бах. Вторая тарелка. Бах. Третья. Грохот бил по ушам, запах сгоревшего пороха смешивался с морозной свежестью, заполняя легкие. Рука Тэкчжу ныла, каждый выстрел отдавался в зашитой брови пульсирующей болью, но он вошел в ритм. Ярость находила выход через ствол 500-го калибра. Бах. Бах. Пять тарелок были уничтожены. В барабане остался один патрон. Тот самый, для импровизации. Тэкчжу не опустил оружие. Дым вился из ствола серой змейкой. Он чувствовал, как напрягся Женя за его спиной, ожидая развязки. Тэкчжу медленно выдохнул, облачко пара коснулось лица русского. — Импровизация... — прохрипел он. Вместо того чтобы пытаться развернуться или стрелять в небо, Тэкчжу резко опустил ствол вниз и чуть вправо, целясь в толстый деревянный брус, на котором держался навес над их головами, в метре от них. Бах. Пуля калибра .50 превратила дерево в щепки. Опора с хрустом переломилась, и тяжелая крыша навеса, нагруженная снегом, с грохотом накренилась и рухнула перед ними, подняв облако снежной пыли, но не задев их самих. Это был выстрел, который разрушил декорации, оставив актеров стоять на краю хаоса. Тэкчжу откинул барабан, вытряхивая дымящиеся гильзы в снег у дорогих ботинок Жени. — Мимо, — сказал он, поворачивая голову так, что его щека почти коснулась лица Богданова. В глазах Тэкчжу стоял темный, злой триумф. — Я целился в несущую конструкцию твоего эго. Но, кажется, задел только крышу. Твоя очередь, «папочка». Убери пушку от моей спины, пока она не примерзла. Грохот обрушившейся крыши стих, уступив место звенящей, ватной тишине, в которой слышалось лишь тяжелое дыхание Тэкчжу и скрип оседающей снежной пыли. Облако ледяной крошки окутало их, оседая на плечах, волосах и дымящемся стволе револьвера. Женя не шелохнулся, когда тяжелые балки рухнули в метре от них. Он даже не моргнул, словно обрушение конструкции было запланированной частью фейерверка. Он медленно убрал «Sig Sauer» от позвоночника Тэкчжу, но не разорвал контакт. Напротив, он подался вперед, вжимаясь пахом в ягодицы агента, позволяя тому почувствовать, что единственной твердой опорой в этом хаосе остается он, Женя. — Впечатляет, — прошептал он в самое ухо Тэкчжу, и его голос был пропитан темным, густым удовольствием. — Ты разрушил навес стоимостью в двадцать тысяч долларов, чтобы поставить точку в споре. Это... расточительно. И очень по-русски. Мне нравится. Женя плавным движением убрал свой пистолет в кобуру и тут же перехватил правую руку Тэкчжу — ту, что все еще сжимала рукоять монструозного револьвера. Его пальцы — смесь теплой кожи и холодного металла — жестко, профессионально ощупали запястье агента. Кожа там уже покраснела и начала припухать: отдача 500-го калибра не прощала ошибок, даже если стрелок был асом. — Сустав цел, но связки ты потянул, — констатировал он сухо, как врач в травмпункте. — Ты стрелял на чистой злости, игнорируя технику. Рука завтра распухнет так, что ты не сможешь удержать даже ложку. Он мягко, но настойчиво разжал пальцы Тэкчжу, забирая пустое оружие. Тяжелый «Smith & Wesson» перекочевал в его руку, словно игрушка. Женя взвесил его, глядя на дымящиеся гильзы в снегу, а затем швырнул револьвер в сугроб, прямо поверх обломков крыши. — Ты прошел тест, Ас. Твой прицел не сбился. Сбился твой инстинкт самосохранения, но это мы поправим. Женя развернул Тэкчжу к себе лицом, хватая его за лацканы того самого мягкого кашемирового свитера, и рывком притянул к себе. В его глазах плясали бесы. — «Папочка» доволен, — произнес он с ядовитой ухмылкой, стряхивая снежную пыль с плеча Тэкчжу. — Ты доказал, что у тебя есть зубы. Но теперь у тебя дрожат колени. Адреналин уходит, Квон. И скоро тебя накроет так, что ты рухнешь прямо здесь, в этот сугроб. Он подставил свое левое, титановое плечо, жесткое, как камень. — Опирайся. Мы идем обратно. И молись, чтобы мой повар не увидел, что ты сделал с его любимым навесом для барбекю. Следующий урок будет не на стрельбище. Следующий урок будет в спальне. Тебе нужно научиться расслабляться без того, чтобы разрушать недвижимость. Иди. Тэкчжу посмотрел на свою правую руку. Она висела плетью, и пульсация в запястье была такой, словно там завелось второе сердце — злое и больное. Кожа наливалась пунцовым, предвещая синяк, который будет чернее ночи. Он попытался сжать кулак, но пальцы отозвались лишь мелкой, судорожной дрожью. Женя был прав: ложку завтра он не удержит. Но признать это вслух было бы капитуляцией. — Барбекю вредно для здоровья, — выдохнул он, и облачко пара вырвалось изо рта вместе с горьким смешком. — Особенно под твоим присмотром. Он не стал отталкивать подставленное плечо. Гордость — это роскошь для здоровых, а Тэкчжу сейчас чувствовал себя так, словно его пропустили через мясорубку. Он навалился на левую сторону Жени, чувствуя под дорогой тканью жесткость металла. Это было похоже на то, как опираешься на фонарный столб — надежно, холодно и бездушно. — Не обольщайся, — пробормотал он, когда они двинулись к дому, оставляя за спиной руины навеса. Ноги заплетались в глубоком снегу, и каждый шаг давался с боем. — Я опираюсь на тебя только потому, что ты — виновник этого состояния. Ты меня напоил, ты меня зашил, ты дал мне пушку. Неси ответственность за свой «актив». Они вошли в тепло дома, и контраст температур ударил по сознанию новой волной дурноты. Тэкчжу зажмурился, когда тепло окутало его, вызывая головокружение. Слова про спальню и «уроки расслабления» долетали до него сквозь вату в ушах, но смысл их был ясен и отвратителен. — Урок в спальне... — повторил он, когда Женя подвел его к лестнице. Тэкчжу остановился, хватаясь здоровой рукой за перила, чтобы не упасть, и посмотрел на русского мутным, тяжелым взглядом. — Если ты планируешь трахнуть меня сейчас, Богданов, то учти: это будет акт некрофилии. Я не чувствую своего тела ниже шеи. Он скривился, когда боль в запястье снова прострелила руку до самого локтя. — Но если твое понятие «расслабления» включает в себя лед и молчание... то веди. Я слишком устал, чтобы сопротивляться гравитации. Но не думай, что это согласие. Это просто... технический перерыв в войне. Женя рассмеялся — тихо, сухо, где-то в глубине горла. Этот звук напоминал хруст снега под сапогом. Упоминание некрофилии его не оскорбило, а скорее позабавило, как неудачная шутка ребенка, который пытается казаться взрослым и циничным. — Некрофилия — это скучно, Ас. Мертвые не сопротивляются, а я люблю, когда добыча кусается, — ответил он, легко, почти без усилий подхватывая Тэкчжу под здоровый бок своей титановой рукой. Металл под тканью рубашки работал как гидравлический подъемник, принимая на себя вес почти потерявшего сознание агента. — Так что расслабься. Мой интерес к твоему телу в таком состоянии чисто... реставрационный. Подъем по лестнице превратился в унизительную демонстрацию силы. Тэкчжу перебирал ногами, но фактически его тащили вверх, как мешок с трофеями. Женя не сбил дыхания, его пульс оставался ровным, пока он волок сто килограммов живого веса в свою берлогу. Спальня, куда они вошли, была размером с ангар. Огромная кровать king-size стояла посреди комнаты как алтарь, застеленная темным, почти черным шелком. Женя не стал церемониться: он подвел Тэкчжу к краю и толкнул его в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы лишить равновесия. Тэкчжу рухнул на матрас, который, вопреки ожиданиям, оказался жестким, ортопедическим, не прощающим слабости. — «Технический перерыв», — повторил Женя, направляясь к мини-бару, где стояло ведерко со льдом. — Хорошо. Я принимаю твои условия. Но только потому, что опухшая рука помешает тебе выполнять мои команды. Он вернулся к кровати, держа в руке полотенце, в которое был завернут лед. Женя сел на край матраса, рядом с бедрами Тэкчжу, и без предупреждения схватил его правую руку. Движения были быстрыми и жесткими: он закатал рукав кашемирового свитера до локтя, обнажая покрасневшее, уже начинающее синеть запястье. — Смотри, — скомандовал он, прикладывая ледяной компресс к воспаленному суставу. Холод обжег кожу, заставив руку дернуться, но Женя удержал её на месте своим железным хватом. — Видишь, как быстро наливается? Завтра будет фиолетовым. Ты идиот, Женя. Но везучий идиот. Связки целы. Он наклонился ниже, глядя в полуприкрытые глаза Тэкчжу. — Спи. Набирайся сил. Лед я буду менять каждые два часа. И не надейся, что я уйду. Я буду сидеть здесь, в этом кресле, читать отчеты о том, как твое начальство списывает тебя в утиль, и слушать, как ты дышишь. Ты хотел перемирия? Получай. Но когда ты проснешься и отек спадет... война продолжится. И я начну наступление с тыла. Это, кстати, не метафора. Холод от полотенца со льдом прострелил руку до самого плеча, вырывая из горла Тэкчжу сдавленный, шипящий выдох. Но он не попытался вырваться. Отчасти потому, что титановая хватка Жени была надежнее наручников, отчасти — потому что этот ледяной ожог был единственным, что удерживало его сознание от падения в черную яму. Шелк под затылком был скользким и прохладным, как вода в ночном бассейне. Тэкчжу чувствовал, как жесткий матрас давит на позвоночник, распрямляя уставшую спину, и это ощущение было предательски приятным. — Наступление с тыла... — пробормотал он, не открывая глаз. Язык еле ворочался, слова выходили смазанными, пьяными. — ...это так предсказуемо, Богданов. Ты всегда любил бить в спину. Это стиль не полководца, а... мародера. Он попытался сфокусировать взгляд на Жене, но увидел лишь размытое пятно — белую рубашку и блеск металла. — Читай свои отчеты, — выдохнул он, окончательно сдаваясь гравитации. — Узнаешь... сколько я стою на самом деле. Может, поймешь... что переплатил за этот актив. Веки налились свинцом. Последнее, что он почувствовал перед тем, как отключиться, было не унижение и не страх, а странное, извращенное чувство безопасности. В этом доме, с этим монстром в кресле, никто другой не посмеет его тронуть. NIS, триады, портовые бандиты — все они остались за периметром. Здесь был только один хищник, и он был сыт. — Не буди меня... — прошептал Тэкчжу в подушку, и его дыхание выровнялось, став глубоким и тяжелым. — ...даже если начнется ядерная война. Особенно... если она начнется. Тьма сомкнулась над ним мгновенно. Он провалился в сон без сновидений — глубокий, черный колодец, на дне которого его ждала тишина. А рядом, в кожаном кресле, под светом торшера, остался сидеть его личный кошмар, охраняющий его покой с пистолетом и льдом. Технический перерыв начался. Сон Тэкчжу был тяжелым, медикаментозным провалом, но для Жени это было время работы. Он просидел в кресле еще час, наблюдая, как грудная клетка агента мерно вздымается, а лицо, лишенное маски цинизма, становится почти спокойным. Но идиллия была разрушена вибрацией телефона. «Проблемы на таможне. Груз задержан. Нужен личный допуск». Женя выругался, сбрасывая вызов, но понимая, что ехать придется. Он поднялся, бесшумно сменил подтаявший лед на руке Тэкчжу на свежий пакет, и на секунду задержал пальцы на его шее, проверяя пульс. — Спи, Ас, — прошептал он в темноту. — Я скоро вернусь. И мы продолжим «урок». Он вышел, заперев дверь снаружи на электронный замок, уверенный, что его крепость неприступна. Охрана по периметру, датчики движения, бронированные стекла — Женя Богданов был параноиком, и это спасало ему жизнь. Но в этот раз он недооценил не защиту, а настойчивость своих старых врагов. Прошло три часа. Дом погрузился в глухую, зимнюю ночь. Тэкчжу разбудил не звук, а его отсутствие. Гул генератора, который фоном звучал в доме, внезапно оборвался. Тишина стала плотной, ватной, давящей на уши. Инстинкт, выработанный годами работы под прикрытием, пробил пелену снотворного и алкоголя. Тэкчжу открыл глаза, глядя в темноту. Рука ныла тупой, ноющей болью, голова была тяжелой, как чугунный котел. Щелчок. Едва слышный звук открываемого замка. Не электронный писк кода, который использовал Женя, а механический скрежет отмычки или высверливания личинки. Дверь спальни медленно, без скрипа отворилась. В проем скользнул луч тактического фонаря, разрезая мрак. За ним — силуэт. Затем второй. Тэкчжу, все еще лежащий на кровати, скосил глаза. Это была не охрана. Черный камуфляж, отсутствие опознавательных знаков, приборы ночного видения и глушители на короткоствольных автоматах. Профессионалы. Чистильщики. Они двигались бесшумно, беря кровать в кольцо. Тэкчжу понял: дергаться за оружием или пытаться вступить в рукопашную с поврежденной рукой и в таком состоянии — это верная смерть. Он лишь напрягся, готовый к рывку, но свет фонаря ударил ему прямо в лицо, ослепляя. — Цель обнаружена, — произнес механический, искаженный маской голос. — Кровать. Луч света скользнул по лицу Тэкчжу, задержавшись на шраме и азиатских чертах. Пауза. — Отрицательно. Это не Богданов. — Где объект? — Дом пуст. Охрана на периметре нейтрализована. Один из бойцов подошел ближе, дуло автомата уперлось Тэкчжу в лоб, прямо между глаз. Холод металла был знакомым, но от этого не менее неприятным. — Кто ты? — спросил голос без интонации. Тэкчжу хотел огрызнуться, сказать что-то вроде «твоя смерть», но язык был сухим, а тело вялым. — Гость... — прохрипел он. — Это «Призрак». Кореец, — опознал его второй боец, видимо, сверившись с базой данных на планшете. — Квон Тэкчжу. Агент NIS. Считается погибшим. — Свидетель? — Хуже. Рычаг. Богданов не оставляет гостей в своей постели. Если он здесь, значит, он важен. Командир группы принял решение мгновенно. — Забираем. Если не достали Короля, возьмем Королеву. Он выменяет его. Или придет за ним, и мы убьем обоих. Тэкчжу попытался перекатиться, ударить здоровой рукой, но реакция подвела. Приклад автомата с коротким, глухим стуком врезался ему в висок. Мир вспыхнул белым, а затем погас окончательно. На голову ему натянули плотный, пахнущий пылью мешок. Руки — здоровую и опухшую, сломанную — грубо стянули пластиковой стяжкой за спиной, заставив его застонать сквозь бессознательное состояние от пронзившей запястье боли. Его подняли, как тряпичную куклу, и поволокли к выходу, оставляя пустую постель и тающий лед в ведерке единственными свидетелями того, что у Жени что-то украли. Самое ценное, что было в этом доме. Возвращение Жени было не триумфальным, а зловещим. «Гелендваген» разрезал фарами темноту, но вместо того, чтобы высветить закрытые ворота периметра, лучи провалились в черную дыру. Створки были распахнуты. Будка охраны темная. Генератор молчал. Женя не стал въезжать во двор. Он заглушил мотор за сто метров, выключил фары и вышел в ночь, растворяясь в ней. В руке уже был «Sig Sauer», снятый с предохранителя. Теперь он был не хозяином, возвращающимся домой, а хищником, заходящим в чужие угодья. Первый труп он нашел у крыльца. Начальник смены охраны. Горло перерезано от уха до уха, чисто, профессионально. Никакой стрельбы, никакого шума. — Чистильщики, — беззвучно определил Женя, переступая через тело. Его пульс даже не ускорился. Внутри включился холодный, аналитический компьютер. Дом встретил его могильной тишиной и запахом. Тонким, едва уловимым запахом чужого пота, озона и... страха. Женя двигался быстро, игнорируя первый этаж. Он знал, где была цель. Лестница. Коридор. Дверь спальни, которая должна была быть закрыта на электронный замок, была приоткрыта. Механизм был высверлен. Он толкнул дверь стволом пистолета и ворвался внутрь, готовый стрелять. Пусто. Луч тактического фонаря, закрепленного под стволом пистолета, выхватил из темноты смятую постель. Одеяло на полу. Ведерко со льдом, превратившимся в воду, опрокинуто, лужа натекла на дорогой ковер. И пустота. Та звенящая, оглушительная пустота, которая бывает только там, где секунду назад была жизнь. Женя подошел к кровати. Он не стал искать следы борьбы — их почти не было. Тэкчжу взяли спящим или вырубленным. Он провел рукой по простыне там, где должна была лежать голова агента. Ткань была едва теплой. Они ушли недавно. Минут десять, не больше. Его взгляд упал на пол. Пластиковая стяжка — обрезок. И капля крови на паркете. Видимо, когда его вязали, повредили больную руку. — Выблядки, — выдохнул Женя. Это не был крик. Это был звук трескающегося ледника. Он не паниковал. Он не чувствовал горя. Он чувствовал ярость такой концентрации, что она могла бы прожечь дыру в обшивке корабля. Кто-то вошел в его дом. Кто-то убил его людей. И кто-то забрал его вещь. Его трофей. Его Аса. Женя подошел к стене, сдвинул картину с пейзажем, и набрал код на скрытой панели. Экран системы наблюдения вспыхнул. Камеры периметра были отключены, но резервная система внутри спальни работала автономно. Он отмотал запись назад. Черные фигуры. Удар прикладом. Мешок на голове. «Королева». Женя замер, глядя на стоп-кадр, где бесчувственное тело Тэкчжу волокут по полу его спальни. — Королева? — переспросил он у экрана, и его губы растянулись в страшной, мертвой улыбке. — Вы ошиблись фигурой, господа. Вы украли не Королеву. Вы украли чеку от гранаты. Он достал телефон. Единственный номер, который он набрал, принадлежал человеку, который отвечал за «мокрые» дела в радиусе тысячи километров. — Поднять всех, — приказал Женя, выходя из спальни. Его голос был ровным, как кардиограмма покойника. — Перекрыть трассу. Поднять в воздух дроны. Любой черный фургон или джип без опознавательных знаков — огонь на поражение по колесам. Если с головы заложника упадет хоть волос... я вырежу ваши семьи до седьмого колена. Он сбежал по лестнице, на ходу перезаряжая обойму на бронебойные. — Ты хотел войны, Ас? — прошептал он, выходя в морозную ночь, где уже начинал падать снег, скрывая следы похитителей. — Ты ее получил. Но спасать я тебя буду не как принц. Я приду как всадник Апокалипсиса. Женя сел в «Гелендваген», двигатель взревел, и машина сорвалась с места, разбрызгивая гравий. Охота началась. И на этот раз пленных брать не будут. Мир вернулся запахом пыльного мешка и вкусом собственной крови. Тэкчжу пришел в себя от жесткого удара: фургон, в котором его везли, подскочил на ухабе, и голова агента, не защищенная ничем, кроме плотной ткани мешка, встретилась с ребристым металлическим полом. Боль в правой руке, вывернутой за спину и стянутой пластиком, была уже не пульсирующей — она была всепоглощающей. Казалось, запястье облили бензином и подожгли. Отек, о котором предупреждал Женя, видимо, достиг пика, и жесткая стяжка врезалась в распухшую плоть, перекрывая кровоток. Тэкчжу сдавленно застонал в пыльную ткань, не в силах сдержаться. — Очнулась, спящая красавица, — раздался голос где-то сверху. Грубый, с хрипотцой дешевых сигарет. Удар ботинком под ребра заставил Тэкчжу свернуться калачиком, насколько позволяли путы. — Сиди тихо, кореец. Твой папик скоро выйдет на связь. Тэкчжу лежал на ледяном полу, чувствуя вибрацию карданного вала под щекой. Ситуация была до смешного, до истерики ироничной. Он мечтал сбежать из клетки Жени, и вселенная исполнила его желание с извращенной точностью джинна. Теперь он был свободен от Богданова, но цена этой свободы — багажник наемников, которые, судя по разговорам, считали его любовником олигарха, а значит — товаром. — «Папик»... — прохрипел Тэкчжу сквозь ткань, и его голос был полон злого веселья. — Вы идиоты... Вы не представляете... что вы разбудили. — Заткни его, — буркнул водитель. — Он меня нервирует. — Да брось, пусть скулит. Богданов заплатит за него любые деньги. Мы взяли его тепленьким, из его же постели. Это джекпот. Тэкчжу закрыл глаза под мешком. Джекпот. Они думали, что украли кошелек, а на самом деле сунули руку в реактор. Он почти физически ощущал, как где-то там, в ночи, за ними несется черная тень. Он не надеялся на спасение. Он боялся того, как именно будет выглядеть это спасение. Женя не простит, что у него забрали игрушку. И он не простит игрушке, что та позволила себя забрать. Внезапно фургон резко вильнул, шины взвизгнули по наледи. Тэкчжу швырнуло от стенки к стенке. — Что за херня? — рявкнул старший группы. — Сзади! — крикнул водитель, и в его голосе прорезалась паника. — Джип! Он идет на таран! Свет фар, пробивший задние стекла фургона, был таким ярким, что Тэкчжу почувствовал его даже сквозь плотную ткань мешка. Рык двигателя приближающегося зверя перекрыл шум дороги. — Это он! — заорал водитель. — Он один! — Гаси его! Открывай огонь! Тэкчжу сжался в комок, прижимаясь к полу, когда над его головой стекло задней двери разлетелось вдребезги, осыпая его осколками. Автоматная очередь из салона фургона разорвала ночь, но ответ не заставил себя ждать. Тэкчжу почувствовал не звук, а удар — страшный, тяжелый удар в бампер, от которого фургон едва не перевернулся на полной скорости. Всадник Апокалипсиса постучался в дверь. Удар был не просто тараном — это была хирургическая операция, выполненная кувалдой весом в три тонны. Женя не просто бил в бампер; он выждал момент, когда фургон войдет в поворот на обледенелой трассе, и ударил в заднее левое крыло. Физика сделала остальное. Фургон потерял сцепление с дорогой мгновенно. Его закрутило волчком, и мир для Тэкчжу превратился в центрифугу, наполненную скрежетом металла и криками обреченных. Машина вылетела в кювет, пропахала снег боком, накренилась и с оглушительным грохотом опрокинулась на бок. Тэкчжу швырнуло о стенку, выбив воздух из легких. Затем он рухнул вниз, на то, что раньше было боковой панелью. Сверху на него посыпался какой-то хлам, инструменты и один из наемников, который при приземлении издал влажный, булькающий хруст — видимо, сломал шею. Наступила тишина. Зловещая, звенящая тишина, нарушаемая лишь шипением пробитого радиатора и стонами выживших. Двигатель фургона заглох. Снаружи послышался хруст снега. Тяжелые, размеренные шаги. Никакой спешки. — Вылезай, — голос Жени прозвучал приглушенно, но четко. — Если сможешь. Водитель фургона, висящий на ремне безопасности в разбитой кабине, попытался поднять автомат, выбив остатки лобового стекла. — Иди на... — начал он, но фраза оборвалась сухим, одиночным выстрелом. Тело водителя обмякло. Тэкчжу лежал в темноте кузова, чувствуя, как по лицу под мешком течет что-то теплое. Кровь. Его или чужая — непонятно. Он слышал, как Женя обходит фургон. Скрежет металла. Задние двери, перекошенные ударом, не поддавались. — Упрямые, — прокомментировал Женя с ледяным спокойствием. Раздался еще один выстрел — в замок. Затем звук удара ногой — мощный, титановый пинок, от которого дверь сорвало с петель с жалобным визгом стали. Ледяной ночной воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом бойни. Чьи-то руки — одна в кожаной перчатке, другая жесткая и холодная — схватили Тэкчжу за шкирку и рывком, не заботясь о его травмах, выволокли наружу, прямо в глубокий снег. Тэкчжу упал на колени, жадно хватая ртом воздух сквозь ткань. Свет фар «Гелендвагена» бил в спину, создавая длинную тень, которая накрывала его с головой. — Снимай, — приказал Женя. Он не стал делать это сам. Он стоял над Тэкчжу, держа пистолет опущенным вниз, и смотрел на дрожащую фигуру у своих ног. Тэкчжу, кряхтя от боли в вывернутом плече и связанном запястье, попытался дернуться, но руки были стянуты за спиной. Женя вздохнул — раздраженно, устало. — Бесполезный, — бросил он. Он наклонился, ножом срезал пластиковую стяжку на запястьях Тэкчжу — резко, едва не задев кожу. Руки упали плетьми, кровь с новой силой ударила в распухшую кисть, вызывая приступ тошноты. Затем Женя сдернул мешок с головы агента. Свет резанул по глазам. Тэкчжу сощурился, глядя снизу вверх. Женя возвышался над ним на фоне черного неба и падающего снега. Его пальто было расстегнуто, белая рубашка сияла в свете фар, лицо было абсолютно спокойным, но в глазах... в глазах бушевал ледяной ад. Он медленно опустился на корточки перед Тэкчжу, игнорируя трупы вокруг. Его титановая рука схватила подбородок агента, поворачивая лицо к свету, осматривая новые ссадины и кровь. — Я же только тебя зашил, — тихо произнес он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в выстрелах. — Ты пробыл без меня три часа. И посмотри, во что ты превратился. Грязь. Кровь. Сломанная кукла. Он с силой сжал челюсть Тэкчжу. — Ты думал, это спасение? Нет, Ас. Это была просто смена владельца. Они хотели продать тебя. Я же... я собираюсь тебя использовать. Вставай. Если упадешь — потащу за ноги по снегу. Я не шучу. Тэкчжу попытался встать. Ноги скользили по обледенелому снегу, смешанному с осколками стекла и грязью, а правая рука висела бесполезным грузом, пульсируя такой болью, что от каждого толчка сердца темнело в глазах. Он смог лишь подняться на одно колено, тяжело дыша и сплевывая кровь на девственно чистый снег. Женя наблюдал за этим с бесстрастным выражением лица, словно энтомолог, изучающий жука с оторванной лапкой. Ему не было жаль. В его системе координат жалость была дефектом. Но его раздражало время, которое утекало сквозь пальцы. — Три секунды, — произнес он, глядя на часы. — Время вышло. Он не стал ждать, пока Тэкчжу найдет точку опоры. Женя шагнул вперед, его титановая рука схватила Тэкчжу за шиворот кашемирового свитера — того самого, который он надел на него утром, — и рывком, без малейшего усилия, вздернула агента на ноги. Ткань затрещала, врезаясь в горло, перекрывая кислород, но Тэкчжу оказался в вертикальном положении. Женя не отпустил его. Он прижал Тэкчжу к своему боку, фиксируя железной хваткой, и практически поволок к машине, заставляя переступать через тела тех, кто еще пять минут назад считал себя охотниками. — Смотри под ноги, — бросил он, когда они проходили мимо трупа с перерезанным горлом. — Не споткнись о мусор. Он швырнул Тэкчжу на пассажирское сиденье «Гелендвагена» так, словно тот был мешком с цементом. Дверь захлопнулась, снова отрезая их от холода, смерти и воя ветра. В салоне пахло кожей и оружейной смазкой — запах, который теперь ассоциировался у Тэкчжу с домом. Женя обошел капот, сел за руль и, прежде чем завести мотор, включил свет в салоне. Он повернулся к Тэкчжу, оглядывая его с ног до головы. Грязный, окровавленный, в порванном свитере, с распухшим лицом и искалеченной рукой. — Ты стоишь мне целого состояния, Ас, — тихо произнес он, доставая из бардачка влажные салфетки. Он вытащил одну и грубо, с нажимом вытер пятно чужой крови со щеки Тэкчжу. — Ремонт навеса, ремонт машины, новые ворота, утилизация трупов... И теперь еще лечение твоей руки. Надеюсь, ты понимаешь, что твой долг только что вырос до размеров государственного бюджета небольшой страны. Он отбросил грязную салфетку на пол, прямо под ноги Тэкчжу. — Пристегнись. Если ты снова ударишься головой и забудешь, кому принадлежишь, я расстроюсь. А я очень не люблю расстраиваться. Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, оставляя за спиной перевернутый фургон и мертвецов, которых скоро занесет снегом. Женя вел машину одной рукой, расслабленно, но его взгляд то и дело скользил к зеркалу заднего вида, проверяя не дорогу, а лицо своего пленника. — И не надейся на сон, — добавил он, выезжая на трассу. — Дома нас ждет серьезный разговор. О том, почему ты позволил им взять себя так легко. Ты теряешь хватку. И меня это бесит. Тяжелый «Гелендваген» летел по обледенелой трассе, игнорируя законы физики и здравого смысла. Стрелка спидометра давно перевалила за сто сорок, но в салоне скорость ощущалась лишь по тому, как смазывались в черные полосы деревья за окном. Женя вел машину с пугающей небрежностью — левая рука лежала на руле, контролируя многотонную машину, а правая уже выуживала пачку сигарет из кармана пальто. Щелчок зажигалки. Огонек на секунду осветил салон, выхватив резкие тени на лице Богданова и белую, как мел, кожу Тэкчжу. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом озона и запекшейся крови. Женя глубоко затянулся, и его плечи, напряженные как пружины с момента выхода из дома, чуть опустились. Но расслаблением это назвать было нельзя — скорее, хищник перешел из режима атаки в режим переваривания ситуации. — Молчишь? — спросил он, не поворачивая головы. Дым вырывался вместе со словами. — Правильно. Береги силы. Тебе еще предстоит объяснить мне, как агент твоего уровня позволил каким-то дилетантам с отмычкой войти в комнату и упаковать себя, как посылку с Aliexpress. Он резко перестроился, обгоняя фуру, и машину качнуло. Женя скосил глаза на Тэкчжу, заметив, как тот поморщился от рывка, прижимая искалеченную руку к груди. — «Легко взяли»... — повторил он с холодным презрением. — Ты спал. Ты спал так крепко, что тебя можно было вынести вместе с кроватью. И не говори мне про усталость. Я дал тебе одну таблетку, а не слоновью дозу транквилизатора. Или ты настолько расслабился в моем доме, что отключил периферийное восприятие? Богданов стряхнул пепел в приоткрытое окно, куда с воем врывался снежный вихрь. — Если ты стал домашним котом, который спит пузом кверху, то мне придется пересмотреть методы твоей эксплуатации. Коты бесполезны в бою. Их держат только для... эстетики. Он вдруг протянул сигарету к губам Тэкчжу, не спрашивая, хочет ли тот курить. Фильтр коснулся разбитой губы агента. — Затянись. Это расширит сосуды. И, может быть, прочистит мозги, чтобы ты смог придумать оправдание, которое не заставит меня запереть тебя в подвале до конца зимы. Ну? Где твой яд, Ас? Или его выбили вместе с памятью о том, как держать удар? Дым ворвался в легкие не облегчением, а наждачной бумагой, сдирая остатки слизистой. Тэкчжу жадно, до головокружения затянулся, удерживая дым внутри секунду, прежде чем выдохнуть его вместе с кровавым кашлем. Никотин ударил в голову, немного проясняя мутное сознание, но рука по-прежнему горела так, словно ее медленно перемалывали в мясорубке. Он не стал вынимать сигарету изо рта, позволив ей тлеть, зажатой в углу разбитых губ. Пепел упал на грязный, порванный кашемир свитера, но Тэкчжу было плевать на эстетику. — Оправдание? — его голос звучал как скрежет гравия. — У меня есть не оправдание, Богданов. У меня есть диагноз. И этот диагноз — твой идиотизм. Он повернул голову, глядя на Женю сквозь пелену дыма и боли. В его глазах не было страха, только усталая, злая насмешка. — Ты накачал меня водкой на голодный желудок. Потом влил химию. Потом заставил терять кровь. А теперь удивляешься, что мой организм ушел в аварийный режим? — Тэкчжу сплюнул в сторону коврика, чувствуя вкус железа. — Ты сам отключил сигнализацию, а теперь орешь, что воры вошли бесшумно. Машину снова качнуло на повороте, и Тэкчжу стиснул зубы, чтобы не застонать от боли в плече. — Я не «домашний кот», Женя. Я цепной пес, которого хозяин решил усыпить, чтобы тот не мешал ему спать. Если ты хотел, чтобы я перегрыз им глотки... — он сделал еще одну затяжку, глядя на огонек сигареты, как на единственный источник тепла в этом ледяном аду. — ...в следующий раз не играй в анестезиолога. Оставь мне мои рефлексы. Или смирись с тем, что спящее тело — это просто груз. Он вынул окурок дрожащими пальцами левой руки и щелчком отправил его в сторону Жени, не заботясь о том, куда он упадет — на панель или на колени водителю. — А насчет подвала... валяй. Там хотя бы тихо. И, надеюсь, нет твоих «уроков» стрельбы, которые заканчиваются обрушением крыши. Ты сам создал этот хаос, «папочка». Не перекладывай вину на жертву своих экспериментов. Окурок прожег маленькую, дымящуюся дыру в черном кашемире пальто, прежде чем Женя небрежно смахнул его титановой рукой, словно надоедливое насекомое. Запах паленой шерсти мгновенно добавился к букету ароматов в салоне, но Богданов даже бровью не повел. Он лишь крепче сжал руль, и на его лице проступило выражение холодного, снисходительного торжества. — Осечка, — констатировал он, глядя на дорогу, которая летела под колеса. — Ты ищешь оправдания в фармакологии, Ас. Но правда в том, что хорошее оружие стреляет даже будучи грязным, мокрым и ржавым. Ты же... заклинил при первой же песчинке в механизме. «Гелендваген» влетел в открытые ворота резиденции, не снижая скорости, и резко затормозил у крыльца, вздымая фонтан снега. Машину повело юзом, но Женя выровнял её в последний момент, остановившись в сантиметрах от каменных ступеней. Тишина, наступившая после рева мотора, была оглушительной. Женя отстегнул ремень безопасности и повернулся к Тэкчжу. В полумраке салона его глаза блестели, как у ночного хищника, почуявшего слабость жертвы. — Цепной пес... — повторил он с усмешкой, пробуя метафору на вкус. — Нет. Цепной пес лает и грызет чужаков, даже если умирает. А ты позволил надеть на себя намордник. Ты прав в одном: я виноват. Я слишком тебя берег. Я дал тебе свитер вместо бронежилета. Он вышел из машины, хлопнув дверью, и обошел капот. Ветер трепал полы его испорченного пальто. Женя распахнул пассажирскую дверь, впуская мороз внутрь, и наклонился к Тэкчжу. На этот раз он не стал ждать, пока тот вылезет сам. Женя просунул руки — и легко, как ребенка, поднял Тэкчжу на руки. — Подвал так подвал, — произнес он, неся агента к темному, вымершему дому. — Ты хотел тишины? Ты ее получишь. Но сначала я вправлю тебе сустав. И поскольку ты так пренебрежительно отозвался о моем «анестезиологе», на этот раз мы обойдемся без химии. Только чистая, отрезвляющая физиология. Он пнул входную дверь ногой, входя в холл, где все еще лежал труп охранника. Женя перешагнул через него, не глядя, прижимая Тэкчжу к груди так сильно, что металлические пластины в его плече давили агенту сквозь одежду. — И не смей отключаться, — прошептал он, начиная спуск по лестнице вниз, в царство хрома и кафеля. — Я хочу слышать каждый звук, который ты издашь, когда я буду возвращать твою кость на место. Считай это платой за прожженное пальто. Тэкчжу не стал тратить остатки кислорода на сопротивление. В этом не было смысла — титановая рука держала его так, как строительный кран держит бетонную плиту. Он лишь глухо ударился головой о твердое плечо Жени, когда тот перешагивал через труп охранника, и этот жест — мертвый перешагивает через мертвого, неся полуживого — вызвал у Тэкчжу приступ мрачной, истеричной веселости. — Пальто... — прохрипел он, глядя на то, как прожженная дыра на лацкане Жени приближается и удаляется в такт шагам. — ...это меньшая из твоих потерь сегодня, Богданов. Ты потерял лицо. Тебя обокрали в собственном доме. А теперь ты тащишь улику в подвал, чтобы спрятать свой позор. Спуск по лестнице казался бесконечным погружением в ад. Когда они вошли в операционную, холодный воздух ударил по разгоряченной коже. Женя не стал укладывать его бережно. Он сгрузил Тэкчжу на ту же самую жесткую кушетку, на которой пытал его утром, с грацией мясника, бросающего тушу на разделочный стол. Удар спиной о жесткую кожу выбил из Тэкчжу стон, который он тут же подавил, превратив в кашель. Правая рука, теперь уже откровенно синяя и распухшая до размеров боксерской перчатки, упала на металлический край стола, вызвав новую вспышку белой, ослепляющей боли. Тэкчжу с трудом приподнял голову, глядя на Женю сквозь пелену слез, выступивших от боли. — Плата... — он сплюнул кровь на стерильный кафельный пол, пачкая идеальную белизну. — Ты слишком много говоришь о деньгах для человека, у которого их куры не клюют. Вправляй. Но если ты думаешь, что я буду умолять тебя остановиться... ты плохо изучил моё досье. В подвалах Сеула меня ломали люди пострашнее тебя. И они не носили кашемировых пальто. Он откинул голову назад, уставившись в слепящую лампу, и здоровой рукой вцепился в край кушетки так, что побелели костяшки. Он не стал закрывать глаза. Он хотел видеть. — Давай, механик. Чини свою игрушку. Только не жди благодарности за то, что ты сначала позволил ей сломаться. Женя проследил взглядом за плевком, который алым пятном расплылся на белом кафеле. Затем он медленно, с ленцой снял своё испорченное пальто и небрежно бросил его на пол, прямо на лужицу крови, стирая грязь кашемиром за три тысячи евро. — Те, кто ломал тебя в Сеуле, были ремесленниками, — произнес он спокойно, закатывая рукава рубашки до локтей. На предплечьях вздулись вены, выдавая напряжение, которое он держал на поводке. — Они хотели получить информацию. Коды, явки, имена. Это скучно, Ас. Это бизнес. Он подошел к металлическому шкафу, достал тяжелые, изогнутые ножницы для разрезания одежды и повернулся к кушетке. Лезвия клацнули в тишине, как челюсти стального жука. — Я же не хочу от тебя ничего, кроме того, чтобы ты функционировал. Моя мотивация чище. Она... божественна. Я не ломаю. Я создаю. Женя навис над Тэкчжу, и в его глазах не было ни капли сочувствия — только холодный, профессиональный фокус. Он просунул холодное лезвие ножниц под воротник того самого кремового свитера, который так ненавидел Тэкчжу. — Жаль. Хорошая была вещь. Делала тебя похожим на человека. Скр-р-р-р. Звук разрываемой дорогой шерсти был резким и коротким. Женя разрезал свитер от горла до самого низа, обнажая торс Тэкчжу — смуглый, покрытый синяками, с кубиками пресса и тем жутким, неестественным углом, под которым торчало правое плечо. Сустав вышел из сумки. — Передний вывих, — констатировал Женя, прощупывая плечо пальцами. Его касания были жесткими, он давил на воспаленные связки, проверяя целостность кости, игнорируя то, как дергались мышцы агента под его руками. — Мышцы спазмированы. Будет трудно. И громко. Он отбросил ножницы и встал вплотную к правому боку Тэкчжу. Его титановая левая рука легла агенту на грудь, прижимая его к столу весом гидравлического пресса, чтобы зафиксировать корпус. Правой, живой рукой, Женя крепко взялся за предплечье и локоть Тэкчжу. Он наклонился так низко, что их лица оказались на одном уровне. — Смотри на меня, — приказал он шепотом. — Не в лампу. На меня. Я хочу, чтобы в момент боли ты видел того, кто дарует тебе облегчение. Женя начал тянуть руку на себя, медленно, наращивая усилие, преодолевая сопротивление спазмированных мышц. — Вдох. Глубокий вдох. И без предупреждения, на пике натяжения, он резко крутанул руку наружу и вверх, вкладывая в рывок весь вес своего тела и силу металла. ХРУСТ. Звук вправляемой головки плечевой кости был влажным, глухим и тошнотворным — звук, который чувствуешь зубами. Мир взорвался сверхновой звездой прямо за веками Тэкчжу. Крик, который он так старательно пытался подавить, прорвался сквозь стиснутые зубы — не героический стон, а рваный, первобытный вой животного, попавшего в капкан. Тело выгнулось дугой, пытаясь оторваться от стола, мышцы свело судорогой, но рука Жени держала его грудную клетку с безразличием могильной плиты. Перед глазами поплыли красные и черные круги. Дыхание перехватило, легкие горели, словно в них залили расплавленный свинец. Но вслед за пиком агонии пришло то самое тошнотворное, горячее облегчение — сустав встал на место. Неправильность в теле исчезла, сменившись пульсирующей, ноющей тяжестью. Тэкчжу рухнул обратно на жесткую кожу кушетки, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Холодный пот пробил его тело мгновенно, смешиваясь с кровью и грязью на обнаженном торсе. Слезы — чисто физиологическая реакция, которую он не мог контролировать, — скатились по вискам, прокладывая дорожки в копоти. Он лежал, глядя в потолок расфокусированным взглядом, пока сердце колотилось где-то в горле, пытаясь пробить кадык. — Облегчение... — прохрипел он, когда смог сделать первый полноценный вдох. Голос был сорван, жалок, похож на скрежет. — ...ты называешь это облегчением? Тэкчжу с трудом повернул голову. Его мокрые волосы прилипли ко лбу. Он нашел взглядом лицо Жени — спокойное, довольное, с легким румянцем возбуждения на скулах. Это выражение лица вызывало желание убивать, но рука — теперь функционирующая, но слабая — дрожала так сильно, что Тэкчжу не смог бы сжать даже пальцы в кулак. — Ты не Бог, Богданов, — выплюнул он вместе с вязкой слюной. — Ты просто мясник с дорогими инструментами. Ты наслаждался этим. Я видел... я видел твои глаза. Тебе не нужен функционирующий агент. Тебе нужно было услышать, как я кричу. Он закрыл глаза, чувствуя, как тьма снова подступает к краям сознания, но на этот раз от изнеможения, а не от боли. — Ну что? Шоу окончено? Или ты еще хочешь проверить мои колени? Валяй. Я никуда не убегу. Ты превратил меня в кусок отбивной. Доволен? Женя выпрямился, вытирая руки белоснежным полотенцем. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине глаз, там, где у нормальных людей плещется сочувствие, у него горел холодный, ровный огонь удовлетворения. Он смотрел на Тэкчжу не как на человека, а как на сложный механизм, который он только что разобрал и собрал заново, доказав свое превосходство над природой. — Мясники работают с мертвой плотью, Ас. Я работаю с живой, — поправил он мягко, отбрасывая полотенце в сторону. — И да, я наслаждался. Не твоей болью, а тем фактом, что только я могу ее причинить и только я могу ее прекратить. Это и есть власть. Ты должен чувствовать разницу. Он подошел к шкафу и достал специальный ортез — сложную конструкцию из черного неопрена и липучек. — Сядь, — скомандовал он, но, видя, что Тэкчжу не в состоянии выполнить команду, сам рывком приподнял его за здоровое плечо, заставляя принять сидячее положение. Тэкчжу качнуло, он уткнулся лбом в грудь Жени, оставляя на рубашке мокрый след от пота и грязи. Женя не отстранился. Напротив, он на секунду замер, вдыхая запах измученного тела. — Колени целы, — произнес он, ловко надевая ортез на правую руку Тэкчжу и фиксируя его вокруг торса. Липучки затрещали, стягивая грудную клетку, прижимая больную руку к телу намертво. — Пока целы. Но если ты продолжишь дерзить, я могу пересмотреть график процедур. Закончив фиксацию, Женя отступил на шаг, оценивая свою работу. Тэкчжу сидел на краю кушетки, полуголый, в лохмотьях разрезанного свитера, перевязанный черным бандажом, дрожащий от холода и отходняка. — Отбивная... — Женя усмехнулся, касаясь пальцами мокрой щеки агента, стирая дорожку слез. — Нет. Ты — стейк с кровью, который пытались украсть со стола. Я просто вернул его на тарелку. Он наклонился, подхватывая Тэкчжу под колени и спину, снова поднимая его на руки. На этот раз сопротивления не было вообще — тело агента обмякло, ресурсы организма были исчерпаны до дна. — Шоу не окончено, — прошептал Женя, вынося его из операционной обратно в коридор. — Это был только антракт. Сейчас я отнесу тебя в спальню. На этот раз — в настоящую, мою. Без окон на первом этаже и с дверью, которую не вскроет даже взрывчатка. Ты будешь спать пристегнутым к моей руке. Потому что я больше не доверяю ни замкам, ни охране, ни тебе. Он начал подниматься по лестнице, чувствуя тяжесть Тэкчжу как свою собственную. — Спи, Ас. Завтра ты проснешься в мире, где у тебя нет права даже на шаг без моего разрешения. И поверь, тебе это понравится. В конце концов, свобода — это слишком тяжелая ноша для человека со сломанным крылом.