В западне

Подъем по лестнице ощущался как восхождение на эшафот, только вместо веревки на шее была рука Жени, прижимающая его к своему колотящемуся сердцу. Тэкчжу слышал этот ритм — ровный, мощный, не сбившийся даже после бойни на трассе и "операции" в подвале. Это был ритм машины, у которой нет сомнений. Спальня хозяина, в которую его внесли, была не комнатой, а бункером, замаскированным под люкс пятизвездочного отеля. Стены обиты звукоизоляционными панелями, единственная дверь — массивная, сейфовая. Окон действительно не было — только фальш-панели с подсветкой, имитирующей лунный свет. Здесь время останавливалось, подчиняясь воле владельца. Женя опустил его на кровать. На этот раз движения были пугающе бережными, почти интимными. Он не бросил Тэкчжу, а уложил, поправив подушку под головой и осторожно разместив искалеченную, закованную в ортез руку поверх одеяла. — «Понравится»... — прохрипел Тэкчжу, глядя, как Женя одним движением срывает с него остатки разрезанного свитера и грязных брюк, оставляя в одном белье. Холод простыней коснулся кожи, вызывая дрожь. — У тебя искаженное восприятие удовольствия, Богданов. Ты путаешь стокгольмский синдром с благодарностью. Женя не ответил. Он сел рядом, снял с себя рубашку, открывая торс, покрытый шрамами — картой его жестокой жизни. Он достал из тумбочки наручники. Не полицейские, а изящные, но прочные кандалы на короткой цепи. Щелчок. Холодная сталь замкнулась на левом, здоровом запястье Тэкчжу. Второй щелчок. Другой конец цепи замкнулся на правом запястье Жени. Теперь они были единым целым. Цепь была короткой — всего тридцать сантиметров. Тэкчжу не мог даже повернуться на бок, не потревожив своего тюремщика. — Это не синдром, — спокойно произнес Женя, ложась рядом и натягивая одеяло на них обоих, укрывая Тэкчжу по самый подбородок. Он погасил свет, оставив комнату в полной, густой темноте. — Это симбиоз. Паразит не может жить без носителя. А ты, Ас, выпил слишком много моей крови, чтобы теперь существовать автономно. В темноте его рука — живая, теплая — накрыла ладонь Тэкчжу, переплетая пальцы. Цепь тихо звякнула. — Спи. И помни: если ты захочешь в туалет, или воды, или просто перевернуться... тебе придется разбудить меня. И попросить. Каждое твое движение теперь проходит через меня. Спокойной ночи, моя "чека от гранаты". Тишина в бункере была не пустой, а плотной, словно залитой бетоном. Единственным звуком в этой акустической камере было дыхание двух мужчин — одно ровное, глубокое, хозяйское; второе — рваное, сбивающееся от боли и лихорадочного сна. Ночь прошла в бреду. Для Тэкчжу она превратилась в калейдоскоп из вспышек боли в плече, жесткости матраса и звона цепи при каждой попытке сменить позу. И каждый раз, когда он дергался, пытаясь уйти от боли или от призраков, стальная хватка на его запястье сжималась, а тихий, сонный голос Жени шептал где-то над ухом: «Тише. Я здесь». Это было не утешение, а констатация факта: бежать некуда. ——— Утро наступило не с рассветом, а с момента, когда фальш-панели на стенах начали медленно разгораться мягким, янтарным светом, имитирующим восход солнца в горах. Тэкчжу открыл глаза. Первым, что он почувствовал, была жажда — дикая, иссушающая, словно он наглотался песка. Вторым — тяжесть. Женя не просто лежал рядом. Он присвоил себе все пространство кровати. Его левая рука, холодная даже под одеялом, лежала поперек груди Тэкчжу, как шлагбаум. А правая, та, что была скована с ним цепью, покоилась на подушке рядом с лицом агента, так что звенья цепи касались его щеки. Женя не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и рассматривал профиль Тэкчжу с тем же пугающим вниманием, с каким вчера изучал его раны. Он выглядел отдохнувшим, в то время как Тэкчжу чувствовал себя так, словно его переехал каток. — Ты скрипел зубами во сне, — произнес Женя вместо приветствия. Его голос был хриплым спросонья, низким и опасно интимным. — Снилось, как ты перегрызаешь мне глотку? Или как я затягиваю поводок? Он пошевелил рукой, и цепь натянулась, заставляя левую руку Тэкчжу дернуться следом. — Семь утра, Ас. По расписанию — душ, перевязка и завтрак. Но ты выглядишь так, будто не можешь даже приподнять голову. Женя чуть потянул цепь на себя, вынуждая Тэкчжу повернуть лицо к нему. — Губы потрескались. Обезвоживание. Я вижу, как ты сглатываешь. Тебе больно? Ты хочешь пить? Он улыбнулся — одними губами, глаза оставались холодными сканерами. — Вспоминай правила, Тэкчжу. Ты ничего не берешь сам. Даже воздух в этой комнате принадлежит мне. Попроси. Скажи: «Женя, дай мне воды». И, может быть, я буду милосерден. Сухость во рту Тэкчжу была почти осязаемой — она напоминала наждачную бумагу, трущуюся о воспаленное горло. Женя видел этот судорожный глотательный рефлекс, видел, как дергается кадык, пытаясь протолкнуть несуществующую влагу. Это зрелище доставляло ему темное, садистское удовлетворение. Он медленно, намеренно звеня цепью, потянулся свободной левой рукой — той самой, титановой, тяжелой — к тумбочке. Звук наливаемой из графина воды в хрустальный стакан прозвучал в тишине бункера как грохот водопада. Женя не спешил. Он поднес стакан к своим губам, сделал медленный, демонстративный глоток, позволяя Тэкчжу слышать каждый звук, видеть, как влага касается его губ. — Гордость — это сухой паек, Ас. Им не наешься и не напьешься, — промурлыкал он, отстраняя стакан от своего рта. Женя навис над Тэкчжу, натянув цепь так, что левая рука агента оказалась неестественно вывернутой вверх. Он наклонил стакан. Одна, единственная тяжелая капля холодной воды сорвалась с ободка и упала прямо на пересохшие, потрескавшиеся губы Тэкчжу. Это было изощренной пыткой — дать попробовать, но не дать насытиться. — Я слышу, как твои клетки вопят о помощи. Твой пульс участился. Ты хочешь вцепиться в этот стакан зубами, — Женя опустил руку ниже, так что ледяное стекло коснулось нижней губы Тэкчжу, дразня прохладой. — Но твои руки принадлежат мне. И этот стакан принадлежит мне. Он чуть наклонил сосуд, готовый пролить воду мимо, на подушку, если не услышит правильных слов. — У тебя три секунды, чтобы переступить через свое эго. Или я вылью эту воду на простыни, и тебе придется слизывать ее с шелка, как псу. Раз. Два... Ну же, Квон. Скажи это. Сделай мне приятно. Капля воды, упавшая на губу, была похожа на удар током. Инстинкт самосохранения, тот самый, что вытащил его из горящего вертолета, сейчас орал громче гордости. Тэкчжу ненавидел эту слабость, ненавидел свое тело за то, что оно так легко предавало его ради глотка влаги, но он был агентом, а агенты знают: мертвые не мстят. — Женя... — выдохнул он, и это имя царапнуло пересохшее горло, как битое стекло. Взгляд Тэкчжу был полон черной, обещающей расплату ненависти, которая прожигала даже сквозь пелену жажды. — ...дай мне воды. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и унизительные. Но Женя не стал затягивать пытку. Как только фраза прозвучала, он улыбнулся — не широко, а уголками глаз, фиксируя свою победу. — Хороший мальчик, — прошептал он. Он поднес стакан к губам Тэкчжу, но не дал ему пить самому. Женя наклонил стекло, вливая воду небольшими порциями, контролируя поток. Тэкчжу пил жадно, давясь, вода текла по подбородку, по шее, впитываясь в подушку, но каждый глоток был блаженством. Женя наблюдал за этим процессом с видом владельца, кормящего прирученного хищника. Когда стакан опустел, Женя поставил его на тумбочку и большим пальцем вытер мокрый подбородок Тэкчжу, задерживаясь на его губах. — Видишь? Это не сложно. Главное — знать свое место в пищевой цепи. Он сел на кровати, потянув за собой цепь, и Тэкчжу вынужден был сесть следом, морщась от боли в затекшем теле и ноющем плече. — А теперь — водные процедуры, — объявил Женя бодро, спуская ноги на пол. Он встал, и цепь натянулась, заставляя Тэкчжу подняться. — И поскольку у нас одна рука на двоих, а вторая у тебя в отпуске... мыть тебя буду я. Не переживай, я буду нежен там, где нужно. И груб там, где мне захочется. Он потянул Тэкчжу в сторону ванной комнаты, двери которой, как и все здесь, были тяжелыми и дорогими. — Иди. И не вздумай поскользнуться. Если ты упадешь, ты потянешь меня за собой. А я не люблю падать, особенно на кафель. Заходи в душ, Ас. Смывай с себя остатки своего «я». Сегодня ты начнешь пахнуть моим гелем для душа. Ванная комната была похожа на склеп из черного мрамора, наполненный паром. Женя толкнул тяжелую стеклянную дверь душевой кабины, которая была размером с небольшую комнату, и потянул цепь на себя, вынуждая Тэкчжу шатнуться внутрь. Он включил воду, не проверяя температуру. Мощные струи ударили сверху, горячие, на грани терпимого. Пар мгновенно окутал их, оседая конденсатом на холодном металле наручников и титановом плече Жени. — Стой смирно, — скомандовал он, перекрывая шум воды. Женя действовал методично и безжалостно. Он намылил жесткую губку гелем с тяжелым, пряным запахом чего-то тягучего и уда. Никакой цветочной мягкости — запах был мужским, агрессивным, метящим территорию. Он начал тереть спину Тэкчжу, и это не было лаской. Он сдирал верхний слой эпидермиса, словно хотел стереть саму память о прикосновениях наемников, о грязи фургона, о пыли того мешка. Его тяжёлая рука, мокрая и скользкая, легла на затылок Тэкчжу, наклоняя его голову под струю. — Смой с себя это выражение жертвы, — прорычал Женя ему в ухо, пока вода заливала лицо агента, мешая дышать. — Ты не мученик, Квон. Ты — инвестиция, которая чуть не прогорела. Он грубо развернул Тэкчжу к себе лицом. Вода стекала по их телам, смешивая пену. Женя прошелся губкой по груди агента, обходя ортез, но намеренно сильно надавливая на синяки на ребрах, проверяя болевой порог. Его глаза в пару блестели темным, влажным блеском. — А теперь самое интересное, — Женя выключил воду, оставив их в густой, влажной тишине. Он потянулся к полке и взял опасную бритву с ручкой из черного дерева. Лезвие хищно сверкнуло. Он нанес пену на лицо Тэкчжу, прямо поверх щетины и мелких ссадин. — Подними подбородок. Выше. Женя приставил лезвие к горлу Тэкчжу, прямо над кадыком. Его рука — та, что была скована с рукой Тэкчжу — была твердой как скала. Одно неверное движение агента, один рывок цепи — и лезвие вскроет артерию. — Я побрею тебя сам. Я хочу видеть твое лицо чистым. Без этой щетины, которая делает тебя похожим на бродягу. Не дергайся. Моя рука может дрогнуть только если ты потянешь цепь. Твоя жизнь сейчас буквально в твоих руках, Ас. Дыши ровно. Холод лезвия ощущался на распаренной коже как ожог жидким азотом. Это был абсолютный контраст: удушающий жар пара, запах уда и смертоносная полоска стали, лежащая на пульсирующей вене. Тэкчжу замер, превратившись в статую. Он чувствовал, как кадык упирается в металл при каждом судорожном глотке, но заставил себя поднять подбородок еще выше, открывая шею в жесте фатального доверия. Его левая рука — та, что была скована с правой рукой Жени, держащей бритву, — висела абсолютно неподвижно. Тэкчжу понимал механику этой извращенной ловушки: любое его резкое движение дернет цепь, цепь дернет руку Жени, и бритва сделает разрез. Это была русская рулетка, где курок был привязан к его собственному пульсу. — У тебя в плече стоят гидравлические стабилизаторы, Богданов, — произнес Тэкчжу, стараясь почти не шевелить губами, чтобы кожа на щеках не натягивалась. — Не притворяйся, что твоя рука может дрогнуть. Если ты меня порежешь, это будет не случайность. Это будет почерк. Он встретился взглядом с Женей сквозь клубы пара. В глазах русского не было безумия, только ледяная концентрация хирурга. Шрк. Первое движение бритвы было резким и чистым. Жесткая щетина поддалась вместе с пеной. Звук срезаемых волос в акустике мраморной душевой был громким, интимным, похожим на звук разрываемой бумаги. Женя вел лезвие уверенно, огибая линию челюсти, скользя по скулам, где еще цвели синяки от вчерашней драки. Тэкчжу дышал через раз, чувствуя на своей щеке теплое дыхание Жени, смешанное с запахом влаги. Это была самая странная близость в его жизни — лезвие у горла и абсолютная зависимость. — Бродяга... — выдохнул он, когда Женя перешел к самой опасной зоне — кадыку. — Ты просто стираешь индивидуальность. Тебе нужна не чистота. Тебе нужен чистый холст. Когда последний штрих был сделан, и лицо Тэкчжу стало гладким, но горящим от раздражения и близости стали, он медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает мышцы, оставляя лишь звенящую пустоту. — Ну как? — спросил он, не опуская подбородка, пока Женя не убрал лезвие. — Я уже достаточно красив для твоих похорон? Или ты готовишь меня к продаже на следующем аукционе? Женя неторопливо промыл лезвие под струей воды, смывая пену и крошечные волоски — остатки прошлой жизни Тэкчжу. Он сложил бритву с сухим щелчком и положил её на мраморную полку, подальше от края. Звук металла о камень поставил точку в процедуре. — Аукционы — для тех, кто хочет избавиться от активов, — ответил он, выключая воду. Шум стих, оставив только звук капель, падающих с их тел на пол. — А похороны — для тех, кто перестал быть полезным. Ты не подходишь ни под одну категорию. Женя взял большое, пушистое полотенце и, натянув цепь, притянул Тэкчжу к себе. Он начал вытирать его лицо и волосы, но не мягко, а энергично, почти грубо, растирая кожу до красноты. Это напоминало то, как вытирают мокрую собаку после дождя — забота, смешанная с доминированием. — Ты красив для того, чтобы украшать мой завтрак, — произнес он, отбрасывая полотенце на пол. — И для того, чтобы я мог смотреть на тебя без отвращения. Он взял Тэкчжу за подбородок — теперь гладкий, пахнущий сандалом — и повернул его к огромному запотевшему зеркалу. Женя провел ладонью по стеклу, стирая конденсат, и в образовавшемся просвете появилось отражение: изможденный Тэкчжу с темными кругами под глазами, закованный в черный ортез, и стоящий за его спиной Женя — мокрый, с хищным оскалом и лежащей рукой на здоровом плече агента. — Посмотри, — прошептал он, глядя в глаза отражению Тэкчжу. — Видишь? Под этой пеной и щетиной скрывался не бродяга. Там скрывалась моя собственность. Теперь ты выглядишь... правильно. Как дорогая вещь, которую только что отреставрировали. Цепь звякнула, когда Женя потянул руку, заставляя Тэкчжу отвернуться от зеркала. — Идем. Я одену тебя. Мой гардероб в твоем распоряжении, но выбирать буду я. Черный шелк подойдет к твоему настроению. А потом мы пойдем есть. И если ты будешь вести себя хорошо... я, может быть, даже сниму наручники на время еды. Но только на время. Отражение в зеркале не лгало, но оно показывало лишь поверхность. Гладкая кожа, пустой взгляд, черная конструкция ортеза, делающая его похожим на киборга из антиутопии. И Женя за спиной — темный кукловод, дергающий за невидимые нити и вполне реальную стальную цепь. — Реставрация прошла успешно, — сухо согласился Тэкчжу, отворачиваясь от зеркала, потому что смотреть на эту «идеальную пару» было тошно. — Только ты забыл, что антиквариат обычно стоит за стеклом, а не ходит на привязи за своим владельцем. Путь до гардеробной был коротким, но унизительным. Им приходилось синхронизировать шаги, чтобы цепь не дергала запястья. Женя открыл шкаф, пахнущий кедром и деньгами, и выбрал комплект из черного шелка — свободные брюки и рубашку, струящуюся, как нефть. Процесс одевания был еще более интимным, чем бритье. Тэкчжу стоял, опустив здоровую руку, пока Женя натягивал на него брюки, завязывал шнурок на талии, а затем осторожно, стараясь не задеть больное плечо, просовывал его руки в рукава рубашки. Шелк был холодным и скользким, он ласкал кожу, напоминая о том, что эта одежда предназначена для спальни, а не для жизни. Женя застегивал пуговицы медленно, начиная снизу. Его пальцы касались живота, груди, поднимаясь к горлу. Тэкчжу смотрел поверх его головы, считая секунды. — Черный цвет... — пробормотал он, когда Женя застегнул последнюю пуговицу у самого кадыка. — Траур по моей дееспособности? Или ты просто хочешь, чтобы кровь на мне была не так заметна, когда ты решишь снова преподать мне урок? Когда они вышли из гардеробной, Тэкчжу чувствовал себя странно. Чистый, выбритый, одетый в шелк, но скованный и голодный. Желудок свело спазмом при упоминании еды. Голод был единственным, что сейчас было сильнее ненависти. — «Хорошо вести себя»... — повторил он условие Жени с кривой усмешкой. — Это значит вилять хвостом, когда ты подашь мне миску? Снимай наручники, Богданов. Я не смогу разрезать мясо одной левой рукой, если только ты не планируешь кормить меня с вилочки, как парализованного дедушку. А если ты это сделаешь... меня стошнит прямо на твой драгоценный стол. И тогда аппетит пропадет у нас обоих. Женя рассмеялся, и этот смех, бархатный и темный, эхом отразился от высоких потолков коридора, по которому они шли. Звук цепи, волочащейся между ними, добавлял этой сцене гротескности: хозяин и его тень в черном шелке, идущие к завтраку. — Тошнота — это слабость желудка, Ас, а не аргумент в переговорах, — заметил он, толкая ногой дверь в столовую. — Но я ценю твою заботу о моем ковре. В столовой было светло. Снег за панорамными окнами прекратился, и солнце, холодное и яркое, заливало стол, сервированный с безупречной геометрией. Запах свежего хлеба, жареного бекона и крепкого кофе ударил в ноздри, вызывая у голодного Тэкчжу болезненный спазм. Женя подвел его к стулу, но не стал садиться напротив. Он усадил Тэкчжу, а сам придвинул свой стул вплотную, сбоку, так что их колени соприкоснулись. — Руку на стол, — скомандовал он. Тэкчжу, стиснув зубы, положил левую руку на скатерть. Женя достал маленький ключ из кармана брюк. Щелк. Механизм сработал мягко. Браслет на запястье Тэкчжу разжался, оставив на смуглой коже красный след от металла. Ощущение внезапной легкости было головокружительным, но обманчивым. Женя не убрал наручники далеко — он застегнул свободный браслет на ножке тяжелого дубового стола. Теперь Тэкчжу был прикован не к Жене, а к месту кормления. — Ты прав в одном: одной рукой ты с мясом не справишься, — произнес Женя, беря свой нож и вилку. Он пододвинул тарелку Тэкчжу к себе. На фарфоре лежал кусок сочной говядины и овощи. — Но я не дам тебе нож. В твоем состоянии столовый прибор превращается в оружие, а я хочу доесть свой завтрак без дырки в шее. Он начал резать мясо на тарелке Тэкчжу. Медленно, методично, на идеальные квадратные кусочки. Нож вгрызался в волокна с хирургической точностью. Вжик. Вжик. Вжик. Женя делал это с тем же выражением лица, с каким вчера вправлял плечо — абсолютный контроль. — Твоя левая рука свободна, — сказал он, закончив нарезку и пододвигая тарелку обратно к Тэкчжу. Он положил вилку рядом с мясом, но нож оставил у себя, поигрывая лезвием. — Ешь. Сам. Но помни: я наблюдаю за каждым глотком. Если ты не доешь всё до последнего кусочка, включая овощи, я посчитаю это оскорблением шеф-повара. А он, как и я, не любит, когда его труды выбрасывают. Женя откинулся на спинку стула, делая глоток кофе, и его взгляд скользнул по шелковой рубашке Тэкчжу, задержавшись на расстегнутом вороте. — Ну же. Покажи мне, как ты умеешь пользоваться вилкой левой рукой. Или мне все-таки придется взять тебя на колени и кормить с ложечки? Выбор за тобой, Ас. Красная полоса на запястье горела, напоминая о близости, которая была теснее любой дружбы и страшнее любой вражды. Тэкчжу потер освобожденную руку, чувствуя, как кровь возвращается в пальцы, но звон цепи о массивную ножку стола тут же вернул его с небес на землю. Свобода длиною в пятьдесят сантиметров. Достаточно, чтобы поесть, но недостаточно, чтобы дотянуться до горла сидящего рядом. Он посмотрел на тарелку. Идеальные кубики мяса, истекающие соком, выглядели как мозаика, собранная маньяком. Это было унизительно — есть нарезанное, как для трехлетки, под прицелом глаз того, кто только что угрожал бритвой. Но желудок скрутило спазмом такой силы, что Тэкчжу на секунду прикрыл глаза. Гордость — это хорошо, но на пустой желудок она не работает. — Шеф-повар переживет, — сухо бросил он, неуклюже беря тяжелую серебряную вилку в левую руку. — А вот твой паркет — вряд ли. Тэкчжу с силой воткнул зубья в ближайший кусок мяса. Левая рука слушалась плохо, движения были резкими, лишенными привычной грации, но он донес еду до рта, не уронив ни крошки. Вкус говядины, соли и специй взорвался на языке, заставляя слюнные железы заработать на пределе. Он жевал быстро, жадно, глядя не на Женю, а в окно, на слепящее зимнее солнце. Ему нужно было топливо. Калории, чтобы заживить плечо. Белок, чтобы восстановить мышцы и клетчатка в овощах. Он проглотил первый кусок, почти не чувствуя вкуса, и тут же потянулся за вторым. Цепь глухо ударилась о дерево. — Не обольщайся, Богданов, — проговорил он с набитым ртом, проталкивая еду. — Я ем не потому, что ты приказал. А потому, что мне нужны силы, чтобы однажды эта вилка оказалась не в мясе, а в твоем глазу. Даже если мне придется делать это левой рукой. Тэкчжу сделал глоток кофе — черного, без сахара, обжигающего. Кофеин ударил в мозг, проясняя мысли. Он повернулся к Жене, вытирая губы тыльной стороной ладони, демонстративно игнорируя лежащую рядом льняную салфетку. — Ты оставил себе нож, — кивнул он на блестящее лезвие в руках русского. — Боишься? Правильно. Потому что даже прикованный к столу, я опаснее, чем вся твоя армия клонов с автоматами. Так что не отвлекайся на мечты о кормлении с ложечки. Лучше следи за своей яремной веной. Женя слушал эту тираду с видом гурмана, оценивающего послевкусие дорогого вина. Угроза физической расправы не испугала его — она, казалось, лишь разожгла его аппетит. Он медленно, гипнотически прокрутил нож между пальцами — серебро сверкнуло в солнечном луче, как маленькая молния, — и внезапно, без замаха, приставил острие к шее Тэкчжу. Не к яремной вене, о которой говорил агент, а чуть выше, к мягкой ямке под челюстью. Контакт был легким, почти невесомым, но сталь была холодной. — Ты слишком предсказуем, Ас, — прошептал он, наклоняясь через стол так близко, что Тэкчжу мог пересчитать крапинки в его ледяных радужках. — Вилка в глаз? Это вульгарно. Это уровень портового кабака. Я ожидал от тебя более... изящной стратегии. Он провел лезвием вниз, по шее, по ключице, останавливаясь у ворота шелковой рубашки, там, где билась жилка. — Но мне нравится, что ты думаешь о моей анатомии. Это значит, ты смотришь на меня. Ты изучаешь меня. Продолжай. Ненависть — отличное топливо. Оно горит ярче, чем любовь, и дольше, чем страх. Женя убрал нож, вернувшись к своему завтраку, словно ничего не произошло. Он отрезал кусок бекона, отправил его в рот и прожевал с демонстративным удовольствием. — Ешь, — повторил он уже жестче. — Тебе понадобятся силы не для того, чтобы тыкать в меня вилкой. А для того, чтобы переварить новости. Он достал из кармана брюк свой смартфон, сделал несколько тапов по экрану и небрежно швырнул гаджет на стол перед Тэкчжу, прямо рядом с его тарелкой. На экране было открыто новостное приложение. Заголовок кричал жирным шрифтом, а ниже шло видео с места происшествия: горящие обломки фургона на трассе, оцепление полиции, мигалки скорой помощи. — «Кровавая разборка под Владивостоком», — прочитал Женя вслух, хотя Тэкчжу и сам видел текст. — «В ходе перестрелки погибли пятеро неизвестных. В сгоревшем фургоне также обнаружено тело, предположительно принадлежащее пропавшему сотруднику южнокорейской разведки... Идентификация затруднена из-за термических повреждений, но найденные личные вещи подтверждают личность». Женя посмотрел на Тэкчжу поверх дымящейся чашки кофе. — Я подбросил им твой жетон и часы, которые снял с тебя, пока ты был в отключке. А то тело в фургоне... ну, скажем так, оно было примерно твоей комплекции. Огонь скрывает детали. Он улыбнулся — жуткой, победной улыбкой. — Поздравляю, Квон Тэкчжу. Ты официально снова мертв. Дважды. Твое начальство на этот раз получит урну с пеплом, твой файл уйдет в архив с грифом «Погиб при исполнении». Тебя больше не ищут. Тебя оплакивают. Женя подался вперед, опираясь локтями о стол. — Теперь ты понимаешь? Мир снаружи закрыл за тобой дверь. Ты призрак. А призраки живут только там, где им позволяют. Доедай мясо, мертвец. Оно остывает. Кусок мяса, который Тэкчжу как раз пережевывал, вдруг стал на вкус как картон. Он проглотил его с трудом, чувствуя, как кусок падает в желудок тяжелым, холодным камнем. Видео на экране смартфона гипнотизировало: языки пламени лизали остов фургона, пожирая улики, биографию и самого Квон Тэкчжу. Он медленно опустил вилку на тарелку. Звон серебра о фарфор прозвучал как погребальный колокол. — Часы были подарком, — произнес он глухо, не отрывая взгляда от горящего металла на экране. — Омега. Лимитированная серия. Ты сжег их на руке какого-то безымянного наемника. Какое расточительство для человека, который считает себя коллекционером. Тэкчжу наконец поднял глаза на Женю. В них не было паники, которую, вероятно, ожидал увидеть русский. Там была пустая, ледяная бездна. Если раньше у него была надежда, план, отходные пути, то теперь горизонт сузился до размеров этого особняка. Его официально снова не существовало. — Ты думаешь, это победа? — тихо спросил он, и уголок его рта дернулся в кривой, злой ухмылке. — Ты думаешь, что отрезав снова мне пути к отступлению, ты привязал меня к себе как в тот раз? Ты идиот, Богданов. Тэкчжу потянулся здоровой рукой к чашке кофе, цепь натянулась, звякнув о ножку стола, но он проигнорировал это. Он сделал глоток, словно смывая вкус собственной смерти. — У живого человека есть страхи. Есть карьера, репутация, семья, законы. У мертвеца нет ничего. — Он поставил чашку обратно, глядя Жене прямо в глаза. — Ты снова только что освободил меня от всех моральных ограничений. Я теперь не агент. Я не человек. Я — полтергейст в твоем доме. Он вдруг резко наклонился вперед, насколько позволяла цепь, и его лицо оказалось в опасной близости от лица Жени. — А призраки, Женя, не сидят на цепи. Они сводят с ума. Они ломают вещи. Они стоят у тебя за спиной, когда ты смотришь в зеркало. Ты заперся в очередной раз в склепе с тем, кого сам же и убил. Тэкчжу взял вилку левой рукой и с силой воткнул её в оставшийся кусок мяса, пробивая его насквозь. — Я доем. Но не потому, что ты сказал. А потому что призракам нужна энергия, чтобы греметь цепями по ночам. Приятного аппетита, вдовец. Женя слушал эту речь, и его губы медленно растягивались в улыбке — не доброй, не злой, а хищной, как у волка, который понял, что загнанная дичь решила не бежать, а броситься на горло. Это было именно то, чего он ждал. Покорность была скучна. Бунт — это топливо для его интереса. — Вдовец... — протянул он, словно пробуя слово на вкус, как изысканный десерт. — Мне нравится. В этом есть определенный трагический шарм. И это подтверждает наш статус. Ты сам признал наш брак, пусть и через смерть. Он протянул руку и накрыл пальцы Тэкчжу, сжимающие вилку, своей широкой ладонью. Не сжал, не причинил боли, просто зафиксировал оружие, не давая ему двигаться. — Но ты ошибаешься в физике, Ас. Полтергейсты — это энергия без тела. Они не могут чувствовать вкус мяса, не могут дрожать от холода и, самое главное... — Женя наклонился ближе, его голос упал до интимного шепота, — ...они не могут чувствовать боль. А ты можешь. Твой нервный импульс — это единственная реальность, которая имеет значение. Женя ловко вынул вилку из ослабевших пальцев Тэкчжу и отложил ее в сторону. Затем он снова достал ключ. Щелк. Наручник отстегнулся от ножки стола. Тэкчжу на секунду оказался свободен, но Женя не дал ему даже вздохнуть. Клац. Браслет снова замкнулся на запястье Жени. Цепь снова соединила их, восстанавливая порочный круг. — Омега была старой, — небрежно бросил он, вставая и дергая цепь, вынуждая Тэкчжу подняться следом. — Я куплю тебе новые. Patek Philippe. В корпус вмонтируют маячок, который работает даже под землей. Так что можешь греметь цепями сколько угодно, но ты будешь греметь ими рядом со мной. Он потянул Тэкчжу к выходу из столовой. — А сейчас — работа. У меня видеоконференция с партнерами из Сирии. Ты будешь сидеть рядом, в слепой зоне камеры, и молчать. Я хочу, чтобы ты видел, как я управляю миром, которого для тебя больше не существует. И не вздумай шуметь. Если ты сорвешь мне переговоры... я проверю, насколько хорошо призраки умеют летать с лестницы. Они вышли в коридор, и Женя, не оборачиваясь, добавил: — И кстати, Ас. Если ты решишь стать моим персональным кошмаром вновь... постарайся быть креативным. Я вырос в России. Меня трудно напугать стуком в ночи. Кабинет Жени больше напоминал центр управления полетами, инкрустированный в интерьер викторианской библиотеки. Темное дерево, запах старой бумаги и дорогих сигар, и посреди этого — огромный стол из черного стекла, на котором светились мониторы, транслирующие карту Ближнего Востока в реальном времени. Женя толкнул Тэкчжу в «слепую зону» — узкое пространство между своим массивным кожаным креслом и тумбой с документами. — На пол, — одними губами скомандовал он, указывая вниз. — И если звякнешь цепью, я надену на тебя кляп. Прямо в эфире. Тэкчжу, скривившись от боли в плече при резком движении, опустился на толстый персидский ковер. Поза была унизительной — у ног хозяина, как верный доберман, — но угол обзора отсюда открывался идеальный. Он видел профиль Жени, освещенный сиянием экранов, его напряженную челюсть и ту самую руку, к которой он был прикован. Конференция началась. Женя говорил по-английски, с жестким, властным акцентом, который так нравился его партнерам. Речь шла о поставках систем наведения. Тэкчжу слушал, прислонившись спиной к боковине стола, и понимал: этот человек продает смерть оптом, пока его собственная «смерть» сидит у его ног в шелковой пижаме. «Креативный кошмар», — подумал Тэкчжу, глядя на начищенный ботинок Жени в сантиметре от своего бедра. Скука и злость — опасный коктейль. Тэкчжу медленно вытянул ноги, расслабляясь, и позволил своей левой руке — той, что была скована с правой рукой Жени — начать свое движение. Женя как раз делал пометки стилусом на планшете. Тэкчжу чуть натянул цепь. Едва заметно. Просто создал лишнее трение, лишний вес. Рука Жени дрогнула, линия на графике пошла криво. Богданов на секунду замер, не прерывая речи, и бросил быстрый, испепеляющий взгляд вниз. Но Тэкчжу смотрел в стену с невинным видом, словно статуя. Тогда Тэкчжу пошел дальше. Он воспользовался тем, что правая рука Жени, которая свисала с подлокотника с цепью, оказалась в его досягаемости. Тэкчжу медленно поднял свою левую руку и начал наматывать провисающую часть холодной стальной цепи прямо на пальцы Жени. Звено за звеном. Металл к коже. Он создавал сложный, запутанный узел, блокируя кисть «партнера». Женя продолжал говорить про логистику через Турцию, но его голос стал на полтона ниже. Он попытался дернуть рукой, чтобы сбросить цепь, но Тэкчжу держал натяжение, превращаясь в живой якорь. Теперь, чтобы жестикулировать или писать, Жене пришлось бы поднять руку вместе с рукой Тэкчжу. — ...гарантии безопасности включены в финальный транш, — произнес Женя в камеру, и в этот момент Тэкчжу, глядя прямо на него снизу вверх, положил свою здоровую ладонь на колено Жени. И не просто положил, а медленно, с нажимом пополз пальцами вверх по внутренней стороне бедра, туда, где заканчивалась официозность и начиналась анатомия. Это было не соблазнение. Это была диверсия. Попытка выбить почву из-под ног канатоходца. Женя сбился на полуслове. Пауза длилась долю секунды — для партнеров это выглядело как задумчивость, но Тэкчжу чувствовал, как под дорогой тканью брюк каменным напряжением вздулись мышцы бедра. — Прошу прощения, господа, — произнес Женя ледяным тоном, не меняя выражения лица, хотя его рука под столом сжалась в кулак, пытаясь раздавить пальцы Тэкчжу в капкане цепи. — У меня небольшие... технические помехи на линии. Он с силой наступил своим тяжелым ботинком на босую ступню Тэкчжу, вдавливая её в ковер. Боль прострелила ногу, но Тэкчжу лишь закусил губу, сдерживая шипение, и продолжил свое движение рукой, поднимаясь выше, к паху. — Продолжаем, — выдохнул Женя, глядя в камеру, но его зрачки расширились так, что почти затопили радужку. — Но цена за риск только что выросла на десять процентов. Женя не дернулся. Он не попытался убрать руку Тэкчжу. Наоборот, он на долю секунды расслабил мышцы бедра, позволяя пальцам агента скользнуть выше, к самой ширинке, туда, где ткань натянулась от прилива крови. Это было приглашение в капкан. Как только ладонь Тэкчжу легла на пах, Женя с силой, достойной его титановой руки, сомкнул колени. Бедра сжались, как стальные тиски, намертво фиксируя кисть агента в самой интимной и уязвимой точке. Одновременно с этим Женя сделал то, чего Тэкчжу не учел в своей диверсии: он резко крутанул правым запястьем. Цепь, которую Тэкчжу так старательно наматывал на его пальцы, сработала против своего создателя. Петли затянулись, металл врезался в фаланги левой руки агента, сдирая кожу и выкручивая суставы. Теперь Тэкчжу был пойман дважды: его пальцы дробила цепь, а кисть была зажата между горячими, твердыми бедрами. — Согласовано, — произнес Женя в микрофон. Его голос стал густым, вибрирующим, похожим на рокот приближающейся лавины. На лбу выступила испарина, но взгляд оставался прикован к камере. — Перевод ожидаю в течение часа. И помните: мои... технические сбои всегда стоят дорого. Но результат того стоит. Он нажал кнопку «отбой» на столе свободной левой рукой. Экран погас. Карта Ближнего Востока исчезла. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием обоих. Женя медленно опустил взгляд вниз, на Тэкчжу, который все еще держал его за пах, зажатый бедрами, и чья нога была придавлена ботинком к ковру. — Ты трогаешь меня так, словно имеешь на это право, — тихо произнес он, и в этом шепоте лязгнул затвор. Женя резко развел колени, освобождая руку Тэкчжу, но тут же схватил его за волосы на затылке, рывком поднимая лицо агента к своему. — Десять процентов — это три миллиона долларов, Ас. Ты только что заработал мне состояние, просто погладив меня по яйцам. Ты самая дорогая шлюха в истории оружейного бизнеса. Он дернул цепь, подтягивая руку Тэкчжу к своему лицу, и посмотрел на побелевшие, пережатые звеньями пальцы. — А теперь... раз уж мы закончили с бизнесом и перешли к анатомии... — Женя расстегнул молнию на брюках, глядя Тэкчжу прямо в глаза с темной, подавляющей властью. — ...ты закончишь то, что начал. И если ты используешь зубы не по назначению... я выбью их рукояткой пистолета. Работай. Отрабатывай свой завтрак.