В западне

Тэкчжу сглотнул, и этот звук в вязкой тишине кабинета прозвучал как выстрел. Узел цепи, затянувшийся на его пальцах, превратился в орудие пытки: каждое микродвижение отдавалось острой болью в суставах, металл впивался в кожу, грозя содрать её до кости. Но эта боль меркла по сравнению с унижением, которое сейчас предлагал ему Женя. Три миллиона долларов. «Шлюха». Слова падали в сознание тяжелыми камнями, вызывая муть со дна, ту самую, которую он так старательно топил в водке и драках. Он посмотрел на расстегнутую молнию, на белую ткань белья, проглядывающую сквозь разрез дорогих брюк, а затем поднял глаза на Женю. Взгляд русского был тяжелым, ожидающим, лишенным даже намека на игру. Это был ультиматум. — Ты переоцениваешь мои таланты, Богданов, — прохрипел Тэкчжу, и его голос был сухим, как осенняя листва. — Я агент разведки, а не элитный эскорт. Мой рот предназначен для допросов и лжи, а не для... полировки твоего эго. Он попытался высвободить левую руку из путаницы цепей, но Женя лишь сильнее натянул звенья, заставляя Тэкчжу зашипеть и невольно податься вперед, ближе к паху, чтобы ослабить натяжение. Это было отвратительно эффективно: боль использовалась как поводок. — Лги мне, — приказал Женя, наклоняясь и запуская пальцы свободной руки в волосы Тэкчжу, сжимая их у корней. — Скажи мне, что ты не хочешь этого. Скажи мне, что твое тело не помнит Берлин. Вспомни наш первый раз. Скажи мне, что ты не скучал по власти, которая ломает хребет твоей гордости. Тэкчжу почувствовал, как жар от тела Жени опаляет его лицо. Запах возбуждения смешивался с ароматом дорогой кожи и его парфюма, создавая удушливый коктейль. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица. Он ненавидел себя за то, что кровь предательски приливала к низу живота, реагируя на эту грубую, животную доминацию. Тело действительно помнило. Оно было предателем. — Ты больной ублюдок, — выдохнул Тэкчжу, но в этом оскорблении не было силы. Женя надавил ладонью на затылок, принуждая склонить голову. — Я — твой муж, Ас. И в болезни, и в здравии. Помнишь? А сейчас я очень болен желанием увидеть тебя на коленях. Тэкчжу закрыл глаза. Сопротивление было бесполезным. Физически он был разбит. Морально — уничтожен новостями о собственной смерти. Оставалось только одно — выжить. И если выживание требовало переступить через себя, он сделает это. Как делал сотни раз до этого. Он медленно, с неохотой, которой можно было резать стекло, подался вперед. Его свободная, затекшая левая рука, все еще спутанная цепью с рукой Жени, легла на колено русского — не как ласка, а как точка опоры. Губы Тэкчжу коснулись ткани белья. Он чувствовал жар плоти под хлопком. — Если я это сделаю, — прошептал он в самую ткань, останавливаясь в миллиметре от цели, — это будет не потому, что ты победил. А потому, что я хочу, чтобы ты заткнулся и перестал считать меня вещью. — Меньше слов, — оборвал его Женя, и его бедра дернулись навстречу, нетерпеливо и жестко. — Больше дела. Тэкчжу открыл рот. Это было не про секс. Это было про войну, которая перешла в партер. Когда его губы сомкнулись вокруг члена Жени, он почувствовал, как рука на его затылке сжалась до боли, фиксируя ритм. Тэкчжу работал механически, отключая эмоции, превращаясь в функцию, но каждый стон, который срывался с губ Жени, каждый раз, когда пальцы русского сильнее впивались в его волосы, Тэкчжу записывал на свой внутренний счет. Счет, который однажды будет оплачен кровью. Но сейчас валютой была слюна и унижение. И Тэкчжу платил сполна, глядя снизу вверх в затуманенные удовольствием, но все еще хищные глаза своего палача. Тишина в кабинете сгустилась, стала вязкой и горячей, как расплавленный воск. Воздух, казалось, вибрировал от напряжения, смешивая в себе запах Жени и от работающей техники и тяжелый, мускусный аромат возбуждения. Тэкчжу работал не как любовник, а как диверсант, разминирующий бомбу, — с предельной, холодной концентрацией, где одна ошибка стоила жизни. Женя откинул голову на кожаный подголовник кресла, и из его горла вырвался томный, низкий звук удовольствия, похожий на звук крупного зверя. Его пальцы, вплетенные в волосы Тэкчжу, сжались жестче, направляя, задавая ритм, который становился всё более рваным. Он смотрел вниз сквозь полуприкрытые веки, и картина перед ним — гордый, сломленный, но всё ещё опасный агент у его ног, с цепью на руке и его членом во рту — пьянила сильнее, чем три миллиона долларов на счете. Каждое движение языка Тэкчжу было выверенным ударом по самоконтролю Жени. Влажное тепло рта контрастировало с холодом металла наручников, которые звенели при каждом толчке бедер. Тэкчжу не старался доставить удовольствие — он старался выжить, но именно эта вынужденная, агрессивная покорность сводила с ума. Он втягивал щеки, создавая вакуум, и Женя чувствовал, как мышцы его пресса каменеют, а пальцы на ногах сжимаются в ботинках. — Глубже, — хрипло скомандовал Женя. Это была не просьба. Он надавил на затылок Тэкчжу, заставляя того принять его полностью, до самого горла. Тэкчжу поперхнулся, его глаза увлажнились, ресницы задрожали, но он не отстранился. Он подавил рвотный рефлекс усилием воли, позволяя Жене проникнуть в себя так глубоко, что это граничило с насилием над физиологией. Женя чувствовал, как горло Тэкчжу сжимается вокруг него, пульсируя в такт его собственному сердцебиению. Это было ощущение абсолютного владения. Он чувствовал вибрацию стона, который зародился в груди агента, но так и не вышел наружу, поглощенный плотью. Свободная левая рука Тэкчжу, всё ещё переплетенная цепью с рукой Жени, дрожала. Металл врезался в костяшки, натирая кожу до крови, но Тэкчжу вцепился в бедро Жени с отчаянной силой, словно это был единственный якорь в шторме. Ногти впивались в дорогую ткань брюк, оставляя зацепки, царапая кожу под ней. Эта боль отрезвляла и одновременно подстегивала Женю. — Смотри на меня, — прошипел Богданов, на секунду останавливая движение бедер и замирая в самой глубине горла Тэкчжу. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты давишься мной. Я хочу видеть, как ты принимаешь этот факт. Тэкчжу с трудом поднял взгляд. Его лицо раскраснелось, в уголках глаз стояли слезы унижения и физического напряжения, но во взгляде по-прежнему горел тот самый темный огонь. Он смотрел на Женю не как на хозяина, а как на врага, которого он изучает изнутри. Этот взгляд пробивал броню Жени эффективнее любой пули. Богданов снова начал двигаться, на этот раз медленнее, тягуче, растягивая пытку. Он выходил почти полностью, до самой головки, заставляя Тэкчжу инстинктивно подаваться вперед за ускользающим теплом, а затем входил снова — резко, до упора, выбивая воздух из легких. — Ты чувствуешь? — шептал Женя, и его голос срывался. — Теперь ты заполнен мной. Твоя пустота исчезла. Ты больше не призрак, Ас. Призраки не умеют так сосать. Он провел большим пальцем по скуле Тэкчжу, мокрой от пота и слез, и эта ласка была страшнее удара. Это было признание того, что теперь их связь скреплена не только кровью и цепями, но и этой липкой, грязной, всепоглощающей близостью на полу кабинета, под немым свидетельством погасших мониторов. Война в партере продолжалась, и ни один из них не собирался сдаваться, пока не будет выпит до дна. Кислородное голодание сузило поле зрения до темного туннеля, в центре которого было искаженное наслаждением лицо Жени. Гортань Тэкчжу спазмировала, отторгая вторжение, но он подавил рефлекс с той же железной дисциплиной, с какой когда-то терпел пытки водой. Слюна, смешанная с солоноватым вкусом предсеменной жидкости, текла по подбородку, капая на воротник черной шелковой рубашки, но Тэкчжу не пытался вытереться. Он принял вызов. Если Женя хотел видеть его глаза — он получит этот взгляд. Тэкчжу вперил в него расширенные, блестящие от влаги зрачки, в которых не было ни капли покорности. Это был взгляд хирурга, вскрывающего гнойник. Он запоминал каждую эмоцию на лице Богданова, каждое сокращение мышц, превращая этот акт унижения в сбор разведданных. Его левая рука, спутанная цепью с рукой Жени, сжалась на бедре русского еще сильнее. Ногти впились в дорогую ткань, впиваясь в ногу. Это была не точка опоры — это была попытка причинить боль в ответ, оставить метку, синяк, который будет напоминать о «Королеве» завтра утром. Тэкчжу сменил тактику. Вместо пассивного приема он перешел в наступление. Он заработал языком и щеками с механической, убийственной интенсивностью, намеренно сбивая ритм, который задавала рука Жени на его затылке. Он сжимал горло, создавая давление, которое граничило с болевым, заставляя Женю не просто стонать, а рычать. «Призраки не сосут?» — зло пронеслось в гаснущем сознании Тэкчжу. — «Призраки высасывают жизнь». Он почувствовал, как бедра Жени закаменели, как дрогнула рука в его волосах. Развязка была близка. Тэкчжу не отстранился. Наоборот, он подался вперед, заглатывая глубже, до предела физических возможностей, провоцируя финал. Он хотел, чтобы эта горячая, липкая грязь заполнила его сейчас, чтобы закончить этот раунд. Он хотел видеть, как маска абсолютной власти треснет, и из-под нее вырвется бесконтрольная, животная судорога. Он втянул щеки, делая последнее, резкое движение головой вниз, и сжал зубы — не чтобы укусить, но чтобы опасно, на грани фола, чиркнуть резцами по чувствительной головке, напоминая: я всё ещё вооружен. Касание зубов — опасное, на грани членовредительства — сработало не как стоп-кран, а как детонатор. Вместо того чтобы отшатнуться, Женя резко, судорожно подался вперед, вбиваясь в горло Тэкчжу до упора, до спазма, до темноты в глазах. Его пальцы на затылке агента сжались так, что, казалось, сейчас треснет черепная коробка. Маска холодного дельца разлетелась вдребезги, обнажая оскал зверя, который наконец-то добрался до артерии. Глухой, утробный рык вырвался из груди Богданова, заглушая звон цепи и сдавленные хрипы Тэкчжу. Это был не секс. Это была разрядка оружия крупного калибра. Женя изливался в него толчками — горячими, бесконечными волнами, которые обжигали слизистую, заполняя глотку вязкой, горькой жидкостью. Он держал голову Тэкчжу жестко, не позволяя ни выплюнуть, ни отстраниться, ни вдохнуть. Он заставлял принимать все: свою генетику, свою власть, свое безумие. Тэкчжу дернулся в конвульсии, его левая рука, впившаяся в бедро Жени, сорвалась, оставив на ткани брюк длинные борозды от ногтей, но Женя даже не заметил боли. Он был в эпицентре взрыва. Секунды растянулись в вечность. Когда последний спазм отпустил тело Жени, он не сразу ослабил хватку. Он держал Тэкчжу прижатым к своему паху еще мгновение, наслаждаясь тем, как пульсирует чужое горло вокруг его плоти, как дрожит измученное тело у его ног. Только когда Тэкчжу начал чуть ли не синеть от нехватки кислорода, Женя медленно, с влажным, чмокающим звуком вышел из него. Тэкчжу рухнул лбом на ковер, содрогаясь в приступе жесткого кашля. Слюна, смешанная с семенем, тянулась с его губ на ворс ковра, пачкая персидский узор. Воздух со свистом врывался в его легкие. Женя откинулся в кресле, тяжело дыша. Его лицо блестело от пота, волосы, обычно идеально уложенные, прилипли к вискам. Он смотрел в потолок, приводя пульс в норму, пока его правая рука — та, что была скована с левой рукой Тэкчжу — безвольно свисала с подлокотника, звеня натянутой цепью. — Зубы... — наконец произнес он. Голос был сорванным, низким, как рокот жерновов. — Ты играл с огнем, Ас. Еще миллиметр... и я бы сломал тебе шею рефлекторно. Он медленно выпрямился, приводя себя в порядок. Застегнул молнию, поправил ремень. Его движения были чуть замедленными, ленивыми — сытость хищника, сожравшего добычу. Затем он наклонился и грубо потянул за цепь, заставляя Тэкчжу поднять голову. Лицо агента было красным, мокрым, губы распухли, в уголках рта были слюни и капли семени. Это зрелище было одновременно жалким и вызывающим темное торжество. — Глотай, — приказал Женя, глядя, как Тэкчжу пытается сплюнуть. — Не смей переводить продукт. Это самая дорогая протеиновая смесь в твоей жизни. Он протянул руку и большим пальцем размазал остатки влаги по нижней губе Тэкчжу, надавливая на ссадину. — Ты справился. Партнеры довольны. Я доволен. А ты... — Женя усмехнулся, глядя в полные ненависти глаза напротив. — ...ты жив. И, судя по тому, как ты царапался, у тебя еще достаточно сил. Вставай. Обед ты заработал. Но сначала мы пойдем в ванную. Я не позволю тебе ходить с моим семенем на лице по дому. Это привилегия только для спальни. Кадык Тэкчжу дернулся в судорожном, болезненном спазме. Это не было актом подчинения — это была физиология, попытка организма очистить дыхательные пути, чтобы не захлебнуться. Горькая, вязкая жидкость обожгла воспаленное горло, проваливаясь в желудок вместе с привкусом унижения и ненависти. Он сделал судорожный вдох, закашлявшись снова, но на этот раз тише, сглатывая остатки тошноты. — Не льсти себе, — прохрипел он, и его голос звучал так, словно он жевал битое стекло. — На вкус это как дешевый отбеливатель... и твои комплексы. Тэкчжу медленно, опираясь ладонями о ковер, поднялся на колени. Голова кружилась, перед глазами все еще плыли черные мушки. Он поднял руку — ту самую, левую, с искалеченными цепью пальцами — и с остервенением, грубо вытер губы рукавом черной шелковой рубашки, оставляя на дорогой ткани блестящий, грязный след. Это был мелкий, мстительный жест — испортить то, что Женя считал красивым. — Ты говоришь о привилегиях... — он поднялся на ноги, пошатнувшись. Цепь натянулась, звякнув о подлокотник кресла, напоминая о поводке. — ...но ты только что превратил свой кабинет, центр своей «империи», в привокзальный туалет. Тэкчжу посмотрел на Женю сверху вниз — разбитый, испачканный, но с прямой спиной. — И не надо меня умывать, Богданов. Я хочу видеть это в зеркале. Я хочу запомнить, во что превращается «Король оружейного рынка», когда теряет контроль. — Он криво усмехнулся разбитыми губами. — Ты чуть не сломал мне шею не потому, что я царапался. А потому что на секунду ты стал слабее меня. Веди в ванную. Смывай улики своей слабости. Женя медленно поднялся с кресла, поправляя манжеты своей рубашки. Он не выглядел оскорбленным. Напротив, в его глазах плескалось холодное, сытое спокойствие удава, который только что проглотил кролика и теперь лениво наблюдает за суетой вокруг. Он бросил взгляд на испачканный рукав Тэкчжу, на белесый след на черном шелке, и уголок его рта дернулся в усмешке. — Привокзальный туалет? — переспросил он, обходя стол и натягивая цепь, чтобы сократить дистанцию. — Ты мыслишь категориями нищего, Ас. Если я захочу, я куплю вокзал, сожгу его и построю на пепелище храм, посвященный твоему рту. Власть — это способность превращать грязь в золото. Или в три миллиона долларов. Женя подошел вплотную, игнорируя запах семени и пота, исходящий от Тэкчжу. Он взял его за подбородок — не грубо, но властно, — заставляя смотреть себе в глаза. — И насчет слабости... Ты путаешь термины. Потеря контроля — это когда ты кричишь под ножом. А то, что произошло сейчас... это разрядка. Я просто сбросил напряжение в удобный сосуд. Не переоценивай свою роль. Ты был просто... функционален. Он дернул цепь, разворачивая Тэкчжу к неприметной двери в стене, замаскированной под книжный шкаф. Это была личная ванная комната при кабинете — место, где смывались грехи большого бизнеса. — Хочешь зеркало? — Женя толкнул дверь ногой. Внутри вспыхнул автоматический свет, отражаясь в черном глянце плитки и огромном зеркале во всю стену. — Смотри. Наслаждайся. Он втолкнул Тэкчжу внутрь и подвел к раковине. Женя встал сзади, как тень, и их отражения снова слились: высокий, мощный русский с безупречной укладкой и изломанный кореец с размазанной по лицу биологической жидкостью и глазами, полными тьмы. Женя положил свою тяжелую руку на шею агента, слегка сдавливая горло, чтобы вены вздулись. — Смотри внимательно, — прошептал он, глядя в отражение глаз Тэкчжу. — Ты видишь там мою слабость? Нет. Ты видишь там свою принадлежность. Ты видишь метку. Белую, липкую печать, которая говорит каждому, кто посмеет на тебя взглянуть: «Занято». Он свободной рукой открыл кран, пуская воду, но не спешил умывать Тэкчжу. — Ты прав. Я не буду смывать это сразу. Постой так минуту. Впитай этот вид. Запомни, как ты выглядишь, когда я заканчиваю с тобой. Это лицо... — он провел пальцем по щеке Тэкчжу, размазывая подсохшую корку, — ...это лицо моей «Королевы». А теперь, — он кивнул на кран, — мойся. Сама. Одной рукой. И если ты не отмоешь все до скрипа... я возьму щетку а потом оттрахаю твой рот снова. Тэкчжу не отвёл взгляда. Он смотрел в зеркало не как жертва, а как патологоанатом, фиксирующий детали разложения. Белесые разводы на подбородке и щеке, покрасневшие глаза, распухшие губы — все это складывалось в картину не принадлежности, а катастрофы. Но за его спиной, в отражении, стояла сама причина этой катастрофы — самодовольная, безупречная, в белой рубашке. Контраст был настолько вопиющим, что вызывал не стыд, а холодную, кристальную ярость. — «Занято»... — повторил он тихо, и его голос был пропитан ядом. — Ты метишь территорию, как дворовый пес, Богданов. Только у псов это инстинкт, а у тебя — патология. Ты боишься, что если не запачкаешь меня собой, я исчезну. И ты прав. Он резко наклонился к раковине. Цепь натянулась, дернув руку Жени, заставляя того сделать шаг вперед, чтобы не вывихнуть Тэкчжу запястье. Это было маленькое, вынужденное подчинение — Жене пришлось следовать за движениями «вещи». Тэкчжу подставил левую руку под струю воды. Она была ледяной — Женя не потрудился настроить термостат, — но это было даже лучше. Холод замораживал унижение. Тэкчжу набрал воды в ладонь и с силой плеснул себе в лицо, смывая липкую пленку. Он тер кожу грубо, до боли, словно пытаясь содрать верхний слой эпидермиса вместе с воспоминанием о чужом удовольствии. Вода стекала по шее, смешиваясь с остатками семени, капала на и так испорченный шелк рубашки, превращая его в мокрую тряпку. Тэкчжу мыл лицо одной рукой, неуклюже, зло, разбрызгивая воду на зеркало и на манжеты Жени, но ему было плевать. Когда кожа стала чистой и пунцовой от трения, он выпрямился, стряхивая капли с рук, как хирург после грязной операции. Вода текла по его подбородку, капала с носа. Он снова посмотрел в зеркало. Лицо было чистым, но глаза остались прежними — темными колодцами, в которых тонула любая попытка его сломать. — Щетка не понадобится, — бросил он, поворачиваясь к Жене. Теперь их лица были рядом, мокрое и сухое. — Я смыл твои «инвестиции» в канализацию. Там им и место. Тэкчжу кивнул на свою мокрую, прилипшую к телу рубашку, сквозь которую просвечивал черный ортез и бледная кожа. — А теперь, раз уж я выполнил функцию сосуда и уборщицы... верни меня к столу. Мое тело требует нормальной еды, а не твоих сублимаций. И если ты хочешь, чтобы я не сдох от пневмонии в этой мокрой тряпке, тебе придется снова лезть в свой гардероб. Ты сам сказал: ремонт стоит дорого. Не дай своему активу заржаветь от сырости. Женя посмотрел на свои мокрые манжеты с выражением легкой брезгливости, словно на них попала не вода, а дешевое вино. Он стряхнул капли резким движением кисти — цепь звякнула, отдаваясь рывком в руке Тэкчжу. — Ты слишком драматизируешь физиологию, — заметил он, беря со столика сухое полотенце и вытирая сначала свои руки, а затем, с небрежной снисходительностью, промокнув лицо Тэкчжу. — Канализация — это то место, где ты был до моего появления. А то, что ты смыл... это всего лишь издержки производства. Он бросил полотенце прямо в раковину, перекрывая сток. — Пневмония мне действительно не нужна. Лечить твои легкие будет сложнее, чем плечо. Ты слишком хрупкий для мертвеца. Женя потянул цепь, вынуждая Тэкчжу выйти из ванной. Они прошли через кабинет, где воздух все еще был тяжелым от запаха секса, и этот аромат теперь казался невидимой стеной, через которую им пришлось пройти. В гардеробной Женя не стал тратить время на пуговицы. Он подошел к Тэкчжу вплотную, ухватил мокрую, липнущую к телу ткань рубашки у ворота и с треском разорвал её до самого низа. Пуговицы посыпались на пол, как град. — Мусор, — констатировал он, сдирая с плеч агента мокрый шелк и обнажая смуглый торс, перечеркнутый черным ортезом. На этот раз он выбрал не шелк. Он достал тяжелый, махровый халат ослепительно белого цвета, похожий на те, что выдают в элитных клиниках или спа-салонах. — Тепло. Практично. И легко стирать, если ты снова решишь устроить «грязный протест», — Женя накинул халат на плечи Тэкчжу, запахнул его, скрывая наготу, и затянул пояс на талии тугим узлом. — Теперь ты похож на пациента психлечебницы. Тебе идет. Путь обратно в столовую был молчаливым. Когда они вернулись, еда на столе безнадежно остыла. Жир на стейке застыл белесой коркой. Женя скривился, глядя на тарелки. — Холодное мясо — для собак, — произнес он и смахнул тарелку Тэкчжу со стола. Фарфор разлетелся вдребезги, мясо шлепнулось на паркет. — Мы закажем новое. Он нажал кнопку на интеркоме. — Обед. В кабинет. Два стейка рыбы. Лосося. И бутылку вина. 1998 года. У нас повод. Женя усадил Тэкчжу на тот же стул, но на этот раз не стал пристегивать его к ножке стола. Он сел рядом, закинув ногу на ногу, и цепь провисла между ними свинцовой гирляндой. — Ты отработал свой завтрак, — сказал он, глядя на разбитый фарфор на полу. — Но поскольку твоя левая рука дрожит после... физических нагрузок, я меняю правила. Я буду кормить тебя сам. И не спорь. Считай это бонусом к сделке на три миллиона. Открывай рот, Ас. Скоро принесут горячее. А пока... Он взял со стола виноградину из вазы с фруктами и поднес её к губам Тэкчжу. — Витамины. Тебе нужно восстанавливать баланс сахара, чтобы мозг работал и генерировал новые оскорбления. Ешь. Виноградина лопнула на языке взрывом приторной сладости, смывая остатки мерзкого привкуса во рту. Тэкчжу жевал медленно, глядя на Женю тяжелым, исподлобья, взглядом. Белый махровый халат действительно создавал ощущение больницы, но не элитной клиники, а изолятора для буйных, где единственное лечение — лоботомия. — Пациент психлечебницы... — повторил он, проглотив виноград. — Ты ошибся с дресс-кодом, Богданов. Тебе следовало надеть на меня смирительную рубашку. Это было бы честнее. А этот халат... он слишком уютный для той тюрьмы, которую ты здесь устроил. Он посмотрел на осколки фарфора на полу, среди которых валялся кусок мяса, превратившийся в мусор за одну секунду хозяйской прихоти. — Ты разбрасываешься едой, как капризный ребенок. В Северной Корее за такой кусок мяса убили бы. А ты швыряешь его собакам, которых у тебя даже нет. Дверь открылась и вошёл слуга, который старательно не смотрел ни на цепь, ни на лицо Тэкчжу. Он вкатил тележку с новыми рыбными стейками и откупоренной бутылкой вина, Тэкчжу почувствовал, как рот снова наполняется слюной. Горячая аппетитная на вид рыба пахла жизнью. Пахла силами, которые ему были нужны. Слуга исчез так же бесшумно, как появился. Женя наполнил бокалы темно-рубиновой жидкостью. — Повод... — Тэкчжу усмехнулся, когда Женя поднес бокал к его губам. Он сделал глоток — вино было терпким, тяжелым, с нотками земли и крови. — Мы пьем за упокой Квон Тэкчжу? Или за рождение твоей новой куклы? В любом случае, тост паршивый. Он отстранился от бокала, и Женя тут же переключился на еду. Нож снова скользнул по стейку, но теперь движения были мягче, без агрессии. Женя наколол истекающий соком кусок на вилку и поднес его ко рту Тэкчжу. Тэкчжу посмотрел на вилку, затем на Женю. В этом жесте — кормлении с рук — было что-то глубоко порочное. Это было интимнее секса, потому что требовало доверия. Доверия, что тебя не отравят, не ткнут вилкой в нёбо, не унизят куском жира. — Не промахнись, — предупредил Тэкчжу, открывая рот. — И следи за пальцами. Мои рефлексы все еще при мне, и я все еще голоден. Он принял пищу, чувствуя горячую мякоть на языке. — Ммм... — он прожевал, глядя Жене в глаза. — Вкусно. Почти компенсирует тот факт, что ты обращаешься со мной, как с парализованным инвалидом. Знаешь, в чем ирония, Богданов? Ты кормишь меня, чтобы я набрался сил. Но как только силы вернутся... первое, что я сделаю — это попытаюсь задушить тебя этой самой цепью. Ты выращиваешь своего убийцу. Это такой русский вид суицида? Женя не дрогнул. Он даже не остановил вилку на полпути к своему рту. Он спокойно прожевал свой кусок, глядя на Тэкчжу с выражением, в котором смешались веселье и глубокое, темное понимание. — Русский суицид — это скучно. Это водка и петля в сарае, — ответил он, делая глоток вина и катая терпкую жидкость на языке. — То, что делаю я — это русская рулетка. Я вкладываю один патрон в барабан, кручу его и приставляю к виску. Ты — этот патрон, Ас. И весь кайф в том, что я никогда не знаю, выстрелит он сегодня или нет. Он снова наколол кусок мяса, обмакнул его в соус и поднес к губам Тэкчжу. — Выращиваю ли я убийцу? Возможно. Но домашние питомцы умирают от ожирения и скуки. А хищников держат в тонусе. Если я перестану чувствовать твое дыхание на своем затылке, я, пожалуй, сам умру от тоски. Так что ешь. Набирайся сил. Я хочу, чтобы твои пальцы были достаточно крепкими, чтобы сжать мое горло. Иначе это будет не борьба, а избиение младенца. Женя коснулся вилкой нижней губы Тэкчжу, требуя открыть рот. — И насчет тоста... Мы пьем не за смерть и не за рождение. Мы пьем за... неизбежность. За то, что ты не можешь уйти, а я не могу тебя отпустить. Это чище любой любви. Это физика. Когда кусок рыбы исчез во рту Тэкчжу, Женя отложил вилку и взял салфетку. Он не стал вытирать губы агента. Он накрыл его рот ладонью с салфеткой и сжал пальцы на челюсти, фиксируя лицо. — Но помни одно, — его голос стал жестким, потеряв нотки игривости. — Если ты решишь меня задушить... убедись, что доведешь дело до конца а не как в прошлый раз. Потому что если я выживу снова... я превращу твою жизнь в такой ад, по сравнению с которым этот халат покажется тебе королевской мантией. И цепь я заменю на гвозди. Он убрал руку, скомкал салфетку и бросил её на стол. — А теперь доедай. У нас по расписанию тихий час. Тебе нужно спать, чтобы лекарства подействовали. А мне нужно работать. И угадай, где ты будешь, пока я буду проверять счета? Правильно. На диване в моем кабинете. Пристегнутый к моей лодыжке, как верный пес. Ешь, Квон. Время не ждет. Вино в бокале казалось густым, почти черным, как венозная кровь. Тэкчжу смотрел на него сквозь стекло, пока Женя говорил о гвоздях и аде. Угроза была реальной — он знал, что Богданов способен на креативную жестокость, — но страх атрофировался где-то между вывихом плеча и оральным сексом в кабинете. Осталась только холодная, расчетливая усталость. Тэкчжу открыл рот, принимая последний кусок рыбы. Он жевал медленно, глядя прямо в глаза Жене, словно перемалывая зубами не говядину, а саму ситуацию. — Русская рулетка — игра для тех, кто верит в удачу, — проглотив, произнес он. — А ты, Богданов, не веришь в удачу. Ты веришь в контроль. Ты крутишь барабан только тогда, когда знаешь, что боек сточен. Он потянулся здоровой рукой и забрал у Жени бокал, осушая его до дна одним долгим глотком. Алкоголь ударил в голову теплым, тяжелым молотом, притупляя боль в суставах. — Гвозди... — Тэкчжу поставил пустой бокал на стол с чуть большей силой, чем требовалось. — Средневековье. Я учту твое пожелание. Если я решу тебя убить, я буду целиться в голову, чтобы тебе нечем было придумывать пытки для выживших. Двойной контроль, как ты любишь. Когда Женя встал, натягивая цепь, Тэкчжу поднялся следом. Ощущение сытости смешивалось с дурманящей сонливостью — вино и стресс делали свое дело, выключая организм. — К лодыжке? — переспросил он, когда они вышли из столовой. Тэкчжу посмотрел вниз, на ноги Жени в дорогих брюках. — Ты рискуешь, Женя. Лодыжка — это уровень ахиллова сухожилия. Самое уязвимое место даже у полубогов. Если пристегнешь меня там, не удивляйся, если однажды просто не сможешь ходить. Он побрел за своим тюремщиком, чувствуя себя странной смесью пациента, заключенного и домашнего питомца. — Идем на твой диван. Надеюсь, он удобнее, чем твоя мораль. И не надейся, что я буду спать тихо. Я храплю, когда пьян. А ты напоил меня своим чертовым винтажным вином. Наслаждайся симфонией. Женя лишь фыркнул на угрозу про ахиллесово сухожилие, открывая дверь в кабинет. — Ахиллес был героем эпоса, Ас. У него была только одна уязвимость и слишком много пафоса. Я же — параноик в костюме от Brioni. Мои лодыжки защищены не магией, а кевларовыми носками и твоей физической немощью. Попробуй укусить — сломаешь зубы. В кабинете царил полумрак — Женя любил работать в темноте, разбавляемой лишь светом мониторов. Он подвел Тэкчжу к широкому кожаному дивану, стоящему сбоку от его рабочего стола. Это была зона отдыха, но сейчас она превращалась в зону содержания. Женя сел в свое кресло, развернув его к дивану. — Ложись, — скомандовал он, указывая на черную кожу. Как только Тэкчжу, путаясь в полах халата и чувствуя, как алкоголь свинцом наливает ноги, опустился на диван, Женя наклонился. Щелк. Наручник на запястье Тэкчжу остался на месте. Но второй конец цепи Женя отстегнул от своей руки и, наклонившись под стол, защелкнул его на массивном стальном кольце, вмонтированном прямо в пол рядом с его креслом. Это было унизительно низко. Длина цепи позволяла Тэкчжу лежать на диване или сидеть на полу у ног Жени, но встать в полный рост или отойти он не мог. — К лодыжке было бы слишком интимно для рабочего времени, — пояснил Женя, выпрямляясь и подовигаясь к столу. — Я не хочу, чтобы ты дергал ногой каждый раз, когда тебе приснится кошмар. А кольцо... оно выдержит рывок бультерьера. Он развернулся к мониторам, где снова бежали графики, цифры и карты горячих точек. Свет от экранов очертил его профиль, превращая лицо в застывшую маску концентрации. — Храпи, — разрешил он, не оборачиваясь. Пальцы быстро забегали по клавиатуре, создавая сухой, ритмичный шум. — Храпи, стони, ворочайся. Звуки твоей жизнедеятельности — лучшая музыка для моего кабинета. Это подтверждение того, что актив на месте, актив дышит и актив пьян настолько, что не может больше причинить вреда. Женя взял со стола стилус, сделал пометку на планшете и добавил, чуть понизив голос: — Спи, муж. Лекарства в вине уже начали действовать. Через десять минут ты даже не вспомнишь, как тебя зовут. А когда проснешься... мы обсудим твою новую биографию. «Полтергейстам» тоже нужны документы, чтобы пересекать границы. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гулом кулеров в системном блоке и мерным стуком клавиш. Для Тэкчжу этот звук, монотонный и бесконечный, становился колыбельной, затягивающей его в черную, бездонную яму сна, где не было ни боли, ни цепей, ни Жени Богданова. Или, наоборот, там был только он. Тяжесть, навалившаяся на веки, была не просто усталостью. Это была химическая гравитация. Тэкчжу почувствовал, как мир вокруг начал терять четкость контуров, расплываясь в маслянистое пятно. Вино 1998 года... Ирония была горькой, как осадок на дне бокала. Женя не мог просто накормить, он обязательно должен был подмешать в блюдо свою волю. Тэкчжу попытался приподняться на локте, чтобы выплюнуть последнее оскорбление, но тело предало его. Рука подогнулась, и он тяжело рухнул обратно на прохладную кожу дивана. Цепь звякнула — коротко, глухо, словно захлопнулась крышка гроба. — Лекарства... — язык ворочался во рту, как чужой. Слова выходили ватными, смазанными. — Ты... трус, Богданов. Ты боишься... что я буду помнить... всё. Он смотрел на спину Жени, на этот идеальный разворот плеч, обтянутый белой рубашкой. Стук клавиш, который сначала казался раздражающим, теперь превратился в ритмичный шум дождя, или, может быть, в стук комьев земли о деревянную крышку. — Новые документы... — пробормотал Тэкчжу, и его глаза окончательно закрылись, не в силах больше бороться с химическим нокаутом. — ...в ад... визы не нужны... я и так... пройду... Мысль оборвалась. Сознание, подкошенное алкоголем и препаратами, соскользнуло в черную воронку. Последним, что зафиксировал его угасающий разум, был не гул компьютера и не жесткость дивана, а запах. Тот самый запах сандала и озона, который теперь был везде. Тэкчжу провалился в сон не как в отдых, а как в плен, унося с собой в темноту ощущение стального кольца, приковывающего его к полу у ног его личного дьявола. В кабинете стало тихо. Только мерное, глубокое дыхание спящего и непрерывный, деловитый стук клавиш — звук империи, которая строилась, пока её пленник спал. Стук клавиш оборвался, как только дыхание Тэкчжу стало глубоким и ритмичным. Женя не спешил возвращаться к работе. Он медленно развернулся в кресле, глядя на спящего агента. В синеватом свете мониторов бледное лицо Тэкчжу казалось высеченным из мрамора — холодным, неподвижным, с тенями усталости под глазами, которые не могли смыть ни душ, ни дорогая косметика. — Трус... — повторил Женя тихо, пробуя это слово на вкус. Он усмехнулся. — Нет, Ас. Трусость — это бегство. А я даровал тебе милосердие забвения. В аду памяти нет выходных, а я выписал тебе отгул. Он протянул руку и коснулся черного ортеза на плече Тэкчжу, проверяя фиксацию. Затем его пальцы скользнули к шее, нащупывая пульс. Ровный. Замедленный химией, но сильный. Жизнь в этом теле была упрямой, как сорняк, пробивающийся через бетон. Женя вернулся к клавиатуре. Следующие три часа прошли в тишине, нарушаемой лишь шелестом кулеров и редкими стонами спящего, когда тело пыталось найти удобную позу в пределах длины цепи. Женя не просто проверял счета. Он стирал человека. Вход в базу данных Интерпола через бэкдор, купленный год назад. Автор: Квон Тэкчжу. Статус: Активный. Женя набрал команду. Человек скончался. Причина: Термическая травма, несовместимая с жизнью. Он прикрепил сфабрикованный отчет коронера из Владивостока, фотографии сгоревшего фургона и результаты ДНК-теста, разумеется поддельные, купленные у коррумпированного лаборанта за смешные деньги. — Enter, — прошептал он, нажимая клавишу. На экране мелькнуло окно подтверждения. Файл Квон Тэкчжу был отправлен в цифровой некрополь. Женя открыл ящик стола и достал заготовку — чистый бланк паспорта гражданина Российской Федерации. Не подделку, а настоящий документ, списанный как брак на Гознаке. Он загнал бланк в специальный принтер, стоящий под столом. Жужжание печатающей головки было тихим, но в тишине кабинета оно звучало как приговор. Через минуту Женя держал в руках новенький, пахнущий краской и клеем паспорт. Он открыл его, любуясь фотографией — той самой, которую сделал скрытой камерой неделю назад, когда Тэкчжу еще думал, что он охотник. Женя встал, разминая затекшую спину. Он подошел к дивану и сел на край, рядом с ногами Тэкчжу. Цепь на полу звякнула. Он не стал будить его мягко. Женя просто уронил паспорт плашмя на грудь спящего. Легкий шлепок. — Подъем, — голос Жени был бодрым, безжалостным. — Хватит прохлаждаться на том свете. Тэкчжу дернулся, вырываясь из липкой паутины наркотического сна. Он открыл глаза, мутные, не понимающие. Первое, что он увидел — это лицо Жени, нависающее над ним, и красный прямоугольник с золотым двуглавым орлом, лежащий у него на сердце. — С днем рождения, — произнес Женя, постукивая пальцем по обложке паспорта. — Квон Тэкчжу умер во Владивостоке. Поприветствуй Анатолия Вадимовича Волкова. Прописка — Магадан. Семейное положение — женат. И, судя по фото, взгляд у него такой же сучий, как у тебя. Открывай. Знакомься с собой. Красная книжечка давила на грудь не тяжелее могильной плиты, но дышать стало труднее. Тэкчжу с трудом разлепил веки, борясь с химическим туманом, который всё еще окутывал мозг ватной пеленой. Лицо Жени расплывалось, двоилось, но этот самодовольный голос пробивался сквозь любой наркоз. Тэкчжу медленно, непослушными пальцами левой руки — той самой, на которой ныли ссадины от цепи, — взял паспорт. Обложка была твердой, холодной. Золотой орел сверкнул в полумраке, словно подмигивая. — Анатолий... — прочитал он вслух, и собственный голос показался ему чужим, хриплым и бесконечно усталым. — Волков. Серьезно? Ты дал мне фамилию, образованную от «волка»? Твоя фантазия, Богданов, застряла где-то в подростковых боевиках девяностых. Он раскрыл паспорт. С фотографии на него смотрел он сам — но другой. Тот Тэкчжу на снимке был сосредоточен, напряжен, он смотрел куда-то в сторону, не зная, что находится в прицеле объектива. Это было фото украденного момента. Тэкчжу скользнул взглядом ниже. — Магадан... — он издал сухой, лающий смешок. — Край лагерей, золотых приисков и вечной мерзлоты. Очень... символично. Ты сослал меня в Сибирь, даже не вывозя из Подмосковья. Ты решил, что если я кореец, то холод у меня в крови? Его палец, дрожащий от слабости, перелистнул страницу на графу «Семейное положение». Штамп стоял четкий, синий, необратимый. — Женат... — Тэкчжу поднял тяжелый взгляд на Женю. — Дай угадаю. В графе «супруг» вписан некто с инициалами Е.Б.? Или ты записал меня на какую-то мертвую душу, чтобы привязать к недвижимости? Он небрежно, с отвращением отбросил паспорт на диван, словно тот был заразным. — Ты стер меня, — констатировал он без эмоций, потому что на эмоции просто не осталось сил. — Ты убил Квон Тэкчжу, чтобы создать Анатолия, который прописан в аду и женат на дьяволе. Поздравляю. Ты не Бог, Женя. Ты просто очень богатый фальсификатор с комплексом Пигмалиона. Тэкчжу попытался сесть, цепь натянулась, напоминая, что у «Анатолия» прав не больше, чем у Квона. — И что теперь, товарищ Волков должен делать? Учить гимн? Или сразу идти копать руду в твоем саду? Потому что если ты думаешь, что эта бумажка заставит меня забыть, кто я... ты переоценил силу своих принтеров. Женя наклонился и поднял паспорт с дивана с той же бережностью, с какой поднимают упавшую икону — не из религиозного трепета, а из уважения к ценности предмета. Он сдул невидимую пылинку с обложки и спрятал документ во внутренний карман пиджака, ближе к сердцу. Или к кобуре. — Пигмалион лепил из слоновой кости, — заметил он, возвращаясь в свое кресло и разворачиваясь к Тэкчжу всем корпусом. — А я работаю с куда более капризным материалом. С гнилой плотью прошлого. Он откинулся на спинку, сцепив пальцы в замок. В свете мониторов его лицо казалось маской, отлитой из стали и высокомерия. — Волков — это не пошлость, Ас. Это статус. Одиночка, которого отбили от стаи и посадили на цепь. А Магадан... — Женя усмехнулся, и в этой усмешке сквозил арктический холод. — Магадан — это край, где крик тонет в ветре. Идеальное место рождения для человека, у которого нет права голоса. Женя покрутил стилус в пальцах, глядя на Тэкчжу, как учитель на нерадивого ученика, который отказывается учить урок. — Ты говоришь о «бумажке» с таким презрением. Но ты забываешь, что в мире, которым я управляю, бумага часто прочнее кевлара. Без этого паспорта ты — биомасса. Тебя может остановить любой патрульный, пробить по базе и, не найдя совпадений, сдать в обезьянник, где тебя пустят по кругу, а потом продадут на органы. Он наклонился вперед, и его голос стал жестким, рубящим. — Этот паспорт — твой щит. Единственная причина, по которой тебя не пристрелят на первом же блокпосту за пределами этого дома. А насчет твоего замужества... Женя нажал кнопку под столешницей. Щелк. Кольцо в полу разжалось, освобождая цепь. Тэкчжу больше не был прикован к полу, но наручник на запястье остался. — В графе «супруга» стоит имя Елена Волкова. Женщина, которой не существует. Фантом. Это значит, что юридически ты занят, но фактически — твоя «жена» никогда не подаст на развод и не спросит, где ты ночевал. Ты женат на пустоте, Ас. А пустота — это я. Женя встал, подошел к дивану и протянул руку — не чтобы помочь встать, а как приказ. — Вставай, Анатолий. Хватит валяться. Гимн учить не надо, а вот легенду придется вызубрить наизусть. Дату рождения, номер школы, имена родителей, которых никогда не было. Потому что завтра мы выходим в свет. И если ты ошибешься, если назовешься своим старым именем... — он сделал паузу, давая словам вес. — ...я не буду тебя спасать. Я позволю системе перемолоть тебя. Он ждал, пока Тэкчжу примет руку. — Ты хотел копать руду? Нет. Мы летим в Макао. У меня там дела в казино. И ты будешь стоять за моим плечом, кидать кости и улыбаться, как самый счастливый, удачливый русский турист. Ты ведь умеешь играть, Квон? Или твои таланты ограничиваются только хамством и минетом? Тэкчжу посмотрел на протянутую руку Жени, как на капкан. Встать с его помощью означало принять помощь врага, признать свою зависимость. Он демонстративно проигнорировал ладонь. Уперевшись здоровой рукой в подлокотник дивана, Тэкчжу с тихим, сквозь зубы, рычанием заставил свое тело подняться. Халат путался в ногах, голова кружилась, словно он стоял на палубе корабля в шторм, но он выпрямился сам. Покачнулся, но устоял, глядя на Женю тяжелым, мутным от лекарств, но абсолютно трезвым от ненависти взглядом. — Ты забыл добавить в список диверсии, шпионаж и стрельбу по живым мишеням, — прохрипел он, поправляя пояс халата, который теперь казался ему не одеждой пациента, а тогой римского сенатора перед казнью. — Мои таланты гораздо шире твоего ширинки, Богданов. Не своди весь мой послужной список к тому, что случилось на полу десять минут назад. Тэкчжу шагнул вперед, натягивая цепь, которая теперь волочилась за ним по полу, но больше не держала у кольца. Свобода перемещения была иллюзорной, но она была. — Макао... — он криво усмехнулся. — Португальская колония, ставшая китайским Лас-Вегасом. Отмываешь деньги через баккару? Или просто хочешь показать свою новую «жену» обществу? Он подошел к столу, взял со столешницы планшет, небрежно повертел его в руках и бросил обратно. — Я умею играть, Женя. В NIS нас учили не только взламывать замки, но и читать людей за покерным столом. Я знаю, когда блефуют. Я знаю, когда у человека на руках пустота, а он ставит всё. — Тэкчжу поднял глаза на русского. — Прямо как ты сейчас. Ты ставишь на «Волкова» всё, но ты даже не знаешь, сыграет ли эта карта или взорвется у тебя в руках. Он провел рукой по своим волосам, откидывая их назад. — Я вызубрю твою легенду. Я стану Анатолием. Я буду улыбаться и кидать кости. Но если мы летим в Макао, сними с меня этот чертов халат. «Счастливый русский турист» не ходит в махровом тряпье. Мне нужен костюм. И не тот похоронный шелк, который ты на меня напялил утром. Мне нужен костюм, в котором я смогу спрятать туз в рукаве. Или заточку. Тэкчжу выпрямился во весь рост, игнорируя боль в плече. — И запомни, «муж». В казино выигрывает не тот, кто раздает карты. А тот, кто вовремя выходит из игры. Ты уверен, что хочешь взять меня туда, где удача — единственная валюта? Женя слушал эту отповедь с выражением, которое можно было бы принять за гордость, если бы в его глазах не плясали бесы. Ему нравилось, как Тэкчжу цепляется за остатки своего профессионализма, как утопающий за обломок мачты. Угроза заточкой звучала музыкой — это означало, что зверь не сломлен, он просто затаился. — Туз в рукаве — это шулерство, — заметил Женя, медленно подходя к Тэкчжу и поправляя лацкан махрового халата с той же педантичностью, с какой поправлял бы галстук. — А заточка — это вульгарно. Это уровень тюремной душевой, а не VIP-зала в Макао. Но мне нравится ход твоих мыслей. Ты мыслишь категориями выживания. Он скользнул ладонью по плечу Тэкчжу, намеренно задевая жесткий край ортеза под мягкой тканью. — Ты прав. «Счастливый турист» Анатолий не может выглядеть как беглый пациент. Он должен выглядеть как человек, который может купить казино, а не просто играть в нем. Женя кивнул в сторону гардеробной, приглашая следовать за собой. — Идем. Подберем тебе броню. И не надейся на мешковатые пиджаки, в которых можно спрятать арсенал. Я одену тебя так, что единственным оружием, которое ты сможешь пронести, будет твой интеллект. Ну, и твой язык, конечно. Хотя его я бы предпочел использовать по другому назначению. В гардеробной Женя прошел мимо рядов с черными и серыми костюмами. Он остановился у секции с вечерними нарядами. Его пальцы пробежались по вешалкам, перебирая ткани: бархат, шелк, тончайшая шерсть. — Макао любит блеск, — прокомментировал он, вытягивая вешалку с костюмом-тройкой глубокого, насыщенного цвета бургунди. Ткань переливалась в свете ламп, дорогая, вызывающая, кричащая о деньгах и пороке. — Tom Ford. Приталенный силуэт. Он сядет на тебя как вторая кожа. Никаких складок, никаких тайников. Женя бросил костюм на пуф и повернулся к Тэкчжу. — Раздевайся. Халат на пол. Пока Тэкчжу возился с поясом, Женя продолжал, наблюдая за ним через зеркало: — Насчет игры... Ты ошибаешься в главном, Ас. Я не ставлю на «Волкова». Я ставлю на ситуацию. В казино выигрывает не тот, кто вовремя уходит. Это стратегия трусов, которые боятся потерять выигрыш. Тэкчжу скинул халат, оставаясь в одном белье и черном бандаже. Женя подошел ближе, держа в руках белоснежную рубашку с запонками. — В моем мире выигрывает тот, кто заставляет крупье дрожать при раздаче. Тот, кто меняет правила, просто садясь за стол. Мы едем туда не ради денег. Мы едем ради адреналина. Я хочу видеть, как ты будешь блефовать, когда на кону будет стоять не фишка, а моя благосклонность. Он начал одевать Тэкчжу, просовывая его руки в рукава рубашки. Ткань холодила кожу. — Если ты выиграешь для меня, Анатолий... я, возможно, ослаблю поводок на вечер. Позволю тебе выпить в баре. Одному. На расстоянии трех метров от меня. Но если ты проиграешь... или попытаешься сжульничать... Женя застегнул верхнюю пуговицу, слегка придушив Тэкчжу воротничком, и улыбнулся — страшно, ласково. — ...то ты станешь фишкой. Я поставлю тебя на зеро. И поверь, желающих выиграть такую экзотическую зверушку в Макао будет предостаточно. Он разгладил рубашку на груди Тэкчжу, прямо там, где под кожей билось сердце нового «Анатолия Волкова». — Костюм цвета засохшей крови. Тебе идеально подходит. Одевай брюки. Самолет готов, и он не будет ждать, пока ты придумаешь, куда спрятать заточку.