В западне

Тэкчжу принял брюки, стараясь не касаться пальцев Жени. Ткань действительно была великолепной — тонкая шерсть с шелком, скользкая и прохладная. Но надевать узкие, скроенные по фигуре брюки одной рукой, с ортезом, стягивающим торс, и звенящей цепью, путающейся в ногах, было очередным кругом унижения. Он пошатнулся, натягивая штанину, и был вынужден схватиться здоровой рукой за плечо Жени, чтобы не упасть. Это касание было чисто механическим, но Тэкчжу почувствовал, как мышцы под пиджаком русского напряглись. — Зеро... — пропыхтел он, застегивая молнию и пуговицу на поясе. Это далось с трудом. — Ты паршивый лжец, Богданов. Ты не поставишь меня на кон. Не потому, что я тебе дорог, а потому что ты — жадный ребенок. Ты скорее сожжешь казино вместе со всеми игроками, чем позволишь кому-то другому забрать твою игрушку. Тэкчжу выпрямился, оправил брюки, которые сидели идеально, подчеркивая худобу его бедер и длинные ноги. Он повернулся к Жене спиной, позволяя надеть на себя жилетку. — Затягивай, — бросил он, глядя в зеркало на то, как Женя возится с застежкой на его спине. — Туже. Сделай из меня корсет. Ты же любишь, когда мне трудно дышать. Когда пиджак цвета запекшейся крови лег на его плечи, скрывая черный ортез и придавая фигуре зловещую элегантность, Тэкчжу действительно перестал быть похож на жертву. Он выглядел как опасный, порочный аксессуар. Живой клинок в бархатных ножнах. Он посмотрел на свое отражение. Анатолий Волков. Взгляд исподлобья, дорогие шмотки, синяки и цепь, уходящая в руку «мужа». — Три метра свободы в баре... — Тэкчжу развернулся, и полы пиджака метнулись следом. — Звучит как прогулка в тюремном дворике. Но я принимаю условия. Только учти: если я начну выигрывать, я буду пить не воду. Я буду пить на твои деньги, и я буду пить много. Он протянул здоровую руку, поправляя безупречный галстук Жени — жест зеркальный, наглый, собственнический. — Идем, «Елена». Или как там тебя по легенде? Мой багаж — это моя сломанная рука и твоя паранойя. Надеюсь, в твоем самолете есть обезболивающее. Потому что этот костюм давит на плечо сильнее, чем твоя совесть, которой у тебя нет. Тэкчжу шагнул к выходу из гардеробной первым, натянув цепь. — Вперед. Покажи мне, как горят деньги в Макао. Я давно не видел хорошего пожара. Женя позволил Тэкчжу поправить свой галстук. Он не отстранился, лишь скосил глаза вниз, наблюдая за тем, как длинные, бледные пальцы «Анатолия» касаются шелка на его шее. В этом жесте было столько же дерзости, сколько и скрытой, изломанной интимности. — Грех жаловаться на жадность, когда ты — самый ценный актив в моем портфеле, — произнес он, перехватывая здоровую руку Тэкчжу в тот момент, когда тот закончил с узлом. Женя сжал его запястье — не больно, но ощутимо, фиксируя контакт. — И ты прав. Я не делюсь игрушками. Я их ломаю сам, если они перестают радовать. Но пока... ты меня развлекаешь. Он разжал пальцы, отпуская руку агента, и лениво поправил лацкан пиджака цвета бургунди на плечах Тэкчжу. — А «Елена»... — Женя усмехнулся, открывая дверь гардеробной и выпуская их в коридор. — Елена останется дома, ждать нас у окна. В Макао я буду для тебя просто «Женя». Или «дорогой», если захочешь добавить драмы для публики. Но не переигрывай. Фальшь в голосе я слышу лучше, чем звон этой цепи. Путь до взлетной полосы, расположенной на частной территории поместья, занял пять минут на машине. Морозный воздух обжег лицо, когда они вышли из тепла дома к трапу белоснежного «Gulfstream G650». Турбины уже гудели, разрезая тишину зимнего леса, разогревая воздух и искажая пространство позади крыльев. Внутри салона пахло новой кожей и деньгами. Женя подтолкнул Тэкчжу в кресло у иллюминатора, а сам сел напротив. Цепь звякнула, ложась на ковровое покрытие прохода. — Обезболивающее, — Женя щелкнул пальцами, и стюардесса, появившаяся словно из ниоткуда, поставила перед ними поднос. На нем лежал блистер с таблетками и два стакана с янтарной жидкостью. — Трамадол. Сильный. Снимает боль и лишние мысли. Женя выдавил две таблетки и протянул их Тэкчжу на ладони. — Запивай, — он кивнул на стакан. — Это виски. Тридцатилетней выдержки. Врачи не рекомендуют смешивать опиоиды с алкоголем, но мы ведь летим нарушать правила, верно? Он взял свой стакан, наблюдая, как Тэкчжу берет таблетки. — Пей, Анатолий. Тебе понадобится эта анестезия. Потому что как только мы приземлимся, начнется спектакль. И в этом спектакле не будет антрактов. Самолет начал движение. Гул турбин усилился, вдавливая их в кресла. — Макао — это не пожар, — сказал Женя, глядя в иллюминатор на удаляющиеся сосны. — Это печь. И мы едем туда не смотреть на огонь. Мы едем, чтобы подбросить в него дрова. Надеюсь, ты готов сгореть красиво. Твой костюм как раз подходящего цвета для пепла. Тэкчжу смахнул таблетки с ладони Жени резким, коротким движением, словно клюнул с руки, но без благодарности. Белые кругляши исчезли во рту, и он тут же опрокинул в себя половину стакана виски. Жидкость обожгла горло, смывая привкус металла и собственной крови, который, казалось, въелся в слизистую навсегда. — Медицина вообще бессильна перед твоим образом жизни, — выдохнул он, чувствуя, как тепло алкоголя падает в пустой желудок, смешиваясь с химией. — Трамадол и виски... Завтрак чемпионов. Или смертников. В нашем случае разница невелика. Самолет набрал угол атаки, и перегрузка вдавила их в мягкую кожу кресел. Тэкчжу поморщился — плечо отозвалось тупой, ноющей болью, но «коктейль» уже начинал действовать, набрасывая на нервные окончания мягкое, ватное одеяло. Мир вокруг терял резкость, звуки становились глуше, а лицо Жени напротив — менее ненавистным, но более опасным. — Печь... — повторил он, глядя, как янтарная жидкость плещется в стакане в такт вибрации корпуса. — Ты одержим огнем, Богданов. Сначала сжигаешь фургон, теперь хочешь сжечь меня в Макао. Проблема пепла в том, Женя, что он жирный и грязный. Он въедается в поры. Он испортит твой безупречный имидж. Тэкчжу откинул голову на подголовник, поворачивая лицо к иллюминатору. Земля внизу превращалась в абстрактную карту, расчерченную венами дорог и белыми пятнами снега. Он чувствовал, как цепь натягивается между ними, связывая их даже на высоте десяти тысяч метров. Эта связь была прочнее гравитации. — «Дорогой»... — протянул он, не открывая глаз, и слово сорвалось с губ с ленивой, наркотической иронией. — Это звучит как ценник, а не как обращение. Но я профессионал. Я сыграю. Он медленно повернул голову обратно к Жене. Его взгляд был затуманен, зрачки расширились, поглощая радужку, но в глубине все еще тлел уголек вызова. — Только учти, Женя. Если я сяду за стол... я буду играть агрессивно. И если я сорву банк, я потребую процент. Не деньгами. — Тэкчжу поднял стакан, салютуя своему тюремщику. — Свободой. Одна минута без цепи за каждый миллион. Как тебе такой курс обмена? Или боишься, что я заработаю себе на побег еще до полуночи? Женя рассмеялся — тихо, вибрирующим басом, который перекрыл даже гул турбин. Ему нравилась эта математика отчаяния. Он откинулся в кресле, болтая янтарную жидкость в стакане, и лед мелодично звякнул о стекло. — Одна минута за миллион? — переспросил он, приподнимая бровь. — Это самый грабительский курс обмена, который я слышал со времен дефолта девяносто восьмого. Чтобы купить час свободы, тебе придется разорить половину столов в «Venetian». Но мне нравится твой оптимизм. Он сделал глоток, не сводя глаз с лица Тэкчжу, которое уже начало бледнеть и расслабляться под действием химии. Зрачки агента расширились, поглощая радужку, превращая глаза в черные озера. — Я принимаю ставку, — кивнул Женя, ставя стакан на подлокотник. — Один миллион чистой прибыли — одна минута без цепи. Ты сможешь пойти в бар, в туалет или просто постоять у окна, делая вид, что мы не знакомы. Но есть условие обратной конвертации. Женя подался вперед, и его колено коснулось колена Тэкчжу под столиком. — Если ты проиграешь... если спустишь мои фишки... за каждый потерянный миллион ты будешь платить не временем, а натурой. Одна минута абсолютного, беспрекословного подчинения. Любой приказ. Здесь и сейчас. Прямо в зале, если я того захочу. Он увидел, как рука Тэкчжу, держащая стакан, дрогнула — трамадол начинал отключать моторику. Женя перехватил его запястье, удерживая стакан от падения, и медленно, аккуратно забрал его, допивая остатки виски за агента. Прямой, влажный поцелуй через стекло. — Но сейчас, Анатолий, торги закрыты, — произнес он мягко, наблюдая, как веки Тэкчжу тяжелеют. — Твои «чемпионские» таблетки уже выключают свет в твоем чердаке. Твой язык заплетается. Ты не сбежишь до полуночи не потому, что я держу цепь, а потому, что твои ноги сейчас станут ватными. Женя встал, натянув цепь, и обошел столик. Он нажал кнопку на подлокотнике кресла Тэкчжу, и спинка плавно поехала назад, превращая сиденье в подобие кровати. — Спи, — приказал он, наклоняясь и укрывая Тэкчжу пледом из кашемира. — Копи ярость. Копи блеф. Когда мы приземлимся, я разбужу тебя уколом адреналина, если понадобится. А пока... пусть тебе приснится, как ты выигрываешь у меня свою свободу. Это единственный способ получить ее бесплатно. Он сел обратно в свое кресло, достал планшет и снова погрузился в графики, время от времени бросая взгляд на спящего напротив «мужа», чья рука в черном ортезе безвольно покоилась на груди, а цепь змейкой уходила под кресло Жени. Игра началась, но колода была крапленой еще до взлета. Сон оказался не спасением, а коротким замыканием. Он выключил сознание, но не перезагрузил систему. Тэкчжу вынырнул из черноты от резкого толчка — шасси коснулись бетона, и реверс турбин вдавил тело в ремни безопасности, вызывая приступ тошноты. Химия в крови сменила агрегатное состояние: из мягкого ватного одеяла она превратилась в тяжелый, свинцовый шлем, давящий на виски. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби. — Доброе утро, Анатолий, — голос Жени прозвучал над ухом, свежий, бодрый, раздражающе живой. — Мы в тропиках. Тэкчжу с трудом разлепил глаза. Иллюминаторы запотели снаружи — разница температур между кондиционированным салоном и влажной жарой Макао давала о себе знать. Он попытался пошевелить рукой и тут же почувствовал знакомое натяжение. Цепь была на месте. — Условия... — прохрипел он, когда они уже спускались по трапу в душную, пахнущую морем и керосином ночь. Влажность мгновенно осела на коже липкой пленкой, заставив дорогую ткань костюма Tom Ford стать тяжелее. — ...я помню условия. Миллион за минуту. Или позор за проигрыш. Черный «Maybach» ждал их прямо у трапа. Женя втолкнул Тэкчжу в прохладное нутро автомобиля, и они рванули сквозь ночь к сияющему зареву на горизонте. Макао не спал. Он пульсировал неоном, золотом и алчностью. Огромные казино возвышались над водой, как храмы неизвестным, жестоким богам. Когда машина затормозила у главного входа в «Venetian», Тэкчжу уже успел собрать себя заново. Трамадол притупил боль в плече, оставив лишь фоновое гудение, а виски растворился в адреналине. Он посмотрел на Женю, который поправлял манжеты, скрывая наручник под рукавом пиджака. Их руки были скованы, но длины цепи хватало, чтобы это выглядело как странная, эксцентричная близость, если они шли рядом. — Натура... — Тэкчжу криво усмехнулся, глядя на швейцара, открывающего дверь. — Ты рискуешь, Женя. Если я проиграю десять миллионов, тебе придется трахать меня прямо на столе для рулетки. Боюсь, охрана не оценит такой перформанс. Он вышел из машины, щурясь от вспышек камер и блеска огней. Воздух был пропитан деньгами и сигаретным дымом. — Веди, муж. — Тэкчжу расправил плечи, игнорируя прострел боли под ортезом. — Показывай мне этот аквариум. Я хочу посмотреть, кто здесь акула, а кто — корм. И дай мне фишки. Я чувствую, что сегодня удача любит идиотов и мертвецов. А я подхожу под обе категории. Женя не отреагировал на вспышки камер — он шел сквозь них, как ледокол, раскалывающий темную воду. Его рука, скованная с рукой Тэкчжу, лежала в кармане брюк, скрывая блеск металла, но натяжение цепи под тканью пиджаков создавало невидимую, жесткую связь. — Охрана в Макао, Ас, получает зарплату не за бдительность, а за избирательную слепоту, — ответил он, когда массивные двери казино распахнулись перед ними, впуская в кондиционированный рай. — Если я захочу разложить тебя на столе, они не только не вмешаются, но и предложат подушки под колени. Не переоценивай мораль этого города. Её здесь смыло в Южно-Китайское море еще в девяностых. Внутри «Venetian» царил вечный полдень. Искусственное небо над головой, каналы с гондолами и запах — смесь дорогого парфюма, озона и старых денег. Гул игровых автоматов и звон фишек создавали монотонный, гипнотический ритм. К ним тут же подплыл невысокий, безупречно одетый китаец с гарнитурой в ухе. — Мистер Богданов, — он поклонился так низко, что едва не коснулся лбом мраморного пола. — Рады видеть вас снова. Приватный зал «Дракон» готов. Шампанское уже во льду. Он скользнул быстрым, профессиональным взглядом по Тэкчжу, задержавшись на секунду на его лице и странной позе, продиктованной цепью, но тут же стер удивление. — Это мой партнер, мистер Волков, — представил Женя, не вынимая руки из кармана. — У него сегодня... сложный день. И он очень хочет испытать удачу. — Конечно. Прошу за мной. Они прошли сквозь толпу туристов в шортах и сланцах, направляясь в зону высоких лимитов. Женя чувствовал, как Тэкчжу шатается — химия и алкоголь делали его походку обманчиво расслабленной, но мышцы агента были напряжены. В приватном зале было тише. Зеленое сукно столов, тяжелые портьеры, приглушенный свет. За столом для крэпса (костей) стояло всего трое игроков — тучные мужчины в дорогих костюмах, окруженные эскортницами. Женя подвел Тэкчжу к столу. — Аквариум, говоришь? — он кивнул распорядителю зала. — Чен, кредит на имя Анатолия Волкова. Десять миллионов гонконгских долларов. Чен щелкнул пальцами, и перед Тэкчжу выросла башня из прямоугольных плакеток — самых дорогих фишек казино. Тяжелый, холодный пластик. Женя наклонился к уху Тэкчжу, обжигая его шепотом: — Вот твой стартовый капитал. Десять миллионов. Это ровно десять минут твоей свободы. Или десять минут моего абсолютного контроля. Он вынул руку из кармана, позволяя цепи звякнуть о край стола, намеренно демонстрируя их связь окружающим. Игроки скосили глаза, но промолчали. В VIP-залах видели и не такое. — Кости, — Женя кивнул дилеру. Тот протянул Тэкчжу два красных кубика на длинной палке. — Бери, — скомандовал Женя. — Ты сказал, что удача любит идиотов и мертвецов. Докажи, что ты подходишь под описание. Делай ставку. И помни: я ставлю на то, что ты проиграешь. Я хочу увидеть, как ты будешь платить. Тэкчжу смотрел на красные кубики в ладони дилера, как на два сгустка застывшей крови. В голове все еще шумел прибой от виски и трамадола, превращая окружающий мир в сюрреалистичную, слишком яркую декорацию. Башня из фишек — десять миллионов — возвышалась перед ним черным обелиском. Он чувствовал на себе взгляды. Тучные игроки перестали шептаться с девушками и теперь откровенно пялились на цепь, соединяющую их запястья. Это зрелище нарушало стерильную этику казино, вносило элемент грязной, подвальной реальности в мир бархата. Тэкчжу медленно протянул левую руку. Цепь с шорохов проползла по сукну, звенья глухо ударились о край стола. Он взял кубики. Они были легкими, обманчиво простыми. — Господа, — произнес он по-английски, чуть растягивая гласные, имитируя пьяную развязность "Анатолия". Он не смотрел на игроков, но обращался к ним. — Не пугайтесь цепи. Моя... супруга очень ревнива. Она боится, что я сбегу с выигрышем к кому-то помоложе. Он небрежно толкнул башню фишек. Половина стека — пять миллионов — с грохотом рухнула на поле «Pass Line». — Пять миллионов. На выигрыш. Дилер замер на секунду, глядя на Ченя. Тот едва заметно кивнул. Ставка принята. Тэкчжу повернулся к Жене. В его расширенных зрачках плескалось безумие, смешанное с холодным расчетом. Он поднял руку с зажатыми кубиками к лицу своего «мужа». Цепь натянулась, заставляя Женю невольно податься вперед. — Ты ставишь против меня, Женя? — прошептал он, и в этом имени прозвучала насмешка. — Глупо. Ты ведь сам создал этого монстра. А монстры всегда возвращаются к создателям. Тэкчжу не стал дуть на кости. Он просто встряхнул их в кулаке — раз, два, заставляя кости стучать друг о друга, как зубы от холода. А затем, резким, хлестким движением, выбросил их на зеленое поле. Кубики полетели, вращаясь, ударились о дальний борт стола с сухим, деревянным стуком и отскочили назад. Они замерли. Тишина в зале стала вакуумной. Пять и два. Семь. Натуральная. Выигрыш на первом броске. — Семь, — бесстрастно объявил дилер, придвигая к Тэкчжу гору фишек. Тэкчжу выдохнул, чувствуя, как адреналин пробивает наркотическую блокаду. Он медленно повернулся к Жене, и на его бледном лице расплылась кривая, торжествующая улыбка. — Пять миллионов чистой прибыли, — произнес он тихо, чтобы слышал только Богданов. — Это пять минут, Женя. Засекай время. Или ты хочешь удвоить ставку и рискнуть тем, что я куплю себе ночь в отдельном номере? Женя медленно, с театральной ленцой похлопал в ладоши. Три хлопкa. В тишине VIP-зала они прозвучали сухо, как удары хлыста. Он не выглядел расстроенным потерей денег казино — он выглядел как человек, который только что увидел, как его скаковая лошадь взяла первый барьер, не сломав ноги. — Браво, — произнес он, наклоняясь к уху Тэкчжу так близко, что его губы коснулись мочки. — Пять минут. Этого хватит, чтобы выкурить сигарету или дойти до туалета. Но не хватит, чтобы сбежать. Он выпрямился и окинул взглядом гору фишек, которую дилер сдвинул к Тэкчжу. Десять миллионов — начальная ставка плюс выигрыш. — Но ты ведь не остановишься, правда? — Женя улыбнулся, и эта улыбка была адресована не Тэкчжу, а остальным игрокам за столом, поддерживая легенду о «ревнивой супруге». — Мой муж очень азартен. Когда он чувствует вкус крови, его не остановить. Женя протянул свою правую руку, натягивая цепь, и его пальцы накрыли пальцы Тэкчжу, лежащие на сукне рядом с фишками. — Пять минут — это скучно, Анатолий. Это ничто. Ты хочешь ночь? Ты хочешь свободу? Тогда не будь мелочным. Он жестко сжал руку Тэкчжу и толкнул её вперед. Вся гора фишек — все десять миллионов — с грохотом поехала на поле. — Олл-ин, — объявил Женя дилеру, глядя в глаза Тэкчжу. — Он ставит всё. И выигрыш, и тело. Толпа ахнула. Чен, распорядитель, на секунду потерял свою невозмутимость. Это была ставка, на которую можно было купить небольшой остров в Тихом океане. Женя снова наклонился к Тэкчжу, переходя на русский шепот, пропитанный ядом и обещанием: — Теперь ставка — двадцать минут свободы. Или... — он скользнул взглядом по напряженной фигуре агента, — ...или, если выпадет двойка, тройка или двенадцать, ты проигрываешь. И тогда ты отрабатываешь долг прямо здесь. Под столом. Пока я буду пить шампанское и обсуждать погоду с этими джентльменами. Он отпустил руку Тэкчжу, позволяя цепи со звоном упасть на сукно. — Кидай, Ас. Докажи мне, что ты любимчик фортуны. Но учти: кости не умеют блефовать. Если выпадет «Craps»... я заставлю тебя пожалеть, что ты не умер во Владивостоке. Тэкчжу посмотрел на груду фишек, которую его рука, ведомая чужой волей, только что толкнула в центр стола. Десять миллионов. Абстрактная сумма для человека, чья жизнь еще утром стоила меньше патрона. Но угроза, прозвучавшая шепотом, была конкретной, осязаемой и тошнотворной. «Под столом». Он представил этот бархатный мрак, запах чужих ботинок, унизительную тесноту и тяжелую руку Жени на своем затылке, пока вокруг будут звенеть бокалы и сыпаться ставки. Желудок скрутило спазмом, пробившим даже блокаду трамадола. Это был страх — животный, липкий, но тут же на смену ему пришла холодная, звенящая ярость. Если Женя хотел превратить его в шлюху на глазах у элиты азиатского криминала, Тэкчжу сделает так, что это будет самое дорогое шоу в их жизни. Он медленно повернул голову к Жене. В расширенных зрачках агента отражались огни люстры, превращаясь в крошечные ядерные взрывы. — Ты блефуешь, дорогой, — произнес он громко, на английском, чтобы каждое слово долетело до ушей заинтригованных зрителей. — Ты говоришь о наказании, но твои глаза говорят о том, что ты молишься о моем проигрыше. Тебе не нужны деньги. Тебе нужно шоу. Тэкчжу взял кубики. На этот раз они показались ему тяжелыми, налитыми свинцом. Он подбросил их на ладони, чувствуя, как грань впивается в кожу. — Господа, — он обвел мутным, но горящим взглядом присутствующих, — мой муж поставил наше будущее на кон. Он утверждает, что я приношу удачу только в постели. Давайте проверим, работает ли моя магия вертикально. Он наклонился к Жене, натягивая цепь до предела, так, что манжета русского задралась, обнажая сталь наручника. Лицо Тэкчжу оказалось в сантиметре от лица Богданова. — Если выпадет «Craps», Женя, — прошептал он по-русски, и его дыхание, пахнущее виски, обожгло кожу, — я сделаю это. Я опущусь под стол. Но я откушу тебе член. И тогда ты будешь объяснять этим джентльменам, почему твой «Анатолий» выплевывает твое достоинство на ковер за десять тысяч долларов за квадратный метр. Тэкчжу резко выпрямился, не давая Жене времени на ответ. В этом движении было что-то от отчаяния смертника, срывающего чеку. Он не стал трясти кости долго. Он просто швырнул их — зло, с силой, словно бросал камень в лицо своему мучителю. Красные кубики пролетели над зеленым полем, вращаясь в безумном танце. Удар о борт. Отскок. Один кубик закрутился волчком и замер. Шесть. Второй кубик ударился о стопку фишек, подпрыгнул, перевернулся и лег рядом. Пять. — Одиннадцать! — выкрикнул дилер, и его голос сорвался от возбуждения. — Победитель! Толпа взорвалась. Кто-то захлопал, кто-то присвистнул. Чен, сохраняя профессиональную маску, пододвинул к Тэкчжу гору фишек, которая теперь удвоилась. Двадцать миллионов. Сумма, на которую можно было купить свободу, жизнь и новую личность, но которая здесь и сейчас означала лишь одно — время. Тэкчжу стоял, тяжело дыша, опираясь здоровой рукой о край стола. Колени дрожали — не от страха, а от того, что адреналин начал отступать, возвращая власть наркотическому опьянению. Он медленно повернулся к Жене, который сидел абсолютно неподвижно, глядя на выпавшие кости с нечитаемым выражением лица. — Двадцать пять минут, — хрипло констатировал Тэкчжу. — Плюс пять за прошлый раз. Итого полчаса. Полчаса без тебя, без этой цепи и без твоего голоса в моей голове. Он протянул руку с наручником к Жене, требовательно тряхнув запястьем. Звон цепи прорезал шум оваций. — Ключ, Богданов. Или ты, как всегда, нарушишь слово, когда игра пошла не по твоему сценарию? Отстегивай. Я иду в бар. И если ты пошлешь за мной охрану... считай, что сделка расторгнута, и я начну кричать о том, кто ты на самом деле, пока меня не вырубят. Тэкчжу смотрел на него сверху вниз, и в этот момент он не был ни «Анатолием», ни сломленной куклой. Он был игроком, который только что сорвал банк, поставив на зеро собственную жизнь. — Ну же. Давай сюда ключ. Мой виски греется. Женя смотрел на него снизу вверх — он всё ещё сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, в то время как Тэкчжу возвышался над ним, дрожащий от напряжения и наркотического коктейля. В глазах русского не было страха перед угрозой кастрации. Там плескалось темное, густое восхищение, смешанное с холодным расчетом игрока, который только что увидел, как его ставка сыграла самым неожиданным образом. Он медленно поднялся. Его высокая фигура в безупречном костюме закрыла Тэкчжу от зала, создавая интимный кокон посреди шума и блеска. Женя протянул руку и коснулся пальцем мокрого лба Тэкчжу, стирая бисеринку пота. — Откусить... — повторил он тихо, смакуя слово. — Это было бы радикальной формой контрацепции, Ас. И очень грязной. Но я ценю твою страсть. Ты готов калечить, чтобы не быть униженным. Это... возбуждает. Женя опустил руку в карман жилета. Медленно. Демонстративно. Он достал маленький, изящный ключ. — Двадцать миллионов. Плюс пять. Полчаса, — он кивнул, подтверждая математику. — Я держу слово. В отличие от большинства людей в этом зале, моя валюта — не фишки, а репутация. Он перехватил запястье Тэкчжу — жестко, властно, напоминая, кому принадлежит эта рука. Щелк. Замок открылся. Тяжесть металла исчезла с запястья Тэкчжу, оставив после себя лишь красную, вдавленную полосу на коже и фантомное ощущение оков. Женя смотал цепь, убирая её в карман, словно ядовитую змею, которая пока не нужна. — Ты свободен, — произнес он громко, чтобы слышал Чен и остальные. — Мой муж хочет выпить в одиночестве. Он заслужил. Женя наклонился к самому уху Тэкчжу, и его голос упал до шепота, который резал больнее ножа: — У тебя тридцать минут. Таймер пошел. Но послушай меня внимательно, «Анатолий». Ты под трамадолом и виски. Твоя координация нарушена. Твое плечо держится на честном слове и моем ортезе. У тебя нет паспорта, нет денег — фишки останутся на столе, это выигрыш семьи, — он усмехнулся. — И у тебя нет выхода. Он развернул Тэкчжу за плечи в сторону бара, который сиял золотом в глубине зала. — Охрана на дверях. Камеры везде. Если ты попытаешься выйти из казино — тебя остановят. Если ты заговоришь с кем-то и попросишь помощи — тебя примут за пьяного сумасшедшего. Так что иди. Пей свой виски. Смотри на шлюх. Дыши воздухом, который ты купил по курсу миллион за минуту. Женя слегка подтолкнул его в спину — унизительно, как провинившегося школьника. — И не забывай оглядываться. Я буду здесь. Пить шампанское и смотреть на часы. Ровно через тридцать минут ты вернешься к моей ноге. Или я приду за тобой, и тогда мы проверим твою теорию о том, кто здесь акула. Он сел обратно за стол, вальяжно закинув ногу на ногу, и жестом подозвал дилера. — Шампанского. И обменяйте эти фишки. Мой муж сегодня сорвал куш, но ему вредно носить тяжести. Тэкчжу остался стоять один, без цепи, но с ощущением, что прицел снайперской винтовки все еще жжет ему спину. Путь к бару был открыт. Путь в никуда. Первые шаги без цепи дались труднее, чем он ожидал. Центр тяжести сместился. Тело, привыкшее за последние сутки компенсировать натяжение металла и вес чужой руки, потеряло точку опоры. Тэкчжу качнуло, и он едва не задел плечом проходящего мимо официанта с подносом. «Пьяный сумасшедший», — пронеслось в голове. Женя знал, что говорил. Со стороны он наверняка выглядел именно так: одурманенный, в дорогом, но сидящем как на вешалке костюме, с нескоординированными движениями и пустым, остекленевшим взглядом. Он не стал оглядываться. Спина горела, словно Женя выжигал на ней клеймо лазером. Тэкчжу добрался до барной стойки как потерпевший кораблекрушение до берега — упал грудью на прохладный мрамор, вцепившись в край здоровой рукой, чтобы мир перестал вращаться. — Виски, — выдохнул он бармену, не поднимая головы. — Двойной. И воды. Ледяной воды. — Ваш счет, сэр? — вежливо, но с ноткой подозрения спросил бармен, окинув взглядом его состояние. Тэкчжу поднял голову. Его губы искривились в ухмылке «Анатолия» — злой, высокомерной маске, которая приросла к лицу. — На счет вон того джентльмена, — он небрежно махнул рукой за спину, не оборачиваясь, в сторону стола, где сидел Женя. — Моего мужа. И запиши туда же бутылку самого дорогого шампанского для... — он обвел мутным взглядом зал и ткнул пальцем в сторону одинокой женщины в красном платье у соседней стойки. — ...для вон той леди. Скажи, комплимент от счастливчика, который только что сбежал с каторги. Бармен кивнул и отошел. Тэкчжу жадно, до ломоты в зубах, выпил воду. Это немного прояснило сознание, смывая вкус трамадола. Затем он взял стакан с виски. Янтарная жидкость качнулась. Он смотрел на свое отражение в зеркальной стене бара. Анатолий Волков. Красные глаза, мертвенная бледность, идеально уложенные волосы и костюм за несколько тысяч долларов. Он выглядел как живой труп на празднике жизни. Тэкчжу сделал глоток, чувствуя, как тепло расходится по венам. Тридцать минут. У него не было плана побега — Женя перекрыл все выходы. Но у него была возможность добыть информацию. Или оружие. Его взгляд упал на стойку. В корзинке лежали фирменные спички казино «Venetian». Картонные коробки с золотым тиснением. Огонь. Женя любил огонь. Тэкчжу, скрывая движение за бокалом, смахнул коробок в карман брюк. Маленькая, ничтожная кража. Но это был его первый личный предмет за неделю. Он развернулся, опираясь спиной о стойку, и поднял стакан, глядя поверх голов. Он не искал взгляда Жени. Он демонстративно смотрел сквозь него, на входные двери, где стояли массивные охранники. Он изучал периметр. Считал камеры. Искал слепые зоны. — Ваше здоровье, — прошептал он в пустоту, салютуя камерам наблюдения. — Записывайте. Это досье вам пригодится, когда здесь все взлетит на воздух. Бармен, профессионал с каменным лицом, на секунду замер, встретившись взглядом с Женей через весь зал. Это была немая сцена субординации: кто платит, тот и заказывает музыку. Женя, заметив вопросительный взгляд сотрудника, лениво кивнул, и уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Он разрешал этот маленький бунт. Покупка шампанского для незнакомки за его счет была именно тем видом дерзости, который его развлекал. Получив «добро», бармен тут же потерял интерес к моральному облику клиента и занялся заказом. Через минуту к стойке, цокая высокими каблуками, подошла женщина в красном. Она была старше, чем казалась издалека — в уголках глаз затаилась усталость, скрытая под слоем дорогого тонального крема, а в движениях сквозила хищная грация опытной охотницы за удачей. — Щедрый жест для беглеца, — произнесла она по-английски с легким французским акцентом, ставя бокал на стойку рядом с локтем Тэкчжу. Она не спрашивала разрешения, она вторгалась в его личное пространство, окутывая его облаком тяжелого, сладкого парфюма, который смешался с запахом виски. — Ваш «муж» выглядит так, словно готов купить этот бар целиком, лишь бы вы не пили в одиночестве. Он не сводит с вас глаз. Тэкчжу скосил глаза. Женя действительно смотрел. Он поднял свой бокал с шампанским в издевательском салюте, поймав взгляд Тэкчжу в зеркале бара. Дистанционный контроль. — Он не покупает бар, — ответил Тэкчжу, поворачиваясь к женщине. Его язык слегка заплетался, но он компенсировал это обаянием распадающегося на части аристократа. — Он покупает мое терпение. Дорогая валюта. Он потянулся к вазочке с фруктами, стоящей перед женщиной — там, среди долек лайма и вишен, торчали длинные, острые металлические шпажки для коктейлей. Маленькие стилеты для оливок. — Вы выглядите как человек, который знает все входы и выходы в этом аквариуме, мадам, — Тэкчжу взял одну вишню за шпажку, поднес ко рту, сорвал зубами ягоду, но металлическую иглу не выкинул. Он незаметно, прикрыв движение ладонью, скользнул ею в рукав пиджака, туда, где манжета плотно облегала запястье. Оружие номер два. — Скажите, где здесь служебный выход? Мне нужно... проветриться. Вдали от кондиционеров и любящих мужей. Женщина рассмеялась, запрокинув голову. Её смех был звонким, но холодным, как звон монет. — О, милый. В «Venetian» нет выходов. Это лабиринт, построенный так, чтобы вы теряли ориентацию, время и деньги. Служебные выходы охраняются лучше, чем хранилище. — Она наклонилась ближе, и её рука с идеальным маникюром коснулась лацкана его пиджака, прямо над больным плечом. Тэкчжу подавил желание отшатнуться. — Если вы хотите исчезнуть... вам нужно подняться в номера. Там есть балконы. Но падать оттуда высоко. Она вдруг стала серьезной, глядя в его расширенные, черные зрачки. — Вы дрожите, — тихо заметила она, убирая руку. — И вы не пьяны. Вы... Договорить она не успела. Тэкчжу увидел в зеркале, как Женя демонстративно постучал пальцем по циферблату своих часов, а затем показал один палец. Одна минута до конца. — Я просто очень азартен, — оборвал её Тэкчжу, допивая виски одним глотком. Стакан со стуком опустился на мрамор. — Спасибо за компанию, мадам. Но мой таймер истекает. Он оттолкнулся от стойки. Ноги были тяжелыми, пол качался, как палуба, но в рукаве холодила кожу острая сталь шпажки, а в кармане грел ногу коробок спичек. Арсенал нищего против империи. Тэкчжу двинулся обратно к столу, чувствуя на себе взгляд Жени. Каждый шаг давался с усилием, словно он шел против штормового ветра. Когда он подошел к столу, Женя уже держал цепь в руках, поигрывая звеньями. — Двадцать девять минут и сорок секунд, — констатировал Богданов, глядя на пустой стакан в руке Тэкчжу, который тот так и не выпустил. — Ты пунктуален, Анатолий. Это похвально. Надеюсь, ты успел насладиться вкусом свободы? Или он оказался слишком горьким без денег? Женя протянул руку ладонью вверх, ожидая, что Тэкчжу сам вложит в неё свое запястье. — Давай руку. Золушка вернулась с бала, и карета снова превращается в тыкву. А ты — в мою собственность. Стакан с глухим, тяжелым стуком опустился на зеленое сукно стола, прямо рядом с башней из фишек, которая все еще возвышалась памятником его сюрреалистичной удаче. Тэкчжу смотрел на раскрытую ладонь Жени не как на руку человека, а как на зев капканa, который, однажды захлопнувшись, уже никогда не выпустит добычу целой. В рукаве, царапая кожу при каждом движении, холодной, инородной тяжестью лежала металлическая шпажка — его единственный, жалкий, но смертоносный секрет. Эта тонкая игла сейчас была важнее миллионов на столе; она была якорем, удерживающим его рассудок от окончательного растворения в химии и покорности. — Свобода на вкус как дешевый лед, который тает слишком быстро, — произнес он, и его голос, хриплый от виски и сдерживаемой ярости, прорезал кондиционированную тишину приватного зала. — И она оставляет после себя жажду, которую ты не способен утолить, Женя. Даже если скупишь весь алкоголь в Макао. Он медленно, с демонстративной, почти ленивой покорностью протянул левую руку. Это был жест не поражения, а стратегического отступления. Тэкчжу знал: сцена в баре была лишь разведкой, а настоящая битва начнется за закрытыми дверями пентхауса. Он позволил своему запястью лечь в ладонь Жени, ощущая сухую, горячую кожу русского. Контраст температур был резким, почти болезненным. Щелк. Звук закрывающегося замка наручников прозвучал громче, чем шум игровых автоматов в общем зале. Это был звук затвора, звук приговора, звук возвращения в статус вещи. Цепь снова натянулась, соединяя их, восстанавливая замкнутый контур их патологической экосистемы. Тучный игрок справа, жевавший незажженную сигару, с сальным интересом уставился на их руки, и Тэкчжу, перехватив этот взгляд, криво усмехнулся. — Не завидуйте, — бросил он мужчине, кивая на цепь. — Мой муж страдает клептофобией. Он боится, что меня украдут. Хотя, глядя на меня сейчас... — он обвел взглядом свой помятый вид, — ...я бы сказал, что это актив с высокой степенью амортизации. Женя не стал одергивать его. Напротив, он сжал руку Тэкчжу чуть крепче, по-хозяйски, и другой рукой сгреб фишки — двадцать миллионов — пододвигая их к Чену. — Обналичить. И перевести на мой депозит. А шампанское... — он посмотрел на нетронутую бутылку, которую принес официант. — Отправьте в номер. Мой муж устал. Ему нужен постельный режим и смена декораций. Путь к лифтам превратился в пытку. Наркотическое опьянение накатывало волнами, искажая перспективу. Пол под ногами Тэкчжу то вздымался, то проваливался, узоры на коврах начинали шевелиться, как змеи. Он держался прямо только благодаря силе воли и натяжению цепи, которая служила своеобразным поводырем. Женя шел рядом — монолитный, уверенный, его шаг был размеренным, и Тэкчжу приходилось подстраиваться, чтобы не быть втянутым волоком. В кабине лифта, обитой золотом и зеркалами, они остались одни. Двери закрылись, отсекая шум казино, и наступила ватная, звенящая тишина. Гравитация вдавила их в пол, когда скоростной лифт рванул вверх, к шпилю башни. Тэкчжу прислонился спиной к холодному зеркалу, чувствуя, как испарина выступает на лбу. Отражения множили их фигуры до бесконечности: армия Женей и армия сломленных Тэкчжу, уходящая в зазеркалье. — Ты дрожишь, — заметил Женя, не глядя на него, а изучая свое отражение. — Трамадол или страх? — Предвкушение, — соврал Тэкчжу, прижимая локоть к боку, чтобы шпажка не выпала из рукава. — Я гадаю, какой еще круг ада ты приготовил на десерт. Ты ведь не просто так потащил меня наверх. Ты хочешь отпраздновать победу. — Победу? — Женя повернулся к нему, когда лифт звякнул, останавливаясь на этаже пентхаусов. — Нет, Анатолий. Победа — это скучно. Это точка в конце предложения. А я предпочитаю многоточия. Мы идем наверх не праздновать. Мы идем проверять твою легенду на прочность. Двери разъехались, открывая вид на холл, утопающий в белом мраморе и орхидеях. Женя шагнул первым, дернув цепь, и Тэкчжу, пошатнувшись, последовал за ним. — И кстати, — бросил Женя через плечо, пока открывал массивную дверь номера магнитной картой. — Та женщина в баре... Она профессиональная наводчица. Если бы ты задержался с ней еще на минуту, ты бы проснулся в переулке без почки. Так что скажи мне спасибо. Я берегу твой ливер для более изысканных целей. Он толкнул дверь, и они вошли в огромное пространство пентхауса, где одна стена была полностью стеклянной, открывая панораму на ночной, сверкающий Макао. Город грехов лежал у их ног, но воздух здесь, внутри, был спертым от напряжения. Женя отстегнул свой конец цепи, но не отпустил Тэкчжу. Он защелкнул карабин на ручке тяжелого, антикварного комода у входа. — Ванная справа. Спальня прямо. Раздевайся, — скомандовал он, снимая пиджак и бросая его на кресло. — И выверни карманы. Я хочу убедиться, что ты не притащил с собой сувениры из «аквариума». Сердце Тэкчжу пропустило удар. Коробок спичек жег бедро сквозь ткань брюк, а шпажка в рукаве казалась раскаленной арматурой. Обыск. Конечно. Это было неизбежно. Он замер, глядя на спину Жени, который расстегивал запонки. Времени на раздумья не было. Ему нужно было либо сбросить "груз", либо использовать его прямо сейчас. Но атаковать Женю с одной шпажкой против его подготовки и титановой руки было самоубийством. — Ты параноик, — протянул Тэкчжу, стараясь, чтобы голос звучал лениво и устало. Он начал медленно, одной рукой расстегивать пуговицы пиджака, лихорадочно соображая. — Какие сувениры? Салфетки? Или ты думаешь, я украл пепельницу? Он снял пиджак, удерживая его так, чтобы рукав висел вертикально вниз, и, воспользовавшись моментом, когда Женя отвернулся к мини-бару, позволил шпажке выскользнуть из рукава в свою ладонь, тут же зажимая её между пальцами и тканью пиджака. — Лови, — он швырнул пиджак, вместе со спрятанной в нем шпажкой, в сторону кресла, где уже лежал пиджак Жени. Ткань тяжело шлепнулась сверху. Металл не звякнул — бархат заглушил звук. Оставались спички. Тэкчжу начал расстегивать брюки, глядя на Женю выжидающе. — А трусы тоже снимать? Или оставишь мне хоть каплю загадочности для первой брачной ночи? Женя прошел к мини-бару, не удостоив брошенный пиджак даже взглядом. Звук упавшей ткани был мягким, глухим — бархат и ковер поглотили звон металла, если он и был. Богданов достал бутылку воды «Voss», открутил крышку и сделал глоток, наблюдая за Тэкчжу поверх горлышка. Его взгляд был клиническим, лишенным вожделения. Так смотрят на лошадь перед покупкой, проверяя сухожилия. — Загадочность — это удел шлюх, которые пытаются набить цену, скрывая целлюлит, — произнес он, ставя воду на стойку. — А я владелец контрольного пакета акций твоего тела. Я знаю карту твоих шрамов лучше, чем ты сам. Трусы тоже. Снимай всё. Я хочу видеть, что ты не прячешь там карту памяти или ампулу с цианидом. Он обошел барную стойку и приблизился, пока Тэкчжу возился с ремнем. Одной рукой это было действительно сложно, особенно когда пальцы левой руки всё еще плохо слушались после «узла» в кабинете. Тэкчжу воспользовался этой неуклюжестью. Он изобразил пьяное покачивание, чуть согнулся, словно его мутило, и в этом хаосе движений, под прикрытием полы белоснежной рубашки, которая всё еще была на нем, его пальцы нырнули в карман брюк. Коробок спичек был маленьким, картонным, теплым. Тэкчжу зажал его в кулаке, влажном от пота. — Ты скучный, Женя, — пробормотал он, расстегивая молнию и позволяя брюкам упасть к лодыжкам. — Паранойя убивает либидо. В момент, когда брюки пошли вниз, Тэкчжу сделал рискованное движение. Он завел руку за спину, якобы чтобы опереться о комод и удержать равновесие, но на самом деле — чтобы сунуть коробок за резинку трусов, со стороны поясницы, прямо под рубашку. Картон царапнул кожу. Резинка прижала коробок к телу. Это было ненадежно, заметно при ощупывании, но визуально рубашка скрывала выпуклость. Он выпрямился, перешагивая через «Tom Ford» стоимостью в две тысячи долларов, лежащий кучей на полу. — Доволен? — Тэкчжу развел руками, стоя в одних боксерах, рубашке и ортезе. — Или мне нужно присесть и покашлять? Женя подошел вплотную. Он носком ботинка поддел брюки Тэкчжу, подбросил их в воздух и ловко поймал рукой. Тэкчжу перестал дышать. Женя, не отрывая взгляда от лица агента, прощупал карманы брюк. Быстро. Профессионально. Пусто. Он отбросил брюки в сторону, туда же, где валялся пиджак. Куча дорогого тряпья росла. — Приседать будем позже, если будешь плохо себя вести, — сказал Женя, подходя еще ближе. Он взялся за край рубашки Тэкчжу. — Руки вверх. Тэкчжу, холодея, поднял руки. Коробок спичек жег поясницу. Если Женя сейчас заставит снять трусы... игра окончена. Женя расстегнул рубашку снизу вверх, обнажая торс, стянутый черным каркасом ортеза. Он стянул ткань с плеч, бросив её на пол. Теперь Тэкчжу стоял почти нагой, в одном белье и медицинской конструкции. Богданов провел ладонями по бокам Тэкчжу, спускаясь от ребер к бедрам. Его пальцы скользнули по резинке боксеров... спереди. И по бокам. Сердце Тэкчжу ударилось о ребра так сильно, что, казалось, этот звук эхом разнесся по пентхаусу. Рука Жени двинулась к спине. Тэкчжу инстинктивно дернулся, шипя от боли, якобы от резкого движения в плече. — Осторожнее, мясник! — выплюнул он, отшатываясь назад, к комоду, прижимаясь к нему поясницей. Тем самым местом, где был спрятан коробок. — У меня там гематома размером с твое эго. Не трогай. Женя замер. Его рука зависла в сантиметре от тела Тэкчжу. Он посмотрел в глаза агента — в расширенные зрачки, в которых плескалась паника, замаскированная под боль. — Гематома... — медленно произнес он. — Странно. Я помню синяки на ребрах, но спина была чистой. Он подался вперед, вжимая Тэкчжу в комод своим телом, блокируя его. — Повернись. Покажи мне. Я врач-любитель, забыл? Я хочу оценить масштаб трагедии. Его голос был тихим, вкрадчивым, не предвещающим ничего хорошего. Он не поверил. Комод впился в позвоночник острым деревянным ребром, и коробок спичек, зажатый между кожей и тканью, сплющился, врезаясь углом в поясницу. Боль была отрезвляющей, резкой, но спасительной. Она давала точку концентрации в плывущем сознании. Тэкчжу знал: если он повернется, Женя увидит не гематому, а прямоугольный контур под тонкой резинкой белья. И тогда спички станут последним, что он держал в руках перед тем, как ему сломают пальцы. — Врач-любитель... — выдохнул он, глядя в ледяные глаза напротив. Дистанция была нулевой. Женя нависал скалой, перекрывая кислород. — Ты не лечишь, Богданов. Ты вскрываешь. Вместо того чтобы оттолкнуться или попытаться сбежать, Тэкчжу сделал единственное, что могло сбить прицел хищника — он пошел в атаку. Резко, используя инерцию своего пьяного тела, он выбросил здоровую руку вперед, хватая Женю за шею, и с силой, граничащей с отчаянием, дернул его на себя. Их тела столкнулись. Тэкчжу вжался пахом в бедро Жени, не оставляя ни миллиметра пространства, и одновременно впился в его губы поцелуем — грубым, мокрым, пахнущим виски и провокацией. Это была не страсть. Это был отвлекающий маневр, брошенная дымовая шашка. Он кусал губы Жени, проникал языком в рот, стараясь перегрузить сенсорику противника, заставить его думать не о спине, а о том, что происходит спереди. В это же время Тэкчжу изогнулся, вдавливая поясницу в комод еще сильнее, чтобы коробок случайно не выскользнул вниз, по ноге. — Смотри сюда! — прохрипел он, разрывая поцелуй, но не отпуская шею Жени. Их лица были так близко, что ресницы почти соприкасались. — Ты хотел видеть «гематому»? Вот она. — Он ткнул пальцем себя в грудь, туда, где под ортезом билось сердце. — Или тебе мало того, что ты уже сделал? Ты хочешь найти каждый синяк, чтобы поставить на нем автограф? Тэкчжу тяжело дышал, его зрачки были огромными, черными дырами. — Я не повернусь к тебе спиной, Женя. Не сегодня. Ты слишком любишь бить в спину. Хочешь меня осмотреть? Осматривай так. Лицом к лицу. Если у тебя хватит смелости смотреть в глаза тому, кого ты уничтожаешь. Он специально провоцировал, переводил стрелки с физического осмотра на психологическую дуэль, надеясь, что эго Жени окажется уязвимее, чем его паранойя. Поцелуй был похож на удар кастетом — резкий, грязный, отчаянный. Женя не отшатнулся. Он принял этот удар, как принимают вызов на дуэль. Его руки, вместо того чтобы продолжить обыск, взлетели вверх: одна жестко зафиксировала затылок Тэкчжу, не давая разорвать контакт, а вторая, здоровая и горячая, сжала горло — не чтобы задушить, а чтобы контролировать поток воздуха. Он пил эту агрессию, смешанную с виски, как вампир. Женя ответил на поцелуй с подавляющей, тяжелой властностью, кусая нижнюю губу Тэкчжу до крови, превращая отвлекающий маневр в акт карательной близости. Его тело вжало Тэкчжу в комод с такой силой, что деревянная кромка должна была оставить синяк на позвоночнике, а спрятанный коробок спичек — врезаться в кожу до боли. Секунды растянулись в пульсирующую вечность. Женя наконец оторвался от губ Тэкчжу, но не отстранился. Их лбы соприкасались. Богданов дышал тяжело, его зрачки расширились, затопив радужку чернилами возбуждения. Он проглотил наживку. Агрессия действительно сбила настройки его паранойи, переключив их на более примитивные инстинкты. — Смелость... — прорычал он, и его голос вибрировал в грудной клетке, передаваясь телу Тэкчжу. — Ты торгуешься даже голым, прижатым к стене. Удивительная живучесть. Он провел большим пальцем по мокрой от слюны и виски губе Тэкчжу, размазывая влагу. — Хорошо. Я посмотрю тебе в глаза. Я буду смотреть в них, пока ты не начнешь молить о пощаде. Женя убрал руку с горла агента, но тут же перехватил его за бицепс здоровой руки, рывком отрывая от спасительного комода. — В душ. Спина подождет. Сначала мы смоем с тебя этот запах казино и страха. Он потащил Тэкчжу в сторону ванной комнаты, не давая времени на передышку или маневр. Ванная в пентхаусе была произведением искусства из черного камня и стекла. Огромная душевая кабина без поддона, система «тропический ливень» под потолком и, что самое опасное, — абсолютная прозрачность. Спрятать что-либо здесь было невозможно. Женя толкнул Тэкчжу внутрь кабины, на холодный, ребристый пол. — Снимай трусы, — скомандовал он, включая воду. Поток с шумом обрушился сверху. Сначала ледяной, потом теплеющий. Вода начала заливать пол, брызги летели во все стороны. — Или ты хочешь, чтобы я срезал их с тебя? — Женя стоял в дверном проеме, сухой и одетый, наблюдая за тем, как вода начинает пропитывать единственную оставшуюся на Тэкчжу одежду. — У тебя три секунды, Анатолий. Раз. Коробок спичек за спиной был в смертельной опасности. Вода — главный враг картона и серы. Если трусы намокнут, спички станут бесполезным мусором. Если он снимет трусы — тайник будет раскрыт. Цугцванг. — Два, — произнес Женя, делая шаг внутрь кабины, прямо под струи, не заботясь о своих брюках и рубашке. В его руке блеснуло что-то маленькое и металлическое. Не нож. Ключ от наручников. Он явно собирался пристегнуть Тэкчжу к поручню душа, чтобы вымыть его как следует.